ЯНВАРЬ – АПРЕЛЬ 1943 ГОДА
«Осенью 1942 года, – вспоминает Маргита Швальбова, – администрация лагеря искала техника-радиолога нееврейского происхождения. Эсэсовцы не смогли найти квалифицированную узницу, которая соответствовала бы их “расовым” требованиям. Поэтому они назначили меня работать радиологом в блоке № 30».
Маргита Швальбова была отправлена к Клаубергу в конце декабря 1942-го, когда она ухаживала за своей подругой Штеффи, больной тифом, и умоляла ее держаться. «Клауберг начал с того, что проверил, умею ли я пользоваться радиологическим аппаратом, который, кстати, был моделью для диагностики»[193]. В отделении две комнаты: в первой – гинекологический стол и аппарат для радиологии; вторая, обставленная кроватями, используется как спальня для узниц – «подопытных кроликов».
Принимая Маргиту на работу, Клауберг сказал, что ее перемещения будут ограничены блоком № 30. Если поймают за пределами блока, ее ждет смертная казнь. И этот приказ вступает в действие немедленно. Клауберг исчез и вернулся в Биркенау только после празднования Нового года.
Мелания Шейнова, 22-летняя словачка, прибывшая в Освенцим в марте 1942 года, свидетельствует: «В январе 1943-го на перекличку явился гражданский. Мы узнали, что он собирается отобрать пятьдесят женщин, не сказав нам, с какой целью, не объяснив, зачем». Мелания обнаженной проходит мимо Клауберга. «Он спросил, сохранились ли у меня месячные. Я ответила, что нет. Он отослал меня». Клауберг уточняет свои критерии: ему нужны узницы с регулярными менструациями или рожавшие.
Маргита Нойман, 34-летняя уроженка словацкого города Бытча, ключевой свидетель из блока № 30, признается: «В январе 1943 года во время переклички медбрат СС [Ниржвицкий], которого мы называли Медведский (медведь)[194], указал на некоторых женщин. Он был известен тем, что убивал узниц уколом фенола в сердце. Он спросил, сколько мне лет. Я ответила. Он уточнил, рожала ли я, я ответила утвердительно. Он выбрал двенадцать женщин, двух из которых позже отослал». Катя Зингер подтверждает: «Вначале узниц, отправленных в блок Клауберга, было всего около десяти».
Маргита убеждена, что ее послали на смерть. К своему удивлению, она обнаруживает себя и своих спутниц в сауне, и ей дают новую одежду.
Тюремный медицинский персонал заинтригован – почему выбрали именно этих десятерых. Но в своих предположениях медики далеки от того, чтобы представить себе ужасную реальность: Гиммлер создал конкуренцию между Шуманом и Клаубергом, чтобы они разрабатывали способы для массовой стерилизации «низших» рас. Шуман – путем облучения, Клауберг – введением во влагалище определенного вещества.
Чтобы прояснить происходящее, Эна Вайс решила запустить в тридцатый блок «шпиона». Она договаривается с Сильвией Фридман. Жизнь не была благосклонна к Сильвии: «Мне было 9 месяцев, когда родители эмигрировали в Соединенные Штаты, и 7, когда моя мать, Призка Моухова[195], рассталась с отцом, чтобы вернуться в Словакию».
Призка Моухова переехала к одной из своих сестер и записала дочь в «украинскую»[196] школу. Отец денег не присылал. Призка возила дочь из дома в дом: несколько дней у одной родственницы, несколько – у другой. «У меня никогда не было семейной стабильности», – говорит Сильвия Фридман.
Когда немцы оккупируют Словакию, Призка укрывается в Венгрии, оставив 15-летнюю дочь у одной из сестер. В 1940-м Сильвии удается стать ассистентом еврейского врача, который работает тайно, чтобы обойти указ, запрещающий ему заниматься медициной. «Он научил меня делать уколы и перевязки». Девушка обязана доктору своим коротким введением в профессию медсестры[197]. Сильвия Фридман, мечтавшая уехать в Палестину, посещала группу «Ха-шомер ха-цаир». В марте 1942 года она решила уехать в Венгрию, чтобы избежать трудового лагеря. В отместку бойцы «Глинки» арестовали семью ее тети. Сильвия сдалась в плен, чтобы спасти родственников. «Люди из “Глинки” избили меня, сломали зуб и отобрали американский паспорт». Прибыв в Освенцим с первым словацким конвоем, Сильвия видела, стоя на пандусе, как убивают ее дядю-врача. До июля она работала в составе команды по разбору каменных завалов. Заболев пневмонией, девушка попала в 3-й блок. После выздоровления Эна Вайс приняла ее на работу в качестве медсестры. «Это была работа под крышей. А польские заключенные, которые забирали мертвых из больницы, передавали нам на носилках хлеб и лекарства». С тех пор Сильвия чувствовала себя в долгу перед Эной.
Давая показания прокурору в Праге 3 июля 1957 года во время суда над Клаубергом, Сильвия Фридман высказалась кратко: «Доктор Эна Вайс поручила мне задание: в экспериментальном отделении врач проводил эксперименты над еврейками. Моя задача состояла в том, чтобы помогать этим женщинам и поддерживать связь с француженкой под кодовым именем Сара. Я предоставляла ей отчеты и информацию о том, что мне удалось узнать. Она тайно передавала мне лекарства и инструменты, минуя доктора Клауберга».
Пятьдесят лет спустя в интервью Фонду Спилберга Сильвия объяснила, почему Эна Вайс обратилась к ней с такой просьбой. «Эна сказала мне: “Движение Сопротивления ищет смелых девушек. Хочешь ли ты получить эту работу?” Я ответила: “Я не умею делать рентгенографию”. Эна ответила: “Попробуй прикинуться дурочкой, и тебе это сойдет с рук”. Я согласилась». Сильвия добавляет: «Пароль был Lager, лагерь».
Приняв душ и переодевшись в чистую одежду, Сильвия Фридман отправилась в отделение Клауберга, где, по ее словам, были прикованы к постели пять женщин, в том числе полька, словачка и голландка. Сильвия – красавица. Знавшие ее женщины единодушны: высокая, блондинка с голубыми глазами, она притягивала внимание, несмотря на худобу и бритую голову. Клауберг, любитель красивых женщин, решает взять ее на службу.
Маргита Нойман вспоминает, как Сильвия устраивала их в комнате, не сказав, через что им придется пройти. «Я утешала себя тем, что перед смертью хоть одну ночь посплю в чистом месте. Это было в субботу», – завершает она свои слова. Той ночью Маргита и ее спутницы подавили свое беспокойство, наслаждаясь тишиной в комнате, удобными кроватями и теплом от печки. Клауберг отдал приказ отапливать свое отделение. Он не хотел тратить время на «подопытных кроликов», которые умрут во время процедуры.
Клауберг вернулся через несколько дней, чтобы приступить к работе. Сильвия Фридман рассказывает: «Клауберг открыл свой чемодан. В нем лежали пистолет и флакон». Затем она описывает процесс: «Женщина лежала на спине с раздвинутыми коленями. Клауберг вводил во влагалище маточное зеркало. Затем он набирал содержимое флакона шприцом, от которого отходил гибкий катетер». Сильвия Фридман разводит руки, чтобы показать размер шприца: более 30 см.
«Клауберг вводил катетер в шейку матки заключенной и впрыскивал свой препарат. Он исследовал полость матки и фаллопиевых труб с помощью сальпингографии[198] и делал несколько снимков. Моя роль сводилась к тому, чтобы включать и выключать аппарат», – говорит Швальбова.
Легко понять, почему Клауберг искал рожавших или регулярно менструировавших женщин: шейка матки открывается – слегка – только во время менструации или у рожавших. В противном случае ввести катетер практически невозможно.
Маргита Нойман продолжает: «Сильвия Фридман сначала вызвала в соседнюю комнату Лилиану Рупперт. Когда Лилиана вышла из комнаты, она держала руки на животе, согнувшись, и стонала. Испуганная Маргита подошла к Клаубергу. «В темной комнате стоял большой рентгеновский аппарат. Доктор Клауберг приказал мне лечь на гинекологический стол, и я наблюдала, как Сильвия Фридман готовит шприц для инъекций с длинной иглой. С помощью нее Клауберг сделал мне укол в матку. Казалось, что мой живот разорвется от боли. Я закричала, и меня было слышно во всем блоке».
Клауберг разозлился, оттолкнул Маргиту и пригрозил отправить обратно в лагерь. Проходили часы, Маргите становилось все хуже: появились озноб и жар. Когда «лечение» завершилось, Клауберг собрал свой чемодан и приказал Сильвии измерять температуру «пациенток» три раза в день и вести их медицинские карты, указав дату операции и любые изменения в состоянии здоровья: появление жара, боли, кровотечения, состояние живота при пальпации. Маргита Нойман жалуется на воспаление. Вероятно, так реагируют яичники. Сильвия Фридман выходит из блока, набирает горсть снега и растирает им живот Маргиты. Больше у нее ничего нет. Клауберг оставил ей мало лекарств. Она говорит, что женщины лежали в постели и дремали в темном блоке, где электричество имелось только в операционной.
