— Сережа? Я вхожу? Je t’ai apporté une collation.

— М-м-м…

Успеваю спрятаться за тяжелую портьеру до того, как меня замечают. По крайней мере, никто не реагирует на то, что штора немного качается. Видимо, внимание Елены Петровны сосредоточено на другом. Слышу стук, как будто что-то положили на стол, а потом…

— Сережа, какой ты молодец! Très bien! Ты талант! — раздаются восторженные возгласы.

Талант? Серьезно? Она хоть видела, что там было до того, как я взялась за кисть?

Может, не стоило мне прятаться? Насладилась бы выражением лица Елены Петровны, когда она бы узнала, что вмешалась я.

Нет, пока не разобралась в обстановке, буду осторожничать. Признаться всегда успею. Постою немного в укрытии, послушаю. Даже интересно, что скажет на это Сергей.

Но вместо разговора я вынуждена слышать, как Елена Петровна смачно целует сыночку и пытается его растолкать, а тот отмахивается.

— Да что же вы пристали, маменька? Я все закончу до завтрашнего утра. Павел Геннадьевич подождет, что-нибудь придумаю.

— Так она еще не закончена? — ахает Елена Петровна, — Ты слишком к себе критичен, Сергей. На мой взгляд, все и так хорошо. Но тебе виднее, конечно.

Тишина. Она наступает неожиданно, и я даже дышать стараюсь медленно, чтобы меня никто не услышал. А затем раздается тихий, но полный потрясения голос Сергея:

— Это я нарисовал?

И снова тишина. Я представляю его лицо: ошарашенное, с мутными со сна глазами, уставившееся на холст. Наверное, трет глаза, думает, что ему мерещится.

— Сереженька, не пугай меня. Что же это такое? Ты не ранен? Дай посмотреть…

— Маменька, полно. Я в порядке, не надо трогать мою голову!

Слышится возня. Потом Сергею все же удается убедить мать, что он полностью здоров, и потерей памяти не страдает. Видимо, Елену Петровну напугал мой случай.

— Пойду, распоряжусь насчет ужина. Прикажу сделать твою любимую утку в яблоках. А ты отдохни, сынок.

Сергей насилу избавляется от внимания матери. Если бы меня так доставали, я бы тоже предпочла компанию друзей и не появляться дома как можно дольше. Но Сергея все равно не оправдываю.

— Чертовщина какая-то, — бормочет он, расхаживая по комнате и иногда останавливаясь.

Мысленно потешаюсь над ним и даже думаю выйти из-за шторы. Но потом вспоминаю, что люди в прошлом были очень впечатлительными, верили в мистику и всякое такое. Еще удар беднягу хватит, а я буду виновата. Поэтому остаюсь в укрытии.

Сергей, наконец, выходит. Жду несколько минут и выглядываю из-за портьеры.

Мастерская пуста. Холст Сергей унес. Интересно, в училище понес или в церковь, проверять на чертовщину?

Зато на столе стоит поднос, на котором тарелка с яблоками, нарезка сыра и графин… с чем-то. Елена Петровна принесла диточке перекус и заодно опохмел? Кажется, мне уже начинает нравиться эта женщина. В смысле, ее предусмотрительность, конечно, а не то, что она меня на дух не переносит. Я забираю фрукты и сыр себе, уношу все в свою комнату, и уже там съедаю все.

Сажусь на кровать, жую яблоко и смотрю в окно. За стеклом — заснеженный сад, голые ветки деревьев, какие-то хозяйственные постройки. Красиво, черт возьми. Прямо как с картины Саврасова или Левитана. Только морозно и очень, очень далеко от моего дома.

Яблоко оказывается удивительно вкусным — сочным, сладким, с легкой кислинкой. Наверное, свои, из подвала. Я съедаю его до огрызка, потом второе, и только когда пальцы становятся липкими от сока, понимаю, что делаю.

Надо же. Я в чужом теле, в чужом времени, у мужа, который подозревает меня в сумасшествии, и у свекрови, которая меня ненавидит. А я сижу и ем яблоки, украденные со стола беспутного деверя.

Жизнь определенно удалась.

Доев, я просто ложусь на кровать и, поддавшись навалившейся усталости, прикрываю глаза. Полежу так немного, совсем чуть-чуть…

Сон приходит неожиданно. Еще минуту назад я проваливалась в темноту, а теперь стою посреди залитой солнцем улицы, и сердце колотится где-то в горле от предчувствия чего-то важного.

Я не я. Вернее, я — но не та, что сейчас. Я — прежняя Настя. Настоящая. Та, чье тело я заняла.

