— Почти все готово, барыня, — говорит она, увидев меня. — Помочь вам раздеться?

А я стою истуканом и не знаю, как спросить, видела ли она. Запоздало до меня доходит смысл ее вопроса, и я киваю.

В принципе, какая разница? Не дело служанки знать, что хранится под подушкой у хозяйки, правда ведь?

Вот только хозяйкой в этом доме явно считают не меня…

Но судя по поведению, служанка ничего не нашла. Она помогает снять платье и эти юбки, мягкий корсет, и все это время молчит или говорит по существу. Неболтливая попалась. Так я ничего и не узнаю.

— Скажи, ты ничего странного не почувствовала, когда взбивала подушку?

— Никак нет, барыня, — удивляется служанка. — А что там?

— Ничего, не обращай внимания, — как можно беспечнее говорю я. — Показалось.

Кажется, теперь меня подозревают. Надо было не спрашивать?

Я переодеваюсь в ночную сорочку, мягкую, длинную, довольно простую. Служанка уходит, и я сразу же кидаюсь к подушке, проверяю свои сокровища. Все на месте. Аж от сердца отлегло.

Оставляю себе две свечи, ставлю их на небольшой столик. Туда же кладу листы бумаги и карандаши. Подхожу к окну и думаю о том, что бы нарисовать?

Смотрю на сад, на темное небо с примешанной в него красной краской, на тени и ветки…

Я хочу домой. За моим окном там, в нормальном мире, простая многоэтажка и старый двор, заставленный машинами. Но я все равно скучаю.

Но дом остался там, в другом времени. Может быть, даже в другой реальности, мире. А я здесь. Сердце внезапно щемит тоска.

Я отворачиваюсь от окна, сажусь за столик и беру в руки карандаш. Пробую несколько штрихов, привыкаю к нему. А затем рисую.

Сад оживает под моей рукой. Ветка. Ещё ветка. Изгиб ствола старой яблони. Дорожка, уходящая в темноту. Сугроб, на котором лежит густая тень от забора.

Жирный, глубокий штрих там, где нужно, и тонкую, почти прозрачную линию — для света.

Я забываю обо всём. О том, где я, о том, что я в чужом теле, о том, что за стеной должен спать мужчина, который считает меня сумасшедшей. Есть только я, карандаш и этот сад.

Я добавляю глубины сугробам, мягкости лунному свету, прозрачности воздуху. Рисую так, будто это единственное, что у меня осталось. Будто если я остановлюсь — я просто умру от тоски по дому в этом незнакомом мире.

Время течёт незаметно. На небе уже яркая луна, тени становятся длиннее, рисунок всё больше наполняется жизнью. Я растушевываю кистью штрихи, почти заканчиваю. И вдруг замечаю движение в саду.

Я замираю, всматриваясь. Сначала кажется, что померещилось. Но нет.

По заснеженной дорожке идёт человек. Высокий, широкоплечий, в тёмном пальто нараспашку, без шапки. Светлые волосы серебрятся в лунном свете, делая его похожим на призрака.

Константин⁈

Сердце пропускает удар.

Я смотрю на него сверху, из своего окна, и не могу отвести взгляд. Он идёт медленно, останавливается у старой яблони, кладёт руку на ствол, запрокидывает голову, глядя на небо. Лица не видно — далеко, слишком темно, — но в самой его фигуре, в том, как он стоит, читается такая глухая, безнадёжная усталость, что у меня все сжимается в груди.

Он не спит. Как и я.

Только у него другие причины, неведомые мне.

Он стоит, замерев, и смотрит в небо. Интересно, о чем думает?

Словно почувствовав мой взгляд, Константин начинает оборачиваться. Я быстро отскакиваю от окна и задергиваю штору. Почему-то сердце колотится, будто меня чуть не застукали на чем-то нехорошем. Словно я подглядывала.

Отбрасываю лишние мысли. Константин, вообще-то, мой муж теперь, пусть мне это не нравится так же, как и ему, но смотреть на него через окно я могу сколько угодно. Вот.

Я возвращаюсь к рисунку, чтобы доделать его. Тонкие, быстрые линии ложатся на бумагу, туда, где ещё осталось немного места. Вот выходят широкие плечи, обтянутые пальто. Вот гордый разворот головы. Вот рука, поднятая к стволу яблони. Всё. Готово.