Узницы-врачи и медсестры были обеспокоены. Чем занимается Клауберг? С Шуманом было все ясно: женщин, облученных рентгеном, немедленно отправляли обратно с обожженной кожей. «Подопытные кролики Клауберга» должны были оставаться в блоке. Проходят недели. Ситуация осложняется тем, что женщины заключены в блоке № 30, а Сильвия Фридман, которой удается присоединиться к ним, повторяет то, что любезно сообщил ей доктор Клауберг: он известен своими исследованиями в области фертильности. Таким образом, в течение нескольких месяцев медицинский персонал будет убежден, что Клауберг искусственно оплодотворяет женщин. Абсолютный парадокс для врачей-евреек, которые продолжают делать аборты, чтобы спасти беременным жизнь.
Карл Клауберг родился в сентябре 1898 года в Вупперхофе, в скромной семье. Его отец, алкоголик и охотник за юбками, открыл в Киле магазин оружия и столовых приборов. Невысокого роста (152 см), толстый и агрессивный, Карл Клауберг унаследовал от отца страсть к оружию. Ему нравилось натачивать клинки и стрелять из пистолетов. Клауберг начал изучать медицину, однако Первая мировая война прервала его учебу. 16 ноября 1916 года его призвали на военную службу; через год он попал в плен к англичанам и оставался там до сентября 1919-го. По возвращении в Германию Клауберг возобновил учебу, подвергаясь насмешкам и унижениям со стороны своих сверстников, представителей крупной буржуазии. Война и плен оставили свой отпечаток на Клауберге, который вскоре стал известен своими вспышками гнева и алкоголизмом.
В мае 1925 года, несмотря на дурную репутацию, доктор Клауберг вошел в преподавательский состав медицинского факультета Кильского университета имени Кристиана Альбрехта. В 1928-м он лечил там 19-летнюю Фриду Риммель от опухоли, которая привела к удалению обеих фаллопиевых труб. Затем он женился на девушке. Клауберг хотел детей и был одержим проблемой неизлечимого бесплодия своей жены. Гинеколог начал проводить исследования по лечению немок, страдающих привычными выкидышами. Фармацевтическая компания Schering предоставила ему колоссальный кредит. Клауберг начал с экспериментов над животными, затем стал набирать бедных пациенток из больниц и вводить им женские половые гормоны, несмотря на риск спровоцировать рак. Исследования Клауберга привели в 1937 году к созданию Proluton C, средства для предотвращения выкидышей. Этот прогестагенный препарат был выпущен на рынок компанией Schering и имел огромный успех.
Полный амбиций, Клауберг 1 мая 1933-го вступил в НСДАП. Годом позже нанявшая его клиника женских болезней при Кёнигсбергском университете получает одобрение Министерства внутренних дел Рейха на стерилизацию умственно отсталых и больных шизофренией женщин. Теперь Клауберг «играет» сразу на двух досках: он лечит своих пациенток-немок и стерилизует тех, кого Рейх признал неполноценными.
Личная жизнь Клауберга также разворачивается на двух фронтах. Одержимый желанием иметь детей, он заводит роман с Ильзе Гейер, своей секретаршей. Когда у нее наступает беременность, Карл предлагает своей супруге Фриде усыновить ребенка. Та соглашается, но затем отказывается от своих слов. Ситуация в семье ухудшается, начинаются истерики и угрозы развода. Но они сохраняют брак. При этом связь с секретаршей продолжается. Клаубергу удается навязать законной жене жизнь в любовном треугольнике[199]. Ильза Гейер подарит ему сына и дочь.
Клауберг, которому было присвоено почетное звание Gruppenführer СС, сделал все возможное, чтобы добиться встречи с Гиммлером. 30 мая 1942 года Карл написал ему: «Кто особенно заинтересован в подобных вещах в Германии и кто мог бы мне помочь, так это вы, мой дорогой Reichsführer. В том же, что касается “отрицательной демографической политики”, необходим переход от экспериментов на животных к экспериментам на людях». 7 июля 1942 года Клауберг был наконец приглашен в кабинет Reichsführer в штаб-квартире в Восточной Пруссии, чтобы объяснить свои намерения.
Это была решающая встреча, поскольку она проходила в присутствии Рихарда Глюкса, генерального инспектора концентрационных лагерей. Клауберг получил разрешение продолжить свои эксперименты в Освенциме. Об этой встрече был составлен пространный отчет: «Reichsführer СС обещал Gruppenführer СС проф. Клаубергу [sic], что концлагерь Освенцим будет предоставлен в его распоряжение для проведения экспериментов на людях и животных. Цель состоит в том, чтобы, используя несколько базовых опытов <…>, разработать процедуру, которая позволила бы стерилизовать людей незаметно для них самих. Когда результаты этих опытов будут готовы, Reichsführer СС представит новый отчет, с тем чтобы затем приступить к осуществлению стерилизации еврейских женщин на практике. <…> Reichsführer СС настаивает на том, что это операция высшей степени секретности, обсуждение которой должно вестись исключительно узким кругом лиц. Сотрудники, участвующие в испытаниях или обсуждениях, должны обязаться держать происходящее в тайне»[200].
Во время допроса на суде Клауберг решил взять на себя ответственность за собственные действия. Он заявил: «Гиммлер меня не вызывал. Я обратился к нему из научного интереса. Поэтому я проводил стерилизацию исключительно в частном порядке по собственной инициативе[201]». В концлагере вопросы этики утратили для врачей всякий смысл[202]. Клауберг дошел до того, что утверждал, будто спас жизни своих подопытных, выбрав их для экспериментов.
Поляк Иржи Берановский (2094) был назначен техником по обслуживанию рентгеновского аппарата в блоке Клауберга. Женщинам было запрещено покидать блок № 30, однако для обслуживания оборудования были наняты двое заключенных из Освенцима: Шлензак на рентгеновские аппараты Шумана и Берановский для оборудования Клауберга.
Иржи Берановский установил контакт с Сильвией: «Однажды, – рассказывает она, – один человек прошептал “Lager” и оставил мне ведро с двойным дном. Я засунула туда несколько фотографий и документов. Не знаю, что с ними сталось». Иржи подтверждает показания Сильвии: «Я встречался с Сильвией», – говорит он. Он также рассказывает, что Эна Вайс попросила его достать инструменты для абортов, потому что, по его словам, «когда беременная рожала ребенка, им обоим делали инъекцию фенола. Именно этого хотела избежать доктор».
Свидетельство Берановского демонстрирует, до какой степени Эна Вайс боялась столкнуться с наплывом беременных узниц.
Какой препарат использовал Клауберг? Швальбова описывает «бутылку, наполненную белым веществом и снабженную этикеткой с номером». Существует два контрастных вещества, непроницаемых для излучения: йодипин, имеющий коричневый цвет, и сульфат бария, который имеет белый цвет и вызывает в тканях воспалительные реакции. Клауберг утверждает, что в блоке № 30 стерилизация не проводилась. Он просто тестировал различные контрастные средства для рентгенографии, такие как йодипин и белый неоронтиум (барий, новый препарат), чтобы проверить, какой из них может обеспечить наилучшие снимки матки и фаллопиевых труб, без каких-либо стерилизующих добавок.
Однако его версии противоречат два факта: накладные из лаборатории компании Schering от 5 ноября 1942 г[203]., в которых упоминаются препараты с различными дозами формалина, смешанные с новокаином, а также полная стерильность Маргиты Нойман и Сильвии Фридман, которая заявила при даче показаний: «В Биркенау я сама подверглась экспериментам, о которых расскажу позже; я сообщу также о том, как они проводились над женщинами доктором Клаубергом».
Всех поразило утверждение Клауберга: «Данная инъекция безболезненна, если у женщины нет менструальных расстройств. Контрастная жидкость попадает в брюшную полость через фаллопиевы трубы без каких-либо побочных эффектов. Температура и белые выделения не являются побочными эффектами. Органы не могут получить повреждений, если только эти инъекции не выполняет “неуклюжий” человек. Единственное условие – использование стерильных инструментов».
Менее чем через месяц после открытия отделения Клауберга одна из «пациенток» подхватила тиф. Клауберг прервал свои эксперименты, предупредил лагерное начальство и пожаловался Гиммлеру на невыносимые условия работы.
Эсэсовские врачи отказались превращать 30-й блок с его дорогостоящими аппаратами в палату для смертельно больных. Они приказали медицинскому персоналу оставаться на своих местах, а пациенток Клауберга перевели в блок № 27, где содержали евреек. Маргите Нойман удалось выжить. «Я была свидетелем смерти матери четверых детей и еще одной, Анны, матери троих детей. Они умерли в результате экспериментов доктора Клауберга». Сильвия Фридман подтверждает смерть одной из пациенток Клауберга. «Женщина умерла в блоке № 27 от септицемии после лечения у Клауберга. Я говорила об этом с Клаубергом. Ему было все равно. Медицинский персонал надеялся, что 30-й блок в конце концов закроют».
Но Клауберг не отказался от своего проекта. Совсем наоборот. «Профессор»[204] приставал к Гиммлеру с просьбами об улучшении условий труда. В марте в блок № 30 были отправлены четверо новых узниц. Они опасались худшего. Но их не выбрали в качестве «подопытных кроликов». Эсэсовцы решили таким образом усилить медицинскую команду в экспериментальном блоке.
Только Маргите Швальбовой удастся покинуть блок № 30. «Мне сказали, что женщины будут переведены в 10-й блок Освенцима и что они будут уничтожены. Мне нужно было придумать, как вернуться на свою прежнюю работу». Потребовалось вмешательство Орли Райхерт, чтобы возвратить Швальбову в больницу, и врачи СС удовлетворили просьбу капо. «С тех пор, – рассказывает Швальбова, – моим главным связным стал Давид Шмулевский, член Сопротивления из мужского лагеря»[205].