Она стоит у ограды городского сада, прячась в тени лип, и смотрит сквозь кованые прутья. Платье на ней легкое, светлое, с кружевами. Явно новое, явно дорогое, но подобранное с таким вкусом, что сразу чувствуется: купеческая дочка старается выглядеть благороднее, чем есть. Шляпка сдвинута чуть набок, в руках — зонтик от солнца, но она не раскрывает его, потому что все внимание — туда, в глубину сада.

Я чувствую ее волнение, как свое собственное. Сердце бьется часто-часто, сладко тянет в груди.

Там, в саду, на скамейке, сидят двое военных. Один — пожилой, с усами и эполетами, другой…

Другой — высокий, светловолосый, с благородной осанкой. Он смеется чему-то, запрокинув голову, и солнце играет в его волосах, превращая их в расплавленное золото. Мундир сидит на нем как влитой, подчеркивая ширину плеч и слаженную фигуру. Лица не разглядеть — далеко, — но что-то в самом его образе, в том, как он держится, заставляет сердце пропустить удар.

Константин. Это он. Моложе, чем сейчас, лет на пять, наверное. Еще не тот холодный, уставший мужчина с ледяными глазами, а молодой гвардейский офицер, который, кажется, весь мир готов обнять.

И я — прежняя Настя — смотрю на него, и внутри меня разгорается пожар.

— Кто это? — шепчу я, хотя не я, это она шепчет стоящей рядом подруге.

— Его Светлость Градов, Константин Дмитриевич, — отвечает та, жеманно вздыхая. — Красавец, правда? Но для таких, как мы, неприступен. Градовы — древний род, чуть ли не с основания Светлоярска тут…

А Настя смотрит и не слышит. Она видит только его, этого светловолосого бога, который смеется так легко и свободно, будто нет в мире забот.

И в голове у нее, как молния, бьет мысль:

«Мой. Будет моим».

Эта мысль горячая, отчаянная, бесстыдная в своей дерзости. Купеческая дочка, без титула, без положения, без связей — и дворянин.

— Ты что, Настя? — подруга толкает ее в бок. — Очнись! На такого не зарься, только сердце разобьешь.

А Настя улыбается краешком губ и не сводит с Константина взгляда.

«Посмотрим».

Картина меняется.

Теперь она в отцовском доме, в гостиной. Напротив сидит отец — тот самый, что выгнал меня сегодня на мороз. Но здесь он другой. Не злой, не усталый, а скорее растерянный.

— Ты с ума сошла, дочка, — говорит он, качая головой. — Константин Градов? Да у него ни кола, ни двора! Одно название, что дворянин. Долгов — воз и маленькая тележка. Отец его, царствие небесное, преставился, когда старший сын на войну ушел. Младший все спустил, а этот теперь расхлебывает. Женихов тебе мало? Вон, купец Третьяков сына сватает — и молод, и богат, и не пьет. А этот… — Федор машет рукой.

— Я хочу его, папенька, — говорит Настя тихо, но твердо. — И он на мне женится.

— Да зачем ты ему? — отец усмехается нехорошо. — Мы не дворяне. Манерам всяким тебя не учили, незачем они нам. Деньги? Наши деньги — они купеческие, для него грязные. Что ты ему дашь?

— Приданое, — говорит Настя, и я чувствую, как внутри нее что-то холодеет. — Большое приданое. Такое, чтобы он согласился.

Отец смотрит на нее, долго раздумывая. В его глазах и боль и гордость одновременно.

— Мы, Шубины, всегда такие. Если вожжа попадет… — вздыхает он. — Но ты не ведаешь, что творишь. Это будет продажа, дочка. Он тебя не полюбит. Возьмет деньги и дай бог если спасибо скажет.

— А я его полюблю, — отвечает Настя, и в голосе ее вдруг прорезается такая тоска, что у меня сердце сжимается. — За двоих полюблю. На всю жизнь. Авось и он когда-нибудь…

Она замолкает недоговорив.

Но я и так понимаю: «Авось и он когда-нибудь оттает».

Глупая. Глупая, наивная девочка. Думала, что любовью можно растопить лед. Думала, что деньги — это мост, по которому она перейдет в его мир.

А вышло… как вышло.

Картина снова плывет, меняется. Теперь отец в комнате Насти. Смотрит на дочку с сочувствием. Качает головой.

— Не договорились мы. Он отказал. Оно и к лучшему.

Слова камнем падают на сердце, дышать тяжело. Отказал.

«Ну уж нет. Все равно будет моим».