У меня перед глазами успевает пронестись вся жизнь, причем не только короткая часть в роли жены Насти Градовой.

Как она успела узнать? Та служанка из коридора меня сдала? И что теперь будет? Мои рисовальные принадлежности просто отберут? Или еще устроят что-то?

Как назло, я совсем не помню, полагались ли какие-то наказания взбалмошной супруге?

Или она съеденные фрукты пересчитала?

— Она при всех, при постороннем человеке, заявила о своем желании поступать в училище! — голос свекрови взлетает до высоких нот. — Ты представляешь, какой позор? Твоя жена будет толкаться среди мальчишек, таскать мольберты, выставлять себя на посмешище! Я едва не сгорела со стыда!

Я медленно моргаю. Так она устраивает истерику из-за этого? Фух. Мои сокровища в безопасности. Я отказываюсь справляться со всем этим кошмаром без возможности выплескивать эмоции на бумагу.

Но, похоже, я рановато решаю, что проблема — не проблема.

— Это правда? — Константин смотрит на меня в упор.

Я поднимаю подбородок. Отступать поздно.

— Да. Это правда. Я хочу учиться живописи.

За столом наступает такая тишина, что слышно, как потрескивают свечи на люстре.

— Ты… хочешь… учиться, — повторяет Константин медленно, будто пробует слова на вкус.

В его голосе нет гнева. Нет даже раздражения. Только ледяное, спокойное недоверие, от которого мне становится по-настоящему страшно.

— Ты никогда не держала в руках ничего тяжелее зонтика. Извела сперва отца, а теперь изводишь меня. Кто вышла замуж, чтобы, — он обозначает кавычки неуловимым, но понятным изменением интонации, — «сидеть дома и рожать детей», хочешь в училище.

— Да, — говорю я твердо, хотя понимаю, что ответ, очевидно, неправильный. — Я хочу научиться рисовать.

— Научиться рисовать, — эхом отзывается Константин. Он вдруг усмехается, коротко и зло. — Тебе мало скандала, который предшествовал нашему браку? Может, ты ещё и работать собралась? Еще что устроить? Анастасия, я уже говорил тебе, разбираться со вспыхнувшими по твоей вине пожарами у меня совершенно нет времени.

Боже, да какие проблемы.

— Константин, я серьёзно…

— И я серьёзно, — обрывает он. Голос его становится жёстким. — Ты моя жена. Ты хотела ей стать. Тогда веди себя соответственно и слушайся мужа, которого выбрала сама. Не каждая дворянка, знаешь ли, может похвастаться подобным. Разговор окончен. Не смей больше меня позорить.

— Почему? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать. — В столицах женщины учатся! Вольнослушательницы есть при Академии! Я имею право…

— Ты имеешь право делать то, что я скажу, — перебивает Константин, и в его голосе впервые проскальзывает настоящая сталь. — Ты моя жена. И пока ты живёшь в моём доме, будешь соблюдать мои правила.

Елена Петровна слушает этот разговор с выражением благочестивого удовлетворения на лице. Сергей по-прежнему смотрит в тарелку, но я вижу, как дрогнули его пальцы, сжимающие вилку.

— Значит, ваш дом — ваши правила, — говорю я тихо. — А моя жизнь? Желания? Они ничего не значат?

Константин молчит. Долго, очень долго. Просто смотрит на меня своими ледяными глазами, и в этом взгляде — всё: и усталость, и раздражение, и что-то ещё, чего я не могу разобрать. Может быть, тень того самого сожаления, о котором говорила прежняя Настя в моём сне.

— Твои желания, — произносит он наконец, чеканя каждое слово, — не должны противоречить моим. А моё желание — чтобы жена не позорила семью. Вопрос закрыт.

Он берёт в руки вилку, давая понять, что разговор окончен.

Елена Петровна победоносно улыбается.

А я сижу, сжимая под столом кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Смотрю на свою тарелку и вижу только расплывающиеся пятна.

Вопрос закрыт. Для него закрыт.

А для меня все только начинается.

Пусть он считает меня глупой купеческой дочкой, помешанной на блажи. Пусть презирает и не слышит. Я докажу. Всем докажу.

Ужин продолжается в молчании. Я почти ничего не ем, только ковыряю вилкой мясо, думая о своём. О том, как буду рисовать при свечах, когда все уснут. О том, что первая картина, которую я напишу в этом времени, будет… не знаю. Только смутно чувствую. Это будет что-то, что тронет любого, кто бы ни посмотрел на нее.

— Ты слышала, что я сказал? — вдруг тихо спрашивает Константин, когда ужин подходит к концу.

Я поднимаю на него взгляд.

— Слышала.

— И что ты поняла?

Очень хочется закатить глаза, но это будет совсем уж ребячеством.

— Что ты мой муж, а я твоя жена. Что у меня нет права голоса, нет права выбора. Что мои желания ничего не значат, — перечисляю я спокойно. — Я всё поняла, Константин Дмитриевич.

На мгновение в его глазах мелькает что-то похожее на… удивление? Или это мне кажется?

— Хорошо, — говорит он сухо. — Тогда не заставляй меня принимать крайние меры.

Он встаёт из-за стола и, не прощаясь, выходит.

Елена Петровна провожает его взглядом, полным обожания. Потом переводит глаза на меня и цедит:

— Надеюсь, ты уяснила. Не позорь семью.

— Не беспокойтесь, матушка, — отвечаю я с самой невинной улыбкой, на которую способна. — Я буду паинькой.

Она смотрит подозрительно, но смолкает.

Сергей поднимается следом, бросив на меня странный взгляд — вроде бы сочувствующий, вроде бы понимающий. Но ничего не говорит, уходит.

Я остаюсь одна за огромным столом, и только то, как сильно я сжимаю вилку, выдает мое раздражение. Ладно, не все сразу. Вода камень точит.

Возвращаюсь к себе в комнату, полная решимости взяться за кисть. Точнее, пока что за карандаш. Но замираю на пороге, открыв двери.

Моя комната не пуста, в ней горничная, та, что помладше, активно взбивает подушку. Ту, под которой я наскоро спрятала все для рисования.