Беременным еврейкам и нееврейкам грозят одинаковые муки: умереть в газовой камере вместе с ребенком или принести его в жертву, чтобы выжить. Эдит Вальдман (6344), отобранная в 30-й блок, сумела выбраться через окно. Но она так и не простила себе, что вместе с лагерными подругами утопила младенца, чтобы дать его матери шанс выжить.
Медсестра Анна Яхнина рассказывает об убийстве нееврейских новорожденных: «Немецкая узница Клара принимала роды, а затем топила детей в своей комнате в 24-м блоке. Если дети были здоровыми и красивыми, она начинала переживать. Она жаловалась на то, что ей приходится так поступать, но что она могла поделать? Это был приказ, и, в конце концов, она была всего лишь заключенной».
Клару приговорили к заключению в Равенсбрюк за выполнение подпольных абортов. В лагере Биркенау эсэсовцы назначили ее ответственной за умерщвление польских младенцев. Анна Яхнина вспоминает. «В блоке № 23 у женщины случился выкидыш на 7-м месяце, но ребенок выжил. Блоковая, немка Мия, отнесла его в лазарет, чтобы ему сделали укол. Никто не захотел этого делать, поэтому немка вернулась в свой блок и бросила ребенка заживо в горящую печь». Эту историю подтверждает Кристина Новак (24467).
Польки называют упомянутую блоковую «Черной Мией», несомненно, из-за нашивки в виде черного треугольника. Ирена Янковска (22524), дочь полицейского, содержится в этом же бараке. Травмированная злодеяниями блоковой, Ирена клянется, что если выживет и однажды родит дочь, то сделает все, что в ее силах, чтобы она стала врачом.
Примерно с конца декабря 1942 года бюро трудовых ресурсов переживает серьезный кризис. Все началось с того, что Штеффи Кунке упала в обморок. Секретарши бюро, которые перевезли Rapportschreiberin в Revier для немок, сообщили, что Штеффи больна тифом. Маргита Швальбова не отходила от нее ни на шаг. «В бреду она называла имена своих лагерных сестер: “Номера, номера… Хильда отравлена газом, Эдит и Мария тоже. Иоганн и Вилли казнены”».
Штеффи Кунке выздоровела, но осталась отстраненной: ее глаза омертвели, а волосы поседели. В секретариате царил хаос. «Переклички были ужасно долгими, – говорит Ханка Шиллер, – и общее число женщин, выстроившихся в шеренги, никогда не совпадало с числом узниц в лагере. Секретарши регистрационного бюро были измучены криками и угрозами. Каждый день находили мертвых узниц в разорванных куртках с неразборчивыми регистрационными номерами». Ханка Шиллер также вспоминает: «Дрекслер кричала, указывая на тела: “Кто эта женщина? Кто может сказать мне ее имя?” Знавшие покойницу, отказывались сообщать. Ежевечерне Дрекслер была вынуждена делать в реестре запись: “двенадцать неопознанных тел”».
В середине января Штеффи Кунке умерла. Дрекслер пришлось назначить на ее место одну из заключенных. Но кого выбрать? И вот однажды секретарши немецкого, польского и еврейского происхождения узнают, что вместо Штеффи Кунке выбрана Катя Зингер, несмотря на трудности с немецким языком.
Катя – первая еврейка, занявшая столь важную должность.
Катя Зингер училась на курсах управляющих, когда ее арестовали эсэсовцы. Таким образом, направление ее учебы подходило для организации работы секретариата. Но она была еврейкой, хотя постоянно повторяла, что это не так. «Как только я попала в лагерь, я сразу поняла, что с нами произойдет», – говорит Катя.
Почему Дрекслер (с одобрения Мандель) назначила на высшую должность в лагере дочь народа, который эсэсовцы сжигали дотла? «Они обе считали, что я арийка или, может быть, Mischling».
Насколько мне известно, до нас дошли лишь три свидетельства Кати Зингер. Первое, подписанное ее фамилией в замужестве, Веленская[206], было записано в апреле 1957 года в пражском суде по делу Клауберга и посвящено опытам; второе было получено чешкой Сюзан Черняк-Шпатц (34042) и связано с Катиной работой в лагере; третье опубликовано Отто Краусом и Эрихом Кулькой в книге «The Death Factory»[207] («Фабрика смерти»). В нем она ничего не рассказывает о том, какое положение занимала в лагере, и просто описывает свою жизнь заключенной.
В первых двух свидетельствах отмечены небольшие расхождения. В первом Катя объясняет: «Отобранная для отравления газом, я стояла перед газовой камерой, когда меня случайно узнал учитель из Оломоуца. Он вызволил меня и назначил писарем в бюро трудовых ресурсов. Так я узнала о некоторых действиях доктора Клауберга». Отвечая на вопросы Сюзан Черняк-Шпатц, Катя Зингер сказала: «В Освенциме я узнала одного из эсэсовцев, одного из моих преподавателей с курсов управляющих в Оломоуце. Я заговорила с ним. Он начал с того, что дал мне пощечину, мою первую пощечину в Освенциме. Я не заплакала и надерзила ему в ответ. Только тогда он узнал меня. Когда у тебя обрита голова, никто не узнает тебя сразу. Он спросил: “Катерина?” Он кивнул и повернулся на пятках. Но я уверена, что это он мне помог. Через несколько дней меня повысили до ответственной должности». И она добавляет: «В момент создания в женском лагере царил такой хаос, что кто угодно мог получить должность Rapportschreiberin. Единственной моей проблемой было то, что я не говорила по-немецки. Но я подружилась с одной девушкой, Хелен Спитцер [Ципи]. Я сказала ей: “Послушай, ситуация катастрофическая, но если ты мне поможешь, мы, может быть, справимся”». Ципи подтверждает, что она согласилась помогать Кате, когда нужно будет обращаться к Мандель.
На протяжении пяти десятилетий после Освобождения имя Кати Зингер не упоминалось, хотя должность, которую она занимала в течение полутора лет, сделала ее ключевым свидетелем происходящего в женском лагере. Но время от времени ее имя всплывало. На суде над Эйхманом Вера Фишер назвала имя Кати и должность, но израильский судья задал лишь один вопрос: «Она была еврейкой?» «Да», – ответила Вера Фишер. Судья не стал копать дальше.
В 1995 году Этта Циммершпиц упомянула о ней в Израиле, после чего снова замкнулась. Узнав, что еврейка занимала такую должность, журналисты забросали Этту вопросами. «Была ли она еврейкой? Каковы были ее обязанности?» Этте удалось отвлечь их внимание, просто сказав: «Увы, в этом году мы ее потеряли».
Замешательство Этты заинтриговало меня. Кто была эта Катя, о которой уже упоминала Вера Фишер? Где можно найти выживших, которые могли бы рассказать о ней? В итоге я обнаружила свидетельства трех полек[208], в том числе бесценные показания, данные в 1996 году участницей Сопротивления Ханкой Шиллер, в замужестве Паларчик. Этта с Ханкой были первыми, кто заговорил о Кате.
Четыре года спустя в разговоре с историком Джоан Рингельхайм Ципи упомянула о работе, которую она выполняла вместе с Катей, и добавила, что попросила Сюзан Черняк-Шпатц (34042) провести интервью с Катей Зингер. Встреча проходила в одном из гранд-отелей Праги. И Ципи гневно добавила: «Сюзан, как обычно, много говорила сама и мало давала высказаться Кате».
Почему же те, кто работал с Катей Зингер пятьдесят лет назад, решили заговорить о ней сейчас? В 2017 году, во время съемок фильма в Освенциме, я обратилась в музей за фотографией Кати Зингер. Снимок я получила, но архивариус счел нужным уточнить: «Это коллаборационистка».
Изучая три снимка, сделанные службой идентификации, я наткнулась на ряд нестыковок. Блондинка с завитыми щипцами волосами, со светлыми глазами и спокойной улыбкой, на фотографиях Катя изображена в белой блузке с отложным воротничком, черном платье в белый горошек и черной робе. Какого года эти фотографии? Они сделаны не в день ее прибытия в Освенцим. В показаниях Кати сказано, что ее обрили наголо. И мы должны ей верить. И почему на этих фотографиях нет надписи «KL Auschwitz», или «Jude», или номера Кати?
Позже я обнаружила фотографии польских узниц без номеров. Неужели Брасс забыл? Или это произошло по иной причине? Но эти три фотографии Кати, сделанные в лагере, свидетельствуют о привилегированном положении. Жаль, что в фототеке отсутствует снимок, сделанный через несколько дней после прибытия девушки с конвоем. Но все фотографии евреек исчезли, их сожгли нацисты перед эвакуацией лагеря. Можно предположить, что ради выживания Катя Зингер играла в игру эсэсовцев.
И тем более меня смутили слова архивариуса музея Освенцима, что у меня был перевод[209] книги бригадира Давида Шмулевского (27849), написанной на идише, под названием «Воспоминания о Сопротивлении в Освенциме-Биркенау»[210]. В конце книги Шмулевский перечисляет мужчин и женщин, участвовавших в лагерном Сопротивлении, как евреев, так и неевреев, в алфавитном порядке. Все эти имена были написаны «на слух», и мне потребовались месяцы, чтобы разобраться, кто есть кто. Но в конце концов мне удалось идентифицировать имена врачей мужского и женского пола, участников Сопротивления еврейского, польского и немецкого происхождения и членов французских бригад. Имя Кати, написанное как Зингер, значится в этом списке. В нем также значатся Орли Райхерт, Маргита Швальбова, Мала Циметбаум и Райя Каган[211].