Сама не заметив как, я вписала в картину Константина. Впрочем, так даже лучше. Его одинокая фигура словно отражает мои собственные чувства. Застывшая в лунном свете тоска.

Я разглядываю картину и думаю: кто ты, Константин Дмитриевич Градов? Какой ты на самом деле, когда не злишься на меня? Почему ты, явно успешный по меркам этого времени мужчина, красавец, богач (хоть и с долгами), стоишь посреди ночи в саду, как потерянный?

И зачем мне это знать?

Константин вряд ли мне когда-либо откроется. Значит, и пытаться не стоит лезть ему в душу. Вот освоюсь тут и… разведусь, наверное.

Оглядываю комнату, проверяю все ящики и нахожу полупустую шкатулку, в которую как раз влезет бумага. А значит, и остальное тоже.

Убрав принадлежности для рисования, ложусь в кровать, накрываюсь одеялом и долго лежу, глядя в темноту.

И проваливаюсь в сон.

В этот раз мне снова снится прежняя Настя. Она нервно ходит по комнате, волнуясь и опасаясь, что отец все поймет, помешает, или застукает ее, вернувшись домой раньше обычного.

В двери стучат.

— Марфа, ты? — дрожащим голосом спрашивает Настя.

— Да, я привела его, — громким шепотом отвечают из-за двери.

— Пусть заходит.

В комнату входят двое: молоденькая девка и средних лет мужчина. Низкий, с жидкой бороденкой, одетый в потертый сюртук. Он сутулится и старается держаться почтительно, но взгляд цепкий, немного дерзкий, оценивающий.

Я чувствую, как колотится от волнения Настино сердце, как в ее душе отчаянная надежда борется со страхами.

— Ты и есть тот самый Григорий? — спрашивает Настя, скрывая дрожь в голосе.

— Так точно-с. Рад встрече, Анастасия Федоровна. — Он кланяется.

— Не верится, что так просто можно получить тот самый сертификат. А ну обманешь меня?

— Посудите сами-с, зачем мне это? Я за свою репутацию головой отвечаю. Да и потом-с, разве это такой популярный товар? Обычно просят избавиться от сертификата, или уровень изменить, чтобы не попасть на опасную службу. Понимаете-с?

Анастасия успокаивается. Теперь надежда распирает грудь, глушит страх. С сертификатом-то Константин не сможет отказать, не будет повода. Настя станет не просто какой-то купеческой дочкой, а той, кто родит достойного, сильного наследника. Той, что не даст угаснуть особым способностям Градовых.

— Хорошо, я согласна. Уровень мне небольшой нужен, но такой, чтобы дворянин заинтересовался. Вот плата.

Настя снимает с пальца массивное кольцо, передает Григорию. Глаза мужчины алчно блестят.

— Спасибо-с, возьму как предоплату. А когда сертификат будет готов, тогда и остальное-с.

Он называет сумму, и Настя ахает. Столько денег незаметно из семьи не вытащишь. А отец точно не одобрит ее идею, побоится обманывать.

— Ты не обнаглел ли, Григорий? Я ведь всего на год его получу. В следующем году приду в мэрию отмечаться, там и поймут, что силы у меня нет, пропала. А ты столько денег просишь…

— Печати настоящие будут, подлинные. С моим товаром вы легко докажете, что способности у вас были, просто пропали-с. А иначе…

Последствия Настя представляла. За подобный обман можно и на каторгу угодить. Все же государственное дело, важное, учет этот.

— Давай так, — предлагает Анастасия, решившись. — Остальное я после свадьбы отдам. Если твой товар настолько хорош, как ты говоришь, если никто подделку не распознает, так я замуж легко выйду. И деньги будут.

— По рукам-с, — ухмыляется Григорий.

Сон обрывается, а я обнаруживаю себя в кровати в холодном поту. Ой, Настя… Во что еще ты успела вляпаться? Как можно поверить такому подозрительному типу, как Григорий? Видимо, от любви совсем ослепла.

Но главный вопрос другой. Интересно, отдала ли она после свадьбы деньги Григорию?