Пока жду доктора, успеваю разглядеть свое, вернее, Настенькино лицо. Симпатичная и молодая девушка с копной непослушных кудряшек, которые, видимо, были собраны в прическу, а сейчас растрепались. Я меланхолично разматываю бинт (кровь уже наверняка остановилась), вытаскиваю шпильки, затем расчесываюсь, но все еще не могу смириться с реальностью.

Вот это теперь — я.

Надо быть честной хотя бы с собой. Вряд ли я вернусь обратно домой. Плакала моя карьера художницы, мой новенький графический планшет и мои комикшины, мои масляные красочки и недописанные картины. И попытка попасть на международную выставку тоже плачет. Не попаду.

Нет, почему?

Мысль пронзает меня как молния. Пока что я не совсем понимаю, в каком времени оказалась, но разве это помеха? Искусство востребовано всегда, а художники раньше ценились даже больше, чем сейчас. Картины вызывали жаркие споры… Чем черт не шутит, вдруг будут у меня еще выставки?

Правда, женщин-художников долго не признавали. Конечно, зависит от времени, но надо иметь в виду, что меня могут ждать сложности.

Зато, в отличие от людей этого времени, я немного разбираюсь в истории искусства. А значит, могу предугадать тренды.

Решено! Надо разузнать, как сейчас пишут и кто на слуху. А для этого… не отправиться в психушку как минимум.

Дверь в мою комнату открывается без стука. Заглядывает служанка, которая помоложе, быстро кланяется мне, а затем исчезает.

— Там она, болезная, прошу…

В комнату заходит доктор, а следом за ним Константин. То, что это именно доктор, я догадываюсь интуитивно, потому что не похож. Просто мужчина в возрасте, с острой бородкой, в костюме и с чемоданчиком. Он представляется Григорием Ивановичем, оглядывает меня профессиональным, внимательным взглядом, а потом вздыхает.

— Это не первый случай, — Качает он головой. — Барышни нынче пошли невнимательные. Буквально две недели назад одна несчастная тоже шла под сосульками и получила по затылку. Ничего, главное, жива.

— Только вот Анастасия Федоровна на память жалуется, — вмешивается Константин, не сводя с меня холодного взгляда.

— Константин Дмитриевич, помилуйте. Какая память может быть у молодой влюбленной барышни, которая недавно вышла замуж? Это нормально. Они все в этот период витают в облаках.

— Нормально, что она забыла дорогу домой?

А нормально, что они меня при мне же обсуждают? Такие нынче нравы? Не так я себе представляла дворян из прошлого, не так.

— Вполне, — врач кладет руку на плечо Константина и сочувствующе заглядывает ему в глаза. — Анастасия Федоровна наверняка просто жаждет вашего внимания. Вы, как я слышал, в последнее время заняты?

— Да при чем здесь я? — начинает раздражаться муж. — Она не только дорогу забыла, она бродила по городу без перчаток! Она смотрела на мою мать и на Сергея так, словно впервые видела!

— Это просто способ обратить ваш взор на себя, заставить вас волноваться, — доктор остается непоколебим. — Вот вам мой совет, Константин Дмитриевич: уделите время жене, пока дело до женской истерии не дошло. А когда она окунется в материнские заботы, то и внимания перестанет требовать своими капризами. Все разрешится естественным образом.

Лицо Константина каменеет, становясь совершенно непроницаемым. Я сдерживаю смех, прикрывая рот ладонью. Хотел отправить жену в психушку, но просчитался. Молодец, Григорий Иванович!

— Позвольте, я лишь взгляну на рану и выпишу рецепт, — продолжает доктор. — Я доверяю вашему опыту, Константин Дмитриевич, просто формальность. Можем для профилактики пустить кровь.

Кровь? Я округляю глаза и смотрю на доктора, потом на Константина.

— Кому? — шепотом спрашиваю я.

— Вам, Анастасия Федоровна, — фыркает муж, неожиданно для меня переходя на вы, — Мне вы и так кровь изволите пить каждый день…

Он раздраженно подходит к окну, закладывает руки за спину и смотрит на снег. Хочется возразить из вредности, но нечего. Память так и не подкинула мне ничего новенького.

— Не надо, — перевожу я жалобный взгляд на врача. — Мне уже лучше.

— Значит, пока обойдемся без кровопускания, — вздыхает Григорий Иванович, кажется, расстроившись. — Если станет хуже, обращайтесь.

— Обязательно обратимся, — мрачно отвечает муж, не оборачиваясь.

Мне слышится в этих словах предупреждение.

Константин дожидается, когда меня быстренько осмотрят, померят пульс и выдадут устные рекомендации. Уходит вместе с врачом, напоследок сверкнув на меня гневным взором.

И я остаюсь одна, предоставленная самой себе. Конечно, хорошо, но что теперь делать?

Желудок подсказывает, что пора бы поесть. А значит, надо найти кого-то из прислуги или кухню. Может, так и память быстрее придет, если я сама по дому прогуляюсь?

Выхожу из комнаты, мягко закрыв двери. Иду наугад. Прохожу комнату с диванами и столиком, выхожу в коридор. Слева слышны причитания Елены Петровны, поэтому смело сворачиваю направо.

Поплутав по дому ещё немного, я не нахожу никого из прислуги. И кухню, к сожалению, тоже. Зато нос улавливает знакомый запах растворителя. Иду на него, открываю очередную дверь, и…

Мастерская. Это точно она. В центре комнаты, повернутый так, чтобы хорошо падал свет, стоит мольберт с недорисованной картиной. На столе баночки, намешаны краски, лежат кисти. В углу сложены холсты. На диване… спит Сергей, сладко посапывая.

Художник устал, картина маслом. Мне и правда хочется это нарисовать, но боюсь, за такую сатиру Елена Петровна открутит мне голову.

Я подхожу к мольберту, ведомая обычным любопытством. Сергей рисовал вазу с цветами. Вот она, стоит на табурете, накрытом тканью. Цветы уже подвяли, что подсказывает мне: художник мучается с натюрмортом со вчерашнего дня как минимум. И то недоделал.

Взгляд по привычке сразу замечает несколько ошибок, потом еще парочку. Да блин, тут проще все перерисовать! Хотя, если поправить вот здесь…

Я беру в руки кисть, пробую краски, замешанные на палитре. Не засохли, подойдет. Делаю пару мазков, поправляя форму и тени, потом решаю добавить объем…

Прихожу в себя, когда натюрморт уже готов. Вот ведь, увлеклась! А хотела только немного поправить.

— Сереженька, как продвигается работа? — слышу полный меда голос Елены Петровны, доносящийся из-за двери. — Я войду, или не отвлекать тебя?

Пока Сереженька не ответил, я кидаюсь к шторе.