Свою работу в бюро трудовых ресурсов Катя Зингер начала с обращения к словачкам за поддержкой. Она сказала им, что хочет набрать смешанную команду, состоящую из евреек, полек и немецких коммунисток. На кого из неевреек могут положиться еврейки, не опасаясь уничтожения?
«В январе 1943 года, – рассказывает Ханка Шиллер, – Катя Зингер пришла в наш польский блок. Конечно, я знала Катю, но не была знакома с ней близко. Мы сели – она, главная по блоку и я. Две польки слушали Катю с ошеломленным вниманием. Она начала с того, что рассказала нам: “Немки из Равенсбрюка, черные треугольники, – наши капо и блоковые, причиняют нам большие страдания. Они бьют нас, воруют у нас и доносят на нас”. И я должна сказать, что слова Кати было чистой правдой».
Катя Зингер в общих чертах описала полькам свой план. «Она сказала нам: “Тиф уничтожил большое количество заключенных из Равенсбрюка. Свободных должностей много. Рабочие команды остались без капо, а блоки – без блочных. И я не хочу назначать на ответственные должности только евреек”». Предложение Кати было простым: еврейкам и полькам необходимо заключить союз.
Польки молча переглядываются. Стоит ли им принять предложение или отказаться? Обе женщины понимают, что Катя интересовалась ими и знает, что они не антисемитки. Но они принадлежат к общине, которая и в лагере испытывает сдержанные чувства и даже ненависть к еврейкам. Чтобы завоевать уважение своих подруг, им нужно будет разобраться с чувствительными моментами. К тому же заключить союз с Катей означает заставить работать машину нацистов – пусть и во благо.
Но предложение Кати Зингер – их единственный шанс изменить ситуацию. Видя их колебания, Катя понимает, что ее предложение имеет слабые стороны. Мандель и Дрекслер должны будут утвердить предложенные имена. Решение нужно принимать срочно, ведь Мандель и Дрекслер могут назначить жестоких заключенных. Затем Катя уходит. Ханка Шиллер сообщает, что союз был принят, но пришлось ждать несколько недель, пока Дрекслер утвердит имена.
Тем временем Ципи приступает к колоссальному труду. Катя Зингер поставила ей задачу: создать досье по именам, номерам и профессиям всех заключенных в лагере. Катя без труда обосновывает работу Ципи: для того чтобы провести перепись заключенных, нужно обойти барак за бараком. Это единственный способ определить живых и мертвых. Дрекслер ничего не остается, как согласиться. Ципи приступает к работе. Она просматривает два лагерных архива: Numerbuch (реестр по номерам) и Hauptbuch (общий реестр), в которых перечислены номера и имена узниц в хронологическом порядке, по дате прибытия. В этих двух реестрах умершие отмечены крестиком или буквами «SB», если они были убиты газом.
Эта работа преследует две цели. Ципи поясняет: «Чтобы отправить уязвимых заключенных в хорошие команды, мы должны были показать, что их профессия может пригодиться лагерю». Вторая – и более важная – цель состоит в том, чтобы собрать воедино регистрационные номера тех, кто умер с момента создания женского лагеря. Их все копируют в секретное досье. Катя Зингер и Ципи надеются, что благодаря идентификационным номерам мертвых им удастся спасти живых узниц. Еще одна цель Кати – сократить продолжительность двух перекличек в день. Она хочет не испортить систему, внеся беспорядок в записи, а, напротив, «смазать шестеренки». Если она передаст эсэсовцам точный список живых женщин, продолжительность перекличек сократится. И число умирающих от холода и истощения в конечном итоге уменьшится.
Ципи вспоминает: «Мы выдали секретарше каждого блока по тетрадке. Они должны были записывать в него имена и номера вновь прибывших в день их заселения. Каждый вечер мы раздавали блоковым листы бумаги, испещренные цифрами. У них была лишь одна задача: вычеркнуть номера женщин, умерших в этот день, отправленных в блок № 25 или госпитализированных. Мы называли эту систему Vor-Appel, предварительная перекличка».
Катя объясняет: «Мы переводим Vor-Appel как “листы присутствия”. Благодаря им эсэсовцам нужно было только проверять имена (в каждом блоке), необходимость называть наши номера во время переклички отпадала. Затем они проверяли списки для больницы, для Буны [Освенцим III—Моновиц] и для Stabsgebäude, потому что мы получали ежедневный отчет о количестве женщин, работавших вне Биркенау». И Ципи утверждает: «Благодаря листам присутствия мы смогли сократить время проведения перекличек».
Ханка Шиллер это подтверждает: «Кате удавалось поддерживать в лагере порядок. Для эсэсовцев это было просто чудо <…>. Мы заранее знали, сколько женщин проживает в том или ином блоке. Конечно, это требовало труда. Кате помогали женщины из бюро трудовых ресурсов и Ципи. Но именно она упростила подсчет женщин-заключенных».
Катя продолжает переговоры с узницами из бюро. Только у них есть возможность назначать женщин в хорошие команды. Ванда Мароссаньи говорит: «Катя хорошо относилась к полькам. И мы помогали ей». Ослабевших женщин переводили в хорошие команды или подлагеря».
Фрэнсис Манджел Тэк говорит: «Мы научились организовать переклички. Я ставила здоровых женщин в первые шеренги, а самых слабых – в последние. Я жила в 19-м блоке, затем в блоках № 20 и 21. Когда эсэсовцы заканчивали подсчеты в одном из блоков, слабые девушки из соседнего барака проскальзывали туда, где уже произвели подсчеты, а им на смену приходили сильные девушки».
Катя Зингер знает о существовании Малы Циметбаум, молодой еврейской переводчицы, которую так хвалят женщины. Ципи свидетельствует: «Катя сказала: “Приведи ее ко мне”». Ципи не присутствовала на встрече Кати и Малы. Но она обнаруживает, что Мала получила повышение и назначена Läuferin, что она будет помогать двум словачкам, Сали Нозицех и Герте Рот.
У Läuferinnen завидное положение. Они носят синие платья в белый горошек, украшенные воротничком, хорошо обуты, и эсэсовцы обращаются с ними должным образом. Läuferinnen перемещаются между Биркенау и Освенцимом, чтобы передать важные документы и срочные поручения тому или иному эсэсовцу, и в итоге они в курсе всего происходящего в лагерях. «Телефонная связь была ненадежной. Все приказы передавались Läuferinnen», – объясняет Ципи.
В ожидании, когда ее примут, Мала подслушивает разговоры эсэсовцев и передает информацию Кате Зингер. После селекций медперсонал обращается за помощью именно к Мале. Врачи передают ей досье на выздоравливающих женщин, отобранных для газовой камеры. Мала бросается в бюро, чтобы попытаться спасти их от смерти[212]. Она знает, что ей придется блефовать, прибегать ко лжи и уловкам. Маргита Швальбова объясняет: «Мала сказала врачу СС, что Мандель приказала ей исключить некоторые имена из списка SB: эти женщины были блоковыми, горничными, банщицами, другими словами, квалифицированным персоналом, необходимым для лагеря. Лагерный врач в большинстве случаев соглашался, иногда – лишь частично, но, как ни странно, он никогда не ставил под сомнение слова Малы. Она считалась такой надежной! Дело в том, что Мала никогда не пыталась войти с ними в те близкие отношения, перед которыми женщины в подобном положении не могли устоять. Такое поведение позволило ей получить доверие эсэсовцев. Они воспринимали это как уважение и послушание».
В некоторые дни Мала светилась от радости. Десять, двадцать жизней были спасены. Но были и дни, когда этого сделать не удавалось, когда врач СС соглашался помиловать лишь немногих. Или вообще никого.
Некоторым узницам удалось покинуть Биркенау и перебраться в Stabsgebäude в Освенциме.
В январе 1943 года Урсула Рате рассказала Лотте Френкель, что лагерные власти ищут бухгалтера и что она сообщила им ее номер. Урсула сказала мне: «Вас пять претенденток, все словачки, но возьмут только одну. Так что покажи все, на что ты способна».
Лотту ввели в кабинет Макса Зелля, высокого, грузного мужчины с суровыми глазами. С октября 1942 года Макс Зелл сменил Шварца на посту начальника бюро труда всего комплекса Освенцим-Биркенау-Моновиц[213]. Родившийся в 1893-м в Кельце, портной по образованию, Зелл вступил в подразделение СС «Черная голова». С 1939 по 1941 год он служил в женском лагере Равенсбрюк в качестве Schutz, затем его перевели в Освенцим. Лотте Френкель неизвестно, что еврейские секретарши уже много лет звали Зелля «Розовый Поплин» – с того самого дня, когда он, проходя по бюро Standesamt, заметил плохо спрятанную розовую поплиновую блузку, которую одна из девушек только что «организовала». Зелль поднял блузку и грозным голосом потребовал, чтобы секретарши, не отрываясь от работы, ответили, почему в кабинете лежит эта «вещь». «О! – ответила одна из них, опустив глаза, – мы используем ее, чтобы протирать пыль на полках». Макс Зелл с отвращением отбросил блузку и вышел из комнаты.
«Он спросил меня, – говорит Лотте Франкель, – сколько знаков я умею печатать в минуту. Я понятия не имела, и ответила, что 150. Он посмотрел на меня с удивлением и сказал: “Ну, мы это проверим”. Зелль позвонил в колокольчик и, обратившись к мужчине-заключенному, распорядился принести пишущую машинку».
