Константин практически тащит меня вверх по лестнице. Я еле перебираю ногами и спотыкаюсь о каждую ступеньку, но он держит меня крепко, почти несет, и я даже рада этому — сама бы я не поднялась.

В доме значительно теплее, но не как в квартире с центральным отоплением, конечно. Но и тут Константин не дает мне передышки и тащит дальше, даже не дав разуться. Это ничего, так и надо? Мы выходим в коридор, пересекаем проходную комнату… Мой взгляд по профессиональной привычке цепляется за картины, но и их я толком не могу рассмотреть.

Наконец, мы останавливаемся, войдя в небольшую, но светлую комнату. С высокой кроватью под балдахином, тяжелыми шторами на окнах и большим туалетным столиком с зеркалом. Ещё есть настоящая ширма, небольшой шкаф, очень маленький столик, стулья.

Спальня. Наша? Нет, откуда-то я знаю, что это моя комната. Вернее той, кто должна быть вместо меня.

Константин усаживает меня на стул у окна.

— Посиди, — говорит он коротко и выходит в смежную комнату.

Я остаюсь одна и оглядываюсь. Чужая комната, чужая жизнь. На туалетном столике — щетка для волос с серебряной ручкой, флакончики, баночки. Все чужое, принадлежащее той, другой, настоящей жене.

Дверь открывается, входят две девушки — одна постарше, в строгом темном платье, другая совсем молоденькая, в переднике. Горничные? Или как тут их назвать правильно?

— Барыня, позвольте помочь вам переодеться, — говорит старшая, подходя ко мне. В голосе ее почтительность, но глаза настороженные, изучающие.

Я киваю, потому что говорить сил уже нет. Девушки ловко расстегивают мое мокрое пальто, снимают ботинки, помогают выбраться из тяжелого, намокшего платья. Я сижу, как кукла, позволяя им делать со мной что угодно. Меня переодевают в сухое — длинную сорочку, корсет, платье, но я почти не чувствую этого. Только когда на плечи накидывают теплую шаль, немного прихожу в себя.

— Благодарю, — шепчу я, и девушки переглядываются. Наверное, прежняя Настя нечасто говорила спасибо.

Они уходят так же тихо, как появились, и я остаюсь одна. В сухом, в тепле, но внутри все равно трясет. Все время кажется, что вот-вот, и я проснусь. Окажусь дома, закончу картину, а потом опять не высплюсь и побегу на работу.

Дверь открывается, и я вздрагиваю. Это Константин. В руках у него белая тряпица, ножницы, какие-то склянки. Он ставит все это на столик и подходит ко мне.

— Сиди смирно, — приказывает он и садится напротив.

Его пальцы уверено, но осторожно касаются моей головы. Я вздрагиваю, когда он раздвигает волосы, находя рану. Боль вспыхивает с новой силой, я шиплю сквозь зубы, но терплю.

Он молча обрабатывает рану чем-то жгучим, от чего глаза лезут на лоб, потом ловко накладывает повязку. Движения у него точные, быстрые, без лишней суеты. Явно делает это не в первый раз.

Я смотрю на его руки, на сосредоточенное лицо, на складку между бровями, и вопрос вырывается сам собой, раньше, чем я успеваю его обдумать:

— Где вы научились оказывать первую помощь?

Его пальцы замирают на секунду. Он смотрит мне в глаза, и я снова тону в этом холодном, сером взгляде. Лицо его становится непроницаемым, губы сжимаются в тонкую линию.

Молчит. Я уже думаю, что ответа не будет, что он просто проигнорирует мой вопрос, как игнорировал все сегодня. Но Константин вдруг отвечает:

— На войне.

Ох… Такой молодой, и уже успел повоевать? Непросто ему пришлось.

Я хочу узнать больше, может быть, как-то поддержать его, но он явно не расположен откровенничать. Он больше ничего не объясняет, а я не решаюсь задавать вопросы.

Может, прикрывшись потерей памяти, спросить, с кем воевали? Так я, возможно, примерно пойму, в какой исторический период попала.

Но пока я раздумываю, Константин заканчивает с повязкой и отстраняется, собирая принесенные вещи.

— Ты всё ещё жалуешься на потерю памяти? — спрашивает он, не глядя на меня.

— Кажется, да. Всё как в тумане… — я говорю осторожно, потому что не знаю, сколько правды могу сказать. И нужно ли вообще врать этому человеку?

Он поднимает на меня взгляд. И в них я вижу что-то новенькое: не холод, не раздражение или гнев, а расчетливое изучение. Как будто я — задача, которую ему предстоит решить.

— Посмотрим, что скажет врач, когда прибудет, — говорит он медленно. — Насколько опасны последствия удара и не понадобится ли тебе лечение в более подходящем для этого месте.

Я застываю. Смысл слов до сознания доходит не сразу. А когда доходит, кровь отливает от лица.

В более подходящем месте. Лечение.

Он про психушку думает⁈

— Вы… — голос срывается, я проглатываю ком в горле и начинаю снова: — Вы считаете, что я сошла с ума?

Он молчит, глядя на меня. Кажется, молчание длится целую вечность, и я вижу в его глазах все: сомнение, подозрение и усталость.

Судя по всему, моя предшественница и так не была ему любимой женой, а теперь еще и повредилась рассудком. Я уже догадываюсь, что наш с ним брак омрачается неким скандалом, а если я ещё и «умом тронулась»… сулит новые проблемы и сплетни.

— Я считаю, — говорит он наконец, тщательно подбирая слова, — что ты ведешь себя не так, как вела себя вчера. Не так, как всегда. Я разбираюсь в том, как обработать рану и остановить кровь, но не представляю, как привести тебя в нормальное состояние. Этим займётся врач.

Он встает и отходит к окну, поворачиваясь ко мне спиной. Широкие плечи, прямая спина, руки, сцепленные за спиной. Несгибаемый, непроницаемый, совершенно незнакомый.

А вот он, оказывается, знал Настю достаточно хорошо, чтобы заподозрить неладное. Мне смутно казалось, что Константин толком не общался с женой. Ощущения подвели? Или это субъективный взгляд Насти?

Ясно одно. Штирлиц близок к провалу.

— Я не сумасшедшая, — говорю я тихо, но твердо. — Я просто… я ничего не помню. Пока. Но память же вернётся?

Он молчит, глядя в окно.

— Ничего не помнишь, значит, — бормочет он тихо. — Удобно. Заварила кашу, а теперь не помнишь ничего.

Явно камень в мой огород. Но что поделать, если я даже не понимаю, о чем он? Что там был за скандал такой?

— Отдыхай, — говорит Константин, оборачиваясь. — Врач зайдет к тебе сразу как прибудет. Тогда и будем решать, что с тобой делать.

И выходит, плотно закрыв за собой дверь.

Я остаюсь одна в этой чужой комнате, с перевязанной головой и уймой вопросов. За окнами воет ветер, где-то в доме слышны шаги, голоса. Жизнь течет своим чередом, не спрашивая меня, хочу ли я в ней участвовать.

Ладно, будем решать проблемы по мере поступления. Скоро придет врач, и мне нужно как-то убедить его, что я не сумасшедшая. Интересно, как?