Просыпаюсь оттого, что кто-то настойчиво трогает меня за плечо. Дёргаюсь, распахиваю глаза и чуть не вскрикиваю.

— Барыня, простите, что разбудила, — говорит служанка, заглядывающая мне в лицо. — Уже время позднее, я завтрак принесла.

Я моргаю, пытаясь сообразить, где нахожусь.

Комната залита утренним светом, за окном щебечут птицы, пахнет чем-то съестным. Ах да… меня невесть как занесло в прошлое, и теперь я Настя Градова, которая, судя по всему, проспала всё на свете.

— Который час? — спрашиваю сиплым спросонья голосом.

— Уже одиннадцатый, барыня. Господа уже отзавтракали, я вот вам отдельно принесла.

Одиннадцатый! То есть одиннадцать утра.

Я никогда столько не спала. Даже в самые тяжелые времена, когда работала над серией картин ночами напролет, организм будил меня не позже девяти. А тут отрубилась, как убитая.

Это всё ночные кошмары.

Служанка — вспышкой в памяти появляется имя, Меланья — помогает умыться и одеться. Процесс этот долгий и муторный: сначала сорочка, потом корсет, потом платье, потом волосы укладывать. Я сижу как кукла, позволяя делать с собой что угодно, и только когда меня усаживают за столик с завтраком, выдыхаю с облегчением.

Завтрак скромный: каша, булочка, чай. Но я набрасываюсь на еду так, будто неделю не ела. Вчерашний ужин я практически пропустила из-за нервов, а организм требует своего.

Дверь распахивается без стука.

— Пробудилась, — констатирует Елена Петровна, вплывая в комнату, как фрегат под парусами. В руках у нее книга — толстая, в кожаном переплете, с потемневшими от времени страницами. — Спишь до обеда, понятия о приличиях не имеешь. Я так и знала, что из купеческой дочери проку не дождаться.

Я проглатываю кашу и вежливо улыбаюсь:

— И вам доброе утро, матушка. Прекрасно выглядите сегодня.

Она на мгновение теряется: явно не ожидала такой реакции, но быстро берет себя в руки и с громким стуком опускает книгу на столик, прямо рядом с моей тарелкой.

— Вот. Будешь учить. Это «Правила светского обхождения и этикета для благородных девиц». Поскольку твой отец не потрудился дать тебе приличное воспитание, придется мне этим заниматься. К вечеру чтоб выучила первые три главы. Я проверю.

Я смотрю на книгу, потом на свекровь.

— Наизусть?

— Наизусть, — отрезает она. — И не смей спорить. Ты в нашем доме, должна соблюдать правила. Будешь делать, что я скажу.

Она разворачивается и выходит, не позволяя возразить.

Я смотрю на «Правила светского обхождения». Триста страниц мелкого текста.

— Обалдеть, — шепчу я одними губами.

Но, с другой стороны, она права. Я в неопределённом прошлом, и местные правила приличия мне жизненно необходимы. Вчера я заикнулась про училище при постороннем, и это сочли чуть ли не преступлением. Если я хочу здесь выжить, придется учиться.

Вздыхаю, отодвигаю тарелку и открываю книгу. Введение сразу пролистываю, лишь мельком проглядев.

«Глава первая. О поведении в обществе. Благородная девица должна всегда держать спину прямо, не сутулиться и не облокачиваться на спинку стула…»

Немного неудобно читать текст с «ятями» и твердыми знаками в конце слов, но вскоре я привыкаю. Все в целом понятно, но… Скука смертная.

Я читаю про то, как правильно сидеть, как кланяться, как принимать визитеров, как отвечать на комплименты. Строчки плывут перед глазами, слова сливаются в однообразную массу.

«Кивок головою есть типичный признак вульгарности; порядочный человек не кивает даже своим подчиненным».

Неприлично громко смеяться в обществе, неприлично разговаривать с набитым ртом, неприлично указывать пальцем… Иногда попадаются очевидные вещи, а иногда какие-то рассуждения, не очень относящиеся к делу.

Глаза слипаются. Голова клонится к столу.

— Нет, — встряхиваюсь я. — Не спать. Надо учить.

«Истинная утонченность состоит в соблюдении величайшей вежливости во всем, до самых ничтожных мелочей»… Что-то в свекрови вежливости я не заметила, ей бы самой перечитать.

«Умение жить в свете требует большой дозы такта и деликатности, так как часто одни эти чувства могут подсказать, как держать себя в известных обстоятельствах».

Книга такая тяжелая, а текст такой нудный, что меня буквально вырубает. Я клюю носом, тру глаза, снова пытаюсь читать и снова проваливаюсь в дремоту.

В какой-то момент понимаю, что если не сменю деятельность, то просто усну. Может порисовать?

Оглядываюсь. Дверь закрыта. Вроде бы никто не идет…

Достаю из шкатулки ночной рисунок и…

Мда… При свете дня он кажется ужасным. Мне все не нравится. Линии кривые, тени поставлены неправильно, композиция хромает. Только фигура Константина получилась более-менее.