Лотте Франкель захлестывают эмоции. Сто пятьдесят знаков! Что заставило ее придумать эту невероятную, недостижимую цифру? Ее руки уже давно не касались клавиатуры, и она дрожит от страха. В это время входит эсэсовец, наклоняется к Зеллю и шепчет ему на ухо несколько слов. Лотте отпускают. Она проходит мимо высокого человека в гражданской одежде, который врывается в офис Зелля. Пять узниц, которые надеются получить эту должность, остаются стоять у стены во время этой беседы, которая длится полчаса.
Когда человек в гражданском выходит, женщины узнают, что они все приняты. Безо всяких испытаний. Совершенно чрезвычайная ситуация. Человеку, ворвавшемуся в офис Зелля, нужны квалифицированные секретари, и немедленно.
Пять девушек доставляют в Stabsgebäude. «Нам словно бросили спасательный круг», – говорит Лотте[214]. На следующий день девушки узнали, что будут работать на Deutsch Erd-und Steinkerke, «Управление песка и цемента», компанию, созданную в 1938 году эсэсовцем Освальдом Полем, командующим WVHA, Центральным управлением экономики и администрации рейха. Компания, работающая в основных концентрационных лагерях, должна была использовать труд заключенных в изготовлении стройматериалов для крупных строительных проектов Рейха. В Освенциме ею руководил Unterscharführer Эрих Руппрехт, который расхаживал по лагерю в гражданской одежде.
На Руппрехта работали шесть девушек. Три из них родились в Братиславе: Юлия Шлемм, Берта Бенау и Лотте Френкель. Хелен Штерн была из Пезинок, Рузенка Кляйн – из Нитры, а Этта Бергер – из Банска-Стьявницы. Они оставались на своих должностях вплоть до эвакуации лагеря.
В Биркенау, белом от снега и тумана, наступил рассвет 27 января 1943 года. Пикеты СС выстроились на платформе, рассчитанной на четырехвагонку. Этот же поезд, вышедший из Компьена утром 24-го, был намного длиннее. На него погрузили 1466 человек, но накануне отправления французская полиция привела еще 222 заключенных из Роменвиля, шестерых – из Френа и двух – из накопителя, и запихнули их в четыре ведущих вагона. Это были женщины нееврейского происхождения[215]. Некоторые из них были коммунистками, но не все. Лавочницы, конторские служащие, школьные учительницы, фотожурналистки, акушерки, психиатры. Одна из них выступала в качестве посредницы в торговле с немцами. Среди них было восемь подростков моложе 16 лет.
Когда поезд совершил остановку в Германии, на станции Галле-на-Зале, мужские вагоны были отцеплены и отправлены в Заксенхаузен, а женские продолжили свой путь в Биркенау. При разгрузке никакой селекции не было.
«Эсэсовцы заставили нас идти пешком», – вспоминает Шарлотта Дельбо (31661). Земля была покрыта льдом, а чемоданы были тяжелыми». Багаж француженок не попал на склады «Канады», куда принимали только вещи евреев. Чемоданы и сумки были отправлены в четвертый блок, а эсэсовцы сказали арийским заключенным, что они смогут получить их обратно при освобождении.
Познакомившись с лагерем, с его заборами и мертвецами, француженки вспоминали Марсель Мишеа, беременную, которая должна была приехать в составе их конвоя и осталась во Франции благодаря Даниэль Казанове, подстрекавшей своих спутниц устраивать шум и отказываться садиться в автобусы, пока их подругу не вычеркнут из списка[216].
Чтобы придать себе смелости, француженки запели Марсельезу. Алиса Витербо (31822), 48 лет, вела общий хор своим сопрано. Уроженка Египта, она пела в Парижской опере, но ее карьера оборвалась из-за автокатастрофы. Деревянная нога не спасла ее от депортации. «Немцы никак на нее не отреагировали», – говорит Мари-Клод Вайян-Кутюрье (31685).
В отличие от них, узниц лагеря переполняли эмоции. Ханка Шиллер разрыдалась. Маргита Швальбова вспоминает, как ее била дрожь, когда француженки кричали: «К оружию, граждане!» Словачки, немки, бельгийки, польки или депортированные из Франции, – тысячи женщин знают мелодию и слова этой песни, которая со времен Французской революции распространилась по всей Европе.
Француженки входят в сауну. Первая комната кишит Aufseherinnen в сапогах и длинных черных плащах. Шарлотта Дельбо (31661) пишет: «Капо начала зачитывать список француженок. Читала она плохо, спотыкалась на именах. Ей решила помочь Мари-Клод Вайян-Кутюрье, свободно говорившая по-немецки: “Она говорит нам, что мы должны выстроиться в алфавитном порядке”. <…> Капо кричит: “Стоматологам выйти вперед!”». Даниэль Казанова (31665), 34 года, делает шаг вперед. Уроженка Аяччо, известная в Сопротивлении под псевдонимом «Гарнье», эта молодая женщина была дружелюбной и деятельной. В 1934 году она была избрана в руководство подразделения коммунистической партии для молодежи и основала «Союз молодых девушек Франции», организовала сбор средств в пользу детей Испании в 1936-м, а после того, как в 1939 году партию запретили, она устраивала подпольные встречи членов комитета и руководства. Даниэль попала в ловушку, расставленную французской полицией, когда принесла еду в убежище, в котором скрывались ее друзья Маи и Жорж Политцер.
Эдуард Виртс спрашивает ее с притворной вежливостью: «Не хотите ли возглавить стоматологическую клинику лагеря?» Даниэль Казанова кивает, радуясь возможности облегчить боль своих подруг по заключению. Ее не бреют и ведут в блок № 30[217]. Виртс, который продолжил изучать досье, назначил психиатра Аделаид Отваль (31802) в блок немецкой женской больницы. «Вы врач, вы мне нужны!» «Я не врач, я психиатр», – отвечает Хаутваль. Виртс только улыбается. Ей также не будут брить голову.
Француженки рассказывают заключенным, которые делают им татуировки, последние новости: немцы окружены под Сталинградом. Их капитуляция неминуема. После сауны француженок, одетых в полосатую униформу, отводят в карантинный блок, которым заведовала Магда Хеллингер. «Катя Зингер, Rapportschreiberin, попросила меня помочь француженкам выжить в польском холоде. Я не знала по-французски ни слова. Я ответила, нет, ради бога. Но Катя настояла: эти женщины – писатели, медсестры, врачи… Вы должны научить их выживать». Магда Хеллингер продолжает: «Когда я познакомилась с француженками, я спросила, говорит ли кто-нибудь по-немецки. Переводчиком стала Мари-Элиза Нордман (31687)»[218].
Хеллингер предложила проводить ежедневные занятия гимнастикой, чтобы научить женщин держаться прямо во время переклички. Магда вспоминает с полуулыбкой: «Девочки говорили: “Эта сумасшедшая Магда хочет просыпаться на полчаса раньше, чтобы заниматься спортом с француженками”. Но я была вознаграждена за это позже, в Равенсбрюке»[219].
Чтобы доказать Aufseherinnen, что их боевой дух не угасает, на следующий день француженки собрались на Lagerstrasse. «Мы танцевали, с трудом поднимая свои измазанные грязью башмаки», – вспоминает Аделаид Отваль.
Три дня спустя француженок фотографировали. Всех, за исключением Аделаид Отваль, Даниэль Казановы и Мари-Клод Вайян-Кутюрье, которой удалось получить работу на диетической кухне вместе с 40-летней Анни Блюмауэр. Эта кухня обеспечивала больных немцев белым хлебом и супом, обогащенным овсяной мукой. Еврейки и польки не имели на это права. Но баварская коммунистка Анни Блюмауэр, осужденная в 1940 году за антиправительственные высказывания, не собиралась ограничиваться ролью, отведенной ей СС, и приносила белый хлеб и овсяный суп в еврейские блоки. С лагерной фотографии на нас смотрит блондинка с короткой стрижкой и светлыми глазами.
Цепочка шокирующих событий продолжилась для француженок, когда 7 февраля 1943 года[220] в Биркенау завыла сирена, сопровождаемая коротким пронзительными свистками Aufseherinnen. Общая перекличка! Евреи и неевреи должны снова бежать к лугу, к Wiese. Ханка Шиллер рассказывает о панике среди полек, с которыми общалась Катя Зингер. Им уже довелось пережить селекцию 5 декабря, они знали, какие опасности им угрожают. «Мы сходили с ума от страха. Но Катя Зингер сказала: “С вами ничего не случится. Я обещаю, что уберу ваши имена из списков”». Эта простая фраза говорит нам о двух вещах: о том, что Дрекслер еще не утвердила список Кати Зингер. И что Катя собирается воплотить свою задумку в жизнь: исключить из списков женщин, обреченных на газовую камеру.
Шарлотта Дельбо объясняет: «Было минус 18 градусов. На входе в лагерь висел градусник, на котором можно было увидеть температуру, когда проходишь мимо». Achtung! Построенные в пять рядов по двести человек в каждом, женщины стояли, словно окаменев. Приказы эсэсовцев, озвученные через громкоговорители, гулко отдавались в ледяном воздухе. «В тот день, – писала Шарлотта Дельбо, – снег искрился… Девушки топали ногами, терли друг другу спины, хлопали руками, чтобы не замерзнуть, смотрели на грузовики с трупами и живыми людьми, выезжающими из лагеря, где освобождали 25-й блок, чтобы отвезти груз в крематорий. <…> Гесс прибыл верхом, объехал построения, проверил, насколько ровно они стоят; как только он появился, все эсэсовцы принялись выкрикивать приказы, которые нельзя было разобрать».
