Сердце колотится где-то в горле, когда я крадусь по коридору к мастерской. Брать чужое без спроса нехорошо, но что поделать? Я совсем не представляю, есть ли у Насти свои деньги и где купить все необходимое для работы. Уверена, мне кисти и краски нужны больше, чем Сергею. А потом, как-нибудь, я все ему компенсирую.

В доме тихо. Где-то вдалеке слышны голоса — кажется, Елена Петровна всё ещё не отошла от разговора в гостиной и теперь вымещает раздражение на прислуге. Мне бы её заботы.

Мастерская встречает меня запахом масла, скипидара и ещё чем-то неуловимо знакомым, почти родным. Здесь пахнет моим миром. Тем, который я потеряла. И если закрыть глаза, то можно представить, что я дом. Но это не так, и от осознания на мгновение так остро щемит в груди…

Но ныть некогда.

Я оглядываюсь. На столе, слава богу, еще остались краски. В голове вспыхивает смутное воспоминание о том, как Константин ругал Сергея за то, что тот заказал из-за границы дорогие краски в металлических трубах. По-нашему тюбиках. Сергей же жаловался, что брат ничего не понимает, и в другой упаковке краски быстро пересохнут.

Анастасия тогда была на стороне мужа. А мне, наоборот, это все на руку. Только с подобными красками я смогу выйти на пленер. Правда, «позаимствовать» их незаметно будет сложно.

В углу стола вижу несколько чистых холстов небольшого формата, на подрамниках. Наверное, для этюдов. Идеально.

Пальцы сами тянутся к кистям. Трогаю упругий ворс, провожу подушечкой по деревянной ручке, и по телу разливается такое знакомое, почти забытое тепло. Как же я скучала по этому чувству.

Но нет, «позаимствую» это все я потом. Обязательно. Если, конечно, не найду способ купить самой.

А сейчас мне требуется другое. Проверяю ящики и нахожу нужное. Быстро забираю пачку листов. Взгляд цепляется за черный толстый стержень — итальянский карандаш, беру и его. И специальный металлический держатель.

Здесь же нахожу сухие белила, которые похожи на мел, щетинную кисть…

Копаюсь долго, и потому не сразу обращаю внимание на приближающиеся шаги и голоса. Когда спохватываюсь, воровато прижимаю все позаимствованное к груди и крадусь к двери.

Прислушиваюсь. Шаги приближаются, а я задерживаю дыхание.

В этот раз мне везет: кто-то проходит мимо мастерской, звук шагов все удаляется. Не испытывая больше судьбу, я выскальзываю за дверь и быстрым шагом, почти бегом, направляюсь к своей комнате.

Жутко боюсь быть пойманной, но вместе с холодком от страха в груди разливается предвкушение. Я еще не знаю, что буду рисовать, но обязательно покажу им, на что способна.

У самой комнаты я почти сталкиваюсь со служанкой, ловлю ее удивленный взгляд. Но видеть она должна лишь листы бумаги, остальное закрыто ими, так что я почти не паникую. С каменным лицом прохожу мимо нее. Бумагу-то мне можно брать?

Зайдя в комнату, я выдыхаю. Ноги подкашиваются, приходится опереться о стену, чтобы не сползти на пол.

Не столкнулась со свекровью — это уже успех. Слышу мужские голоса и узнаю в одном из них принадлежит Константина. Муж приехал?

А значит, мне надо спрятать мои «трофеи». Не уверена, что сейчас подходящее время, чтобы попасться с поличным, иначе не смогу взять… вернее, занять у Сергея краски и холсты.

Для начала кладу все на кровать и ищу взглядом место. Здесь явно убирается не Анастасия, а служанка, и надо сделать так, чтобы она ничего не нашла.

Зачем-то заглядываю под кровать и нахожу там ночной горшок. М-да.

И в этот момент где-то внизу раздаётся голос:

— Барин! Константин Дмитриевич! Вас к ужину зовут-с!

Почему только его? А меня кормить не надо?

В любом случае придётся, или этот барин вдовцом станет очень даже скоро.

Прячу все свои «трофеи» под подушку и наскоро привожу себя в порядок. Приглаживаю растрепавшиеся волосы, поправляю платье.

В зеркале отражается раскрасневшаяся, с блестящими глазами девица. На вид — сама невинность. Никто не догадается, что десять минут назад эта «невинность» украла чужие художественные принадлежности и планирует еще одну вылазку позже.

Столовая оказывается большой, с длинным дубовым столом, тяжёлыми портьерами и огромной люстрой под потолком, в которой дрожат огоньки свечей. Пахнет жареным мясом и чем-то сладким.

Всё семейство уже в сборе.

Во главе — Константин. Сидит прямо, с непроницаемым лицом, и смотрит куда-то в пространство поверх тарелки. Слева от него — Елена Петровна, величественная, как корабль под всеми парусами. Справа — Сергей, с отсутствующим видом ковыряющий вилкой в салфетке. Место рядом с Сергеем пустует. Моё?

— Явилась, — констатирует Елена Петровна, едва я переступаю порог. — Хорошо хоть, не заставила ждать. Садись.

В её голосе столько яда, что им можно травить крыс.

Я молча прохожу к своему месту. Константин даже не смотрит в мою сторону, Сергей поднимает глаза на секунду, равнодушно скользит взглядом и возвращается к созерцанию салфетки. Какое милое и дружное семейство… Вот не зря я замуж, конечно, не торопилась при нормальной жизни.

Ужин начинается в гробовой тишине. Слуги бесшумно разносят блюда: суп, какая-то дичь, запечённые овощи. Я почти не чувствую вкуса, механически жую и стараюсь не поднимать глаз.

Тишина давит на уши.

— Константин, — вдруг начинает Елена Петровна, и в её голосе появляются те самые нотки, от которых у меня внутри всё сжимается. — Я должна тебе кое-что сказать.

Муж медленно поднимает взгляд на мать. В его серых глазах — ни удивления, ни любопытства. Только усталое ожидание.

— Я слушаю.

— Твоя жена… — Елена Петровна делает паузу, смакуя момент. — Анастасия Федоровна, — она выделяет имя с таким презрением, будто это ругательство, — ведёт себя совершенно неподобающим образом.

Константин переводит взгляд на меня. Холодный, тяжёлый, как приговор.

— Что на этот раз?