Будят меня громкие голоса, звучащие где-то в доме. Тру глаза, вспоминая сон. Жалко Настю, но зря она так вцепилась в этого Константина, зря. Внешность — не главное. А характер у него не сахар, насколько я успела заметить.
Голоса все не стихают, чувствуется в доме какое-то оживление. Может, время ужина пришло? Или гости?
Любопытство и желание отведать запеченой утки заставляет меня подняться, привести себя в порядок и выйти из комнаты. Голова после сна проясняется, и я, кажется, уже лучше ориентируюсь в доме, словно часть памяти вернулась. Иду на звуки и, подходя, без труда понимаю, откуда доносится разговор: из большой гостиной, где обычно хозяйка принимает гостей.
Останавливаюсь у двери и прислушиваюсь к разговору, прежде чем войти.
— Вот как с вами надо было, Сергей? — звучит чужой, мужской голос, вроде бы доброжелательный, но с нотками превосходства. — Пригрозить построже, что выгоню? Честно, я это и намеревался сделать, когда вы не пришли сегодня в училище.
— Как можно, Павел Геннадьевич? — восклицает Елена Петровна. — У Сергея есть и рвение, и талант. Просто к нему нужен особый подход.
— Так любая мать про своего сына скажет, — возражает этот Павел Геннадьевич, кем бы он ни был. — Но если человек не хочет, его не заставишь. Зарывать свой талант в землю или же нет — дело каждого. Однако Сергей меня удивил.
— Да я и сам удивился, — смущенно бормочет Сергей, а я невольно улыбаюсь.
— С тенями надо еще поработать, и мазки потоньше делать, незаметнее. На лепестках слишком густо взяли. А в остальном — явный прогресс!
Не густо, это я специально так сделала, чтобы показать объем. А, неважно, просто разные техники.
— Merci, Павел Геннадьевич. Я старался.
Я чуть не выдаю себя смехом. Старался, как же! И голос такой, как у послушного и исполнительного ученика. Совсем не так Сергей с мамой разговаривает.
— Скажите, когда уже Сереженька сможет нарисовать мой портрет?
— О, до этого далеко, уважаемая. Сначала вашему сыну надо избавиться от привычки каждый раз приносить мне что-то не по заданию. То кувшин пропадет из композиции, то сдвинется что-то, симметрию нарушая. В этот раз все хорошо, но эти мазки…
— Павел Геннадьевич, вы меня тоже поймите, — вдруг эмоционально вклинивается Сергей. — Надоело рисовать по указке: «светотень сюда, рефлекс туда». Душа просит простора! Хочется взять краски погуще, мазок пожирнее, и чтоб не предмет просто, а чувство! Эксперимента хочется!
Ого! Он меня поддержал? Оказывается, ему просто скучно в рамках академических правил. Понимаю, но без базы тоже никуда.
— Эксперимента-с? Ах, Сергей, Сергей… Гляжу я на вас и вспоминаю себя в ваши годы. Мне тоже хотелось всё перевернуть. Вы поймите, свобода — она для зрелого мастера. Для того, кто форму знает так, как священник «Отче наш». Пока вы не набьете руку, не поймете, как лимон сопрягается с фоном, ваш эксперимент выйдет криком, а не живописью.
— Пока эту руку набьешь, весь огонь души угаснет. А душа у меня сейчас горит, Павел Геннадьевич, пока я молодой! Как проснулся, как увидел то, что сделал… Понял, что это судьба.
Ага, и назвал ее чертовщиной. Я все помню.
— По-другому никак, батенька, — строго говорит наставник. — Вас ждет суровая правда жизни, Сергей. Какой огонь? Вы думаете, граф Строганов или купец Елисеев заказать портрет семейства захочет ваш эксперимент? Им нужно, чтоб нос как нос был, чтоб кружева пеной лежали, чтоб дочку похорошели, а сынка приосанили. Рынок, голубчик, он классику любит. Он любит, чтоб понятно и чтоб богато. А ваши «мазки пожирнее»… это для ярмарки, для балагана. С них и сыт не будешь.