Aufseherin Элизабет Хассе решила, что все делается слишком медленно. «Она сама села за руль и повела грузовик к газовой камере. Пока эсэсовцы обыскивали бараки, происходило массовое убийство», – рассказывает Ханка Шиллер.
В сумерках раздался свисток, возвещающий о возвращении в лагерь.
На Краковском процессе Элен Соломон (31684) показала: «Нам приказали вернуться в лагерь и бежать единым строем. Мы онемели от холода. Певица Алиса Витербо, у которой был деревянный протез, стояла рядом со мной. Я знала, что она не сможет бежать. Тогда мне казалось, что достаточно просто избежать ударов плетью. Я не знала, что на карту поставлена наша жизнь. Я сказала Алисе держаться за мою куртку, и что мы будем бежать так быстро, как только сможем. Едва мы миновали ворота, они принялись бить нас палками, поэтому мы побежали еще быстрее, но Oberaufseherin Мандель заметила, что Алиса цепляется за меня, и сбила нас с ног. Алису Витербо отправили в 25-й блок».
Число женщин, отобранных при селекции, вновь возросло. Но некоторые уже воспользовались своим шансом. Станислава Ковальская (30538), 29-летняя уроженка Радома, рассказывает: «Aufseherin СС Хассе выхватила меня из шеренги палкой и приказала бежать к слабым заключенным. Вся эта группа была окружена Aufseherinnen и капо, вооруженными дубинками, которые организовали заслон. Внутри него бурлила толпа. Некоторые умоляли выпустить их, другие пытались протиснуться. Вдруг одна из девушек-эсэсовок поскользнулась. Возникла суматоха, и мне удалось убежать в сторону блоков». В тот день погибла тысяча узниц. Алиса Витербо и тринадцать француженок были заперты в блоке № 25 вместе с сотнями евреек. Мари-Клод Вайян-Кутюрье свидетельствовала на Нюрнбергском процессе[221]: «Тут же была сформирована команда женщин, в которую входила и я, для сбора трупов, которыми был завален Wiese».
Двумя днями позже француженок отправили в 26-й блок. «Блоковой у француженок, – рассказывает Ханка Шиллер, – была ужасная Стеня Старостка, полька, судимая в Берген-Бельзене. Поскольку я говорила по-французски, а они не знали ни одного из основных языков лагеря, я пошла проверить, как они, и попробовать помочь им».
На процессе Старостка ответила: «Блок № 26 было контролировать труднее других <…>. Мне пришлось руководить преступниками, заключенными с зелеными треугольниками <…>. Мне приходилось бороться с ними».
Тем же вечером в блок вошла одна из капо с криками: «Тут есть химики и биологи?» Десять француженок подняли руки – они были предупреждены Мари-Клод Вайян-Кутюрье и Даниэль Казановой о том, что им нужно записаться в команду ученых в Райско. Капо переписала их номера.
Но француженки живут в муках. Окна их барака выходят на блок № 25, где слышны крики осужденных женщин. Старостка предупреждает француженок: «Если цените свою жизнь, не приближайтесь к нему! Те, кто будут шастать вокруг 25-го блока, разделят участь осужденных».
Проходят дни. Грузовики не едут.
Аннет Эпо (31724), 40-летняя уроженка Ла-Рошели, чье кафе, служившее для связи с Сопротивлением, было разрушено. Во Франции у Аннет остался сын Клод. Ночь за ночью она вздрагивает от каждого крика. «Мы должны пойти и дать воды женщинам из 25-го блока», – повторяет она. – Происходящее бесчеловечно! Мы не можем сидеть сложа руки и ничего не делать!» Подруги пытаются ее урезонить. Но Аннет вспоминает, как 54-летняя Ноэми Дюран (31727) читала ей прощальное письмо, которое муж послал ей перед расстрелом. Может ли она позволить Ноэми умереть от жажды? Аннет Эпо бежит наполнить стакан водой. Встав перед крошечным окошком в стене ограждения, она кричит: «Ноэми, я здесь, ответь мне!» Ее застает врасплох Таубе. «Таубе приказал открыть 25-й блок и швырнул ее внутрь», – рассказывают француженки.
Для всех узниц произошедшее с Аннет Эпо стало ошеломляющим ударом. В ловушке 25-го блока находилось пятнадцать их подруг. Кошмар продолжается до 20 февраля. После 13 дней ожидания грузовики выстраиваются в очередь перед блоком. Эсэсовцы оцепляют вход. Блоковая охотится за голыми женщинами, «уже мертвыми или едва живыми». <…> Они кричат. Мы не разбираем их слов. Мы кричим глазами, не веря тому, что видим. Мы замурованы во льду, в тишине, – пишет Дельбо, добавляя – Аннет Эпо вышла, обнимая Ноэми».
Аннет, которой удается закричать, протягивает руки к Даниэль Казанове в слезах: «Даниэль, вверяю тебе своего сына!» Дантист ответила, растерявшись: «Я обещаю!» Увы, она не смогла сдержать свое обещание. Проходя мимо морга, француженки вскоре увидели протез, валявшийся на снегу. Они были уверены, что деревянная нога принадлежала Алисе Витербо.
20 февраля 1943 года 34-летняя Элла Лингенс (36088) из Вены была депортирована в Биркенау. Дочь землевладельца, стройная и светлокожая, с голубыми глазами, она выглядела как гранд-дама. Получив степень доктора права, Элла начала изучать медицину, собираясь стать психоаналитиком. Когда нацисты аннексировали Австрию, Элла и ее муж Курт решили помочь своим еврейским друзьям. «Если кому-то нужна помощь, мы никогда не откажем» – таков был их девиз.
Они доказали это во время Хрустальной ночи[222], в ночь с 9 на 10 ноября 1938 г., когда спрятали в своих домах десять человек[223]. На следующий год Лингенсы переехали в усадьбу барона Карла фон Мотесицкого[224], который помогал евреям покинуть страну. Всех троих предали; они были арестованы 13 октября 1942-го, оказавшись в отеле «Метрополь», штаб-квартире венского гестапо, и подверглись допросу. Элла Лингенс и барон были отправлены в Биркенау и сошли на пандус в 3 часа утра. Остаток ночи заключенные из конвоя провели в регистрационном блоке. Было холодно. Какая-то женщина подошла к печке и зажгла ее. «В то время я думала, что мы и пальцем не должны шевелить, чтобы помочь нацистской машине. В последующие дни я поняла, что те, кто осмеливается нарушать правила, принятые в обычной жизни, имеют шанс выйти на свободу», – признается Лингенс, которая обнаружила, что, когда речь идет о выживании, отношения с другими превращаются в: «Будет холодно тебе или мне? Выживешь ли ты или выживу я?» Она добавляет: «Эта необходимость вопиющего эгоизма довлела над всеми заключенными».
На рассвете женщин отправили в сауну. Эсэсовец Клаус, руководящий регистрацией, приметил Лингенс, которую не обрили, потому что она врач и гражданка Рейха, – худая, с голубыми глазами, сухим серым лицом и ртом, полным золотых зубов. Он отправил уроженку Вены в блок для политических заключенных – неевреек. «Я с самого начала находилась на особом положении, и я была избавлена от самого худшего», – признается она.
Через несколько дней в Освенцим-Биркенау был переведен врач СС и дантист Вернер Роде. Высокий и сильный мужчина, Роде начал набирать вес из-за злупотребления алкоголем. Он узнает, что Элла Лингенс в летнем семестре 1938-го училась на том же медицинском факультете медицинской школы в Марбург Лан, что и он. «Это не заставило меня почувствовать себя ближе к нему, но заставило его почувствовать себя ближе ко мне». Поскольку Роде облегчал ей жизнь в лагере, Лингенс стала вызывать подозрения у коммунисток Равенсбрюка, которые принялись ее избегать. «Первые несколько месяцев моими единственными подругами были польки и еврейки».
22 февраля 1943 года уроженка Варшавы 40-летняя Зофья Беда (30583), приписанная к Буде, сумела бежать. Грабнер бросил в погоню за ней роты эсэсовцев и решил наказать женщин, чтобы продемонстрировать, какой опасности своим побегом они подвергают подруг по заключению. Ромуальда Цешельская вспоминает: «Эсэсовцы приказали нам встать на колени. Грабнер спросил, кто знает беглянку. Никто не произнес ни слова. Он велел нам посмотреть на лица присутствующих женщин и сказать, кто пропал. Снова тишина. Затем нам приказали поднять руки. Мы стояли на коленях с поднятыми вверх руками, пока они подсчитывали количество женщин в лагере».
Ромуальда подчеркивает, что они оставались в таком положении, пока не приехал эсэсовец на мотоцикле. «Они утверждали, что схватили ее, но мы не поверили. Мы вернулись в лагерь с тяжелым сердцем, не зная, удался ли ее побег».
Грабнер распорядился, чтобы всем заключенным-нееврейкам, кроме немок, сделали татуировки. «Лились слезы, раздавались стоны. Каждая узница думала о том, как этого избежать», – заканчивает Ромуальда. Нарцисс Килан признается: «У меня есть маленькая татуировка». На допросе у судьи Ремигиуша Мошиньского 1946 года Янина Садзиковская (8037) демонстрирует шрам, бугрящийся на коже: «Я отказалась делать татуировку. Тогда мне облили руку бензином, обожгли это место огнем и на ране вытатуировали мой номер».