Вчера, в полутьме, при свечах, я была так увлечена, что не замечала ошибок. А сейчас свежим взглядом вижу каждую.

— Это просто позор, — бормочу я, разглядывая рисунок. — С красками ещё не так заметно, но карандаш ошибок не прощает. Руку придётся набивать.

В моем теле, в моих настоящих руках, карандаш лежал как продолжение пальцев. Я могла рисовать почти не глядя. А эти руки — они чужие. Они вроде бы и двигаются по моему желанию, как обычно, но чего-то не хватает. Точности, привычки. А может, мне нужно чуть больше сосредоточенности во время работы?

Пробую исправить тени на рисунке. Добавляю глубины сугробам, смягчаю линию горизонта, чуть меняю наклон веток. Получается лучше, но все равно не то. Не «мой» уровень.

— Ничего, — шепчу я себе. — Практика, практика и еще раз практика.

Беру чистый лист и не выпендриваюсь: отрабатываю штрихи, а затем делаю набросок дерева.

За дверью слышатся шаги. Я быстро сворачиваю рисунок и прячу его под подушку, книгу по этикету раскрываю на нужной странице и делаю вид, что читаю.

Входят две служанки — в том числе Меланья, с тряпками и ведрами. Прибираться, что ли?

— Ой, барыня, простите, не знали, что вы тут, — говорит Меланья, краснея. — Думали, гулять по саду пойдёте, как обычно.

— Да что-то нагулялась уже, — я невольно касаюсь затылка. — Делайте, что должны.

Они принимаются за работу, а я смотрю на них и думаю: спросить или нет? А почему бы и нет?

— Меланья, — окликаю я девушку. — Скажи, а в городе выставки бывают? Художественные?

Меланья замирает с тряпкой в руках, удивленно хлопает глазами.

— Выставки, барыня? Не знаю я… Агафья, бывают?

Агафья, которая сосредоточенно вытирает пыль с комода, оборачивается.

— В училище, слышала, бывают. Раз в год, кажется, ученики свои работы показывают. И еще в городском собрании иногда выставки устраивают, приезжие художники. А что, барыня интересуетесь?

— Интересуюсь, — говорю я как можно невиннее. — Хочу сходить, посмотреть. А то скучно. Хочется к искусству быть ближе, — киваю на книгу свекрови. — Становиться образованнее и интереснее.

Нужно бы добыть деньги. Поискать в комнате, может, шкатулка какая с монетами. Или у мужа попросить. Хотя от одной мысли о том, чтобы просить у Константина деньги, внутри все холодеет.

Но лишняя денежка никогда не помешает. Особенно если я хочу понять, что здесь востребовано, какие темы, какие стили. Чтобы знать, в каком направлении работать.

— А часто эти выставки бывают? — спрашиваю я.

— Да кто ж их знает, барыня, — пожимает плечами Агафья. — Мы люди маленькие, нам не до того. Но в газетах пишут, говорят. Можно у барина спросить, он выписывает.

У барина спросить. Отличная идея. Если, конечно, он со мной вообще разговаривать будет после вчерашнего.

Я открываю рот, чтобы спросить еще что-то, но в этот момент дверь снова распахивается.

— Ну что, выучила? — Строго спрашивает Елена Петровна.

Служанки мгновенно сгибаются в поклоне. Я медленно поднимаюсь со стула, стараясь держать спину прямо — как написано в книге.

— Я стараюсь, матушка. Но сразу столько…

— Не стараешься ты, а бездельничаешь! — перебивает она, подходя ближе. В руках у нее вдруг оказывается тонкая гибкая ветка — хворостинка, похожая на розгу. — Я знаю твою породу, купеческое отродье. Вас палкой учить надо, по-другому не понимаете.

Я смотрю на эту хворостинку, и внутри все леденеет. Она ведь не всерьез?

— Что это? — спрашиваю я, хотя ответ и так очевиден.

— А это, голубушка, средство для непонятливых! — она помахивает веткой в воздухе. — Отвечай: что написано в первой главе о поведении за столом?

Я лихорадочно вспоминаю. Что там было? Про то, как сидеть, про салфетку…

— Не облокачиваться на спинку стула… — начинаю я.

— Так. Это азы, это и горничной знать пристало. Далее!

— И… не класть локти на стол…

— Далее!

Я молчу, потому что дальше не помню. Сложно сосредоточиться, когда на тебя орут.

— Не знаешь, — констатирует Елена Петровна с довольной улыбкой. — Не учила, бездельница!

Она замахивается хворостинкой, и во мне что-то щёлкает.

— Не смейте!

Отскакиваю назад, спотыкаюсь о стул, и тот с грохотом падает на пол. Я и сама едва не падаю, но умудряюсь удержать равновесие. Сердце колотится в горле, щеки горят, руки дрожат, но внутри кипит такая ярость, какой я в себе никогда не знала.

— Вы не имеете права меня бить! — кричу я, и голос срывается на визг. — Я вам не крепостная! Я ваша невестка, жена вашего сына! Как вы смеете⁈