Нет, Павел Геннадьевич прав, заказчики эксперименты не одобрят, но… Смотря какая у художника цель. Не всегда же на заказ рисовать. Работа может быть высказыванием. Он лукавит.
— А может, я не для сытости хочу? — горячо возражает Сергей. — Может, я хочу, чтоб в картине душа была, а не только эти бесконечные кувшины и вазочки? Не одни и те же бесконечно повторяющиеся сюжеты, десять раз переписанные, а… не знаю, что.
— Эх, Сергей. Душа — это прекрасно. Но душу-то в форму облечь надо. Без формы — это не искусство, а истерика. Вот выучитесь форму чувствовать до кончиков пальцев, сможете лимон нарисовать с закрытыми глазами — тогда и бунтуйте. Тогда и посмотрим, что у вас за эксперимент выйдет. А пока… Тень поправьте. Строже надо, строже.
— При всем уважении, Павел Геннадьевич, строгость может убить все желание, — возражает Елена Петровна. — Уж я-то знаю, насмотрелась. La vie est dure, on le sait tous.
Поначалу я ждала паузы в разговоре, чтобы ненавязчиво войти, но похоже, я так никогда и ее не дождусь. А шанса поговорить с настоящим художником у меня может больше и не будет!
Толкаю двери, выпрямляю спину и вхожу в гостиную, не забыв натянуть приветливую улыбку.
А они тут чай пьют, оказывается. Небольшой столик весь занят вазочками с печеньем, мёдом, вареньем. В последней вазочке я не сразу узнаю сахар кусочками.
Павел Геннадьевич оказывается полностью седым мужчиной в строгом костюме и аж с тремя перстнями на руках. Смутно в голове вспыхивает знание, что это не просто украшения. Только вот вместе со знаниями появляются и легкая тревога, как будто это что-то потенциально опасное.
— Добрый день, матушка, Сергей. Я зашла поздороваться.
При слове «матушка» лицо Елены Петровны некрасиво кривится. Она поджимает губы. Сергей рассматривает «свою» картину, стоящую у стены, и на меня лишь мельком смотрит. Его наставник поднимается с дивана при виде меня.
— Павел Геннадьевич? — то ли спрашиваю, то ли утверждаю я, слегка наклонив голову.
Понятия не имею, знала его Анастасия или нет! Поэтому буду импровизировать.
— Неужели я забыл, что был представлен такой милой барышне? — миролюбиво спрашивает он, слегка улыбнувшись. Но взгляд не теплеет, это просто формальная улыбка, ничего больше.
— Не забыли, просто наша Настенька… еще учится надлежащим манерам. Это моя невестка, Анастасия Федоровна.
Меня только что унизили, да? Павел Геннадьевич немного теряется, но быстро делает вид, что ничего такого не происходит:
— Павел Геннадьевич Волков, профессор живописи и преподаватель Сергея Дмитриевича, — представляется он. — Но вы, как погляжу, уже обо мне слышали?
— Да, Сергей очень тепло о вас отзывался, — не моргнув глазом вру я, игнорируя удивленный взгляд Сергея. — И он настолько интересно рассказывал о ваших занятиях, что и я… если честно, я тоже хочу учиться живописи.
Вот, сказала. Сердце забилось чаще, меня бросило в жар. Кажется, настоящая Настя меньше волновалась, когда в своего будущего мужа влюбилась, чем я сейчас. Будто снова в художку поступаю и экзамен сдаю.
— Настя, что ты такое говоришь? — встревает Елена Петровна, грозно сверкая на меня глазами, мол, потом поговорим. — Павел Геннадьевич, не обращайте внимания, это блажь.
— Может и блажь, так что в этом плохого? У меня есть время для частных уроков, — беззаботно отвечает профессор.
Но у Градовых нет свободных денег, что явно читается на кислом лице Елены Петровны. На меня она тратиться не согласна, только на сыночку. Но и открыто это признать она не может — правила приличия не дают.
— А если я поступлю в училище? — закидываю удочку.
Павел Геннадьевич на миг поднимает брови, а после запрокидывает голову и открыто заливается смехом.