Этот побег ставит Катю Зингер в опасное положение, поскольку Грабнер начинает проверку документов и книг бюро трудовых ресурсов. Следователи быстро обнаруживают нарушения в архивах. Катя Зингер защищается, объясняя, что ее назначили, чтобы разобраться в беспорядке, и что она передала ему список заключенных, которые могли бы помочь. Послание услышано. Дрекслер подписывает список Кати Зингер. Мандель организует в блоке № 12, помпезно называемом «образцовый», новую команду, и тут же назначает Клару Пфёрч Lagerälteste женского лагеря[225].
Пфёрч родилась в 1906 году в Хофе, в 13 лет начала работать текстильщицей. В 1924-м вступила в коммунистическую партию. Она была арестована в 1936 году, затем снова – в 1938-м, и приговорена к двум годам тюремного заключения политическим судом, занимавшимся делами немцев, подозреваемых в измене нацистскому режиму. В Равенсбрюке она занимала должность Läuferin. Пфёрч дала себе имя Лео, щеголяла в мужской одежде и уже начала склоняться на сторону той силы, которая доминировала над ней. Именно поэтому Мандель и решила перевести ее в Биркенау. Пфёрч описывают как «жестокую садистку» ее же подруги по заключению, которых она заставляла становиться на колени и била плетьми, когда эсэсовцы приказывали ей применять эти наказания[226].
Одним мартовским утром Тося Пентковска и Ханка Шиллер приступили к работе в бюро трудовых ресурсов. Тося все еще была слаба. Она, как и еще несколько полек, подверглась экспериментам, вызвавшим жар и тошноту, но так никогда и не узнает, что сделали с ней эсэсовские врачи. Обе женщины медленно вошли в свой новый блок. Как работать с врагом? Как можно нырять в воду, когда ты не чувствуешь дна? Как подчиняться приказам, противоречащим твоей этике? Катя Зингер успокаивает их: «Взвешивайте любые слова, которые будете говорить эсэсовцам. Будьте сдержанны. Мы найдем способ нарушить определенные инструкции».
Тося Пентковска принята на работу уборщицей. Преимущество ее непритязательной и скромной должности очевидно: она в кабине пилота. Она может спасти своих подруг, передав их имена Ванде Мароссаньи, которая поможет им получить места в хороших командах. Тося тут же предлагает имена бывших связных, часть которых работали в расформированной команде Эффингера. Именно так Нарцисс Килан была принята в бюро. «Нас было двенадцать. Среди нас были чешские и словацкие еврейки, одна этническая чешка и четыре польки.
Набор на работу продолжается. Заключенная Каролина Вилиньская (6881) становится секретарем Мандель, другие нанимаются в регистрационную команду, например, 23-летняя Зофья Батор (37255)[227], только что поступившая в лагерь, или Мария Свидерская (28019), 38 лет. Положение полек в больнице тоже улучшилось. На работу была официально принята доктор Янина Вегирская (8296), к ней присоединились другие женщины. Все они сохранили свои рабочие места вплоть до эвакуации лагеря. Их показания на судебных процессах в Кракове и Франкфурте-на-Майне крайне важны для понимания того, что происходило в женском лагере.
Элла Лингенс рассказывает: «До моего прибытия в лагерь Aufseherinnen снова и снова проверяли, пересчитывали узниц, а женщины вынуждены были простаивать там, под открытым небом, бесконечно. До того дня, когда должность получила Катя Зингер, умная еврейка, которая в гражданской жизни много считала на счётах. По крайней мере, цифры на бумаге теперь были “вычислены” верно».
«В марте было решено создать образцовый блок, – объясняет Ханка Сциллер. – Я не помню, кому пришла в голову эта идея. Мандель поселила нас в 12-м и назначила к нам немецкую блоковую, “красный треугольник” Бертль Вагнер. До встречи с ней я не знала, что в лагере содержатся немецкие коммунистки».
Это доказывает, что немки для полек были в принципе табуированы. Катя предлагает Ханке Шиллер стать помощницей блоковой. Выбор Ханки, которая ни слова не говорила по-немецки, был тонким решением. Польки подчинились ей. А Ханка принялась за изучение ненавистного языка. «В 12-м блоке находились Läuferinnen, секретарши из бюро регистрации и бюро труда. Позже к ним присоединились оркестрантки. Он отличался от других бараков своей исключительной чистотой. Мы получили смену одежды, зубные щетки и красивые одеяла, поступившие с голландским конвоем. Этот блок стал центральным местом лагеря. Когда в Биркенау приезжали большие делегации эсэсовцев, нам разрешалось их посещать».
Первый свет во мраке женского лагеря зажегся в марте 1943 г. Линии в лагере начали сдвигаться. И за те 1,5 года, что Зингер пробыла начальником бюро трудовых ресурсов, польки и немки помогали спасать жизни евреек. Ханка Шиллер объясняет: «Как могло случиться такое волшебство? Процесс сортировки сопровождался слезами и смятением. Блоковая записывала регистрационные номера на листках бумаги и передавала их Кате. Когда эти номера нужно было напечатать, их заменяли номерами девушек, которые уже погибли…» Именно так началось спасение.
Ванда Мароссаньи подтверждает то, как проходил этот процесс: «Катя Зингер должна была записать номера женщин, которые были отобраны во время селекций. Их ставили в сторону, а блоковая записывала их номера». Катя, к ее огромной чести, подменяла номера. И эсэсовцы не находили идентификаторы женщин, обреченных на смерть.
Было бы невозможно вносить «мертвые» номера в списки, которые должен был заверять Грабнер, без участия некоторых неевреек. В этом нет сомнений. Катя и Ципи доверили им свои планы. Все, кто согласился принять в этом участие, знали, что им грозит смертная казнь, если эсэсовцы обнаружат уловку. Катя Зингер рассказывает: «Хотя к газовой камере было приговорено 500 женщин, в нее попало только около 100. Остальные были “мертвыми номерами”. Нацисты так и не раскрыли нашу хитрость. Одна из женщин, которую мы спасли, разыскала меня после войны. Она попала в лагерь с одним из первых конвоев, а теперь жила в Иллинойсе и проделала весь путь до Праги, чтобы повидаться со мной. Она рассказала, что дважды попадала в список на уничтожение в газовой камере и что мое вмешательство спасло ее. Я не узнала ее, потому что имела дело только с номерами живых и мертвых».
Катя Зингер не назвала имени женщины. Но эта выжившая была в базе данных Фонда Спилберга. Ее звали Элейн Морткович (4701), она родилась в 1925 году в городе Вранов-над-Топлёу. В 1946-м она вышла замуж за члена Sonderkommando Леона Вельбеля. «Я никогда не забывала Катю. И совершила эту поездку, чтобы отдать ей дань уважения».
Перед тем как попрощаться с Катей, Элейн просит ее о совместной фотографии. На снимке две выжившие женщины, каждой около пятидесяти, улыбаются в камеру. Эта фотография и три антропометрических снимка из лагеря – единственные снимки Кати Зингер, которыми мы располагаем.
20 марта 1943 года после пяти дней и пяти ночей пути на Judenrampe остановился состав из 40 вагонов. Ликвидация евреев Салоник, греческого портового города, прозванного «Малым Иерусалимом», началась 6 февраля 1943-го с прибытия в город Haupsturmführer Алоиза Бруннера и Дитера Вислицени[228]. За полтора месяца двум эсэсовцам удалось организовать гетто недалеко от железнодорожного вокзала, в районе, известном как «Барон Хирш», в нескольких переулках, огороженных колючей проволокой и охраняемых пятью сторожевыми башнями. Затем «волнами» по 5000 человек евреев запирали в гетто. Быстро сломленных теснотой и болезнями, узников первой волны 15 марта погрузили на поезд; их сменяли все новые и новые волны до тех пор, пока Салоники не были полностью очищены от евреев.
20 марта в Освенциме на пандусе развернули заслон, состоящий из значительного количества солдат. СС не знает, как справиться с массой людей, не понимающих ни одного из лагерных языков. Politische Abteilung обратилось с призывом разыскать переводчика с греческого, но добровольцев не нашлось. Стоило эсэсовцам открыть двери вагонов, как полные надежд пассажиры хлынули на пандус. Для того чтобы их отъезд прошел мирно, СС обещало им дом в этой «новой стране» и даже довело фарс до того, что выдало людям свидетельства о праве собственности.
Сальватора Кунио[229], служившего переводчиком сопровождению СС в течение пяти дней путешествия, отводят в сторону. Наконец хоть кто-то, кто говорит на обоих языках! Сальватор уточняет, что его жена Хелла родилась в Лейпциге, и что его сын и дочь, которым он инстинктивно прибавляет лет, тоже говорят по-немецки. Офицер собирает вместе всех Кунио, с испугом наблюдающих за селекцией. «Эти сцены были ужасающими», – расскажет 16-летняя Эрика.
Сальватору Кунио было 24 года, когда на Лейпцигской ярмарке фотографии, куда он отправился, чтобы купить фотоматериалы, он встретил Хеллу Леви, 18-летнюю студентку-медика, которая последовала за ним в Салоники. Кунио мог поехать со вторым или третьим конвоем, но Хелла, в отчаянии от санитарных условий в районе Барон Хирш, настояла на том, чтобы отбыть с первым же поездом.
Judenrampe опустела, прожекторы погасли, а Кунио все еще ждали. Перед ними остановилась машина Красного Креста и забрала их. Машина уезжает в ночь, останавливается, чтобы высадить Сальватора с сыном, и продолжает свой путь к Stabsgebäude. Водитель-эсэсовец стучит в дверь. Ему открывает Мария Мауль. Эсэсовец приказывает ей присматривать за семейством Кунио до дальнейших распоряжений и исчезает. Мария повинуется, заинтригованная этими необритыми еврейками в собственной одежде, которые не прошли через формальности регистрации. Разбуженные звуком их голосов, секретарши выходят из своих спален и засыпают гречанок вопросами. «Они нарассказывали нам историй про оборотней, – говорит Эрика. – Утром за нами пришли, чтобы отвести в Биркенау».
Так, Эрика и Хелла присоединяются к женщинам из своего конвоя, ночевавшим в ангаре. Никто из них еще не прошел регистрацию. Выросшие у моря, на солнце и ветру, девушки из Салоник молоды и энергичны, обладают глубокими черными глазами, напоминающими оникс. Эсэсовец Клаус вручает Хелле пачку досье и поручает ей помочь женщинам заполнить их красивым каллиграфическим почерком.
Рене Бивас (38761), 23 года, находится на третьем месяце беременности. Благодаря множеству слоев одежды это незаметно. Вместе с двумя своими невестками – Эстер, которая также беременна, и Флорой (38762), Рене пытается утешить Меркаду, переживающую за пятерых сыновей, увезенных на грузовиках. Хелла Кунио советует Рене и Эстер Бивас скрывать свое положение. Затем, с помощью дочери, она приступает к работе[230].
После того как гречанки прошли процедуру регистрации и им были сделаны татуировки, Хелла (38911) и Эрика (38912) получили свои номера. Их отправили в «образцовый блок», а всех остальных – в карантинный. Из-за плохого питания и легкой одежды гречанки вскоре начали страдать кровавой диареей и болезнями легких. Принадлежащие им бутылки с оливковым маслом, связки инжира и банки с халвой очутились на складах, но женщинам из «Канады» удалось спрятать несколько этих незнакомых им продуктов и пронести обратно в лагерь. Выжившие с благодарностью вспоминают инжир и халву, которые облегчили им голод и позволили сотням женщин выжить.
Конвои из Салоник следовали один за другим с частотой «один поезд каждые два дня». Хеллу Кунио брали на пандус, чтобы она переводила вопросы врачей СС вновь прибывшим. Aufseherinnen предупредили ее: «Попытаешься кого-то предостеречь – умрешь». Хелле Кунио редко удавалось посоветовать девочкам-подросткам накинуть себе лет или предупредить, чтобы они не садились на грузовики.
Работа Эрики заключается в том, чтобы помогать секретарям в бюро сортировать файлы. Девочка-подросток, не понимающая акцент словацких и польских секретарш, допускает множество ошибок. Однако секретарши прикрывают ее и выполняют за нее работу.
Как-то мартовским утром в 1943 году Oberaufseherin Мария Мандель появилась в блоке № 12 бюро трудовых ресурсов, благоухая парфюмом, с уложенными в прическу волосами. Узницы вытянулись по струнке и щелкнули каблуками. Мандель объявила им о своем решении: в ее лагере должна звучать музыка. Для этой цели необходимо найти дирижера и музыкантов нееврейского происхождения. Ходили слухи, что Мандель поспорила с комендантом мужского лагеря Биркенау, Иоганном Шварцхубером, что она сможет создать женский оркестр, столь же успешный, как и мужской. За несколько часов пари превратилось в навязчивую идею: Мандель мечтала о том, как ее колонны пройдут через лагерные ворота стройным шагом.
Кто предложил кандидатуру Зофьи Чайковской (6873)? Тося Пентковска? Эта гипотеза звучит правдоподобно, потому что Зофья Чайковская и Тося прибыли в Освенцим в один тот же день; обе женщины оказались в одном и том же положении и столкнулись с одинаковыми проблемами. Скромная учительница музыки из средней школы Тарнова, Зофья утверждает, что является родственницей великого композитора Чайковского, – простительное хвастовство для женщины, которая была арестована и подвергнута пыткам в сентябре 1940 года за участие в демонстрации против закрытия коммерческого училища в родном городе.
Антропометрические фотографии, сделанные в апреле 1942-го, показывают женщину, облик которой отмечен двумя годами заключения. Вытянутое лицо в обрамлении черных волос. Губы плотно сжаты, она смотрит в объектив камеры взглядом, который говорит: «Вы меня не получите!» Зофья испытывает к нацистам глубокую ненависть и задыхается от негодования, когда узнает, что ее включили в список на эту должность. Услаждать слух нацистов музыкой? В каких-то нескольких метрах от крематориев? Никогда! Позже Зофья соглашается, что лучше играть музыку, чем дробить камни. Женщины-музыканты получат в оркестре шанс выжить. Благодаря незатейливым маршам им больше не придется выполнять изнурительную работу. А переехав в образцовый блок, к секретаршам и Laüferinnen, они получат в свое распоряжение душ, односпальную кровать и по два одеяла.
Мария Мандель оценивающе смотрит на Зофью и дает ей месяц на создание оркестра. Необходимые ноты и инструменты предоставит дирижер оркестра мужского лагеря. Зофья заручается согласием двух своих подруг по Тарновской тюрьме. Когда гитаристка Стефания Бухальская (6877), 53 лет, по прозвищу Пани Фаня, прибыла в лагерь, она страдала лишним весом и обладала черной шевелюрой. Теперь ее кожа обвисла, а волосы побелели. Она нуждается в отдыхе. Вторая женщина, ставшая жертвой доноса любовницы мужа, – участница Сопротивления Ядвига Коллак (6882), 25 лет, – играет на барабанах, тарелках и фортепиано.
Но что можно сделать с двумя гитарами и барабаном, когда мужской оркестр в Биркенау состоит из сорока музыкантов? Зофья бегает из блока в блок, чтобы найти других заключенных, владеющих инструментами. Она обнаруживает мандолинистку Марию Мос (8111), 26 лет, брюнетку с высоким лбом, обритой головой и слегка длинным носом, больной, лежащей на соломенном тюфяке. Мария рекомендовала еще Ядвигу Заторскую (36243), 27 лет, скрипачку и связную Сопротивления, захваченную при переходе границы, и Александру Макарову (38115), 25 лет, русскую гитаристку.
Шесть оркестранток составили список немецких маршей и репетировали в блоке № 12, бюро управления трудовыми ресурсами. Они не питали иллюзий, полагая, что большая толпа никогда их не расслышит.
Шли дни. Срок, отведенный Мандель, подходил к концу. И однажды утром с тяжелым сердцем шесть женщин сели перед воротами, чтобы сыграть марши. Это была катастрофа. Звуки трех гитар, мандолины и скрипки были заглушены порывами ветра. Пронзительные крики капо перебивали барабанную дробь, и команды проходили через ворота беспорядочно, не в ногу. Мандель кричала, что это саботаж. Почему нашлось всего шесть плохих музыкантов, в то время как в лагере проживает тысяча женщин?
Вероятно, ситуацию вновь спасла Катя Зингер, заявив: «Решение есть. Когда-то евреи были выдающимися музыкантами». Мандель подавляет свою ненависть к евреям и спрашивает, как найти этих женщин. Ей спешат сказать, что все, что нужно сделать, – это обратиться к секретарям, которые регистрируют прибывающих женщин, к капо и Läuferinnen, которые бывают в карантинном блоке. Тех, кто придет, прослушает Зофья.
Поскольку еврейкам теперь разрешено присоединиться к оркестру, Ципи рассказывает Зофье, что играет на мандолине. Девушка понимает, что ее «работа» висит на волоске. Со дня на день эсэсовцы могут решить, что рисовать кресты на спинах новоприбывших – занятие, которое занимает у нее лишь несколько часов в день. Она знает, что находится во власти прихотей Мандель, которая может предложить ее работу одной из своих фавориток. Если Ципи хочет выжить, ей нужно заняться чем-то еще, сделаться незаменимой. Мандель приняла Ципи в оркестр и отправила их с Зофьей на встречу с Адамом Копичинским (25294), дирижером оркестра Освенцима. Ципи вспоминает: «Он отвез нас на склад “Канады”, откуда мы смогли забрать несколько инструментов».
Адаму пришлось развеять последние сомнения Зофьи, рассказав ей, что́ он будет репетировать после Освобождения: «Каждое воскресенье, в то время как пламя и дым поднимались из трубы крематория, мы играли перед виллой Гесса фрагменты опер, оперетт, маршей и танцев». Инструментов стало больше, но необходимо было найти женщин-музыкантов. Решение пришло с 37-м берлинском конвоем.
Транспорт, прибывший к пандусу 20 апреля 1942 года, заслуживает нескольких слов. В честь дня рождения фюрера гестапо решило подарить ему «Judenrein» – город без евреев. Оно выследило последних остававшихся евреев в столице и ее пригородах, собрало их вместе и посадило на поезд. В одном из поездов ехала воспитатель детского сада и музыкант, владеющая скрипкой и гитарой, 34-летняя Шарлотта Грунов, чей муж не переживет селекцию. Шарлотта не могла знать, что через два года после прибытия в Освенцим, 20 апреля 1945 года в лагере Берген-Бельзен разговор с ней продолжительностью 6 минут 50 секунд запишет журналист BBC, Патрик Гордон Уокер, который объезжал освобожденный лагерь и брал интервью у выживших. Она не знала, что ее голос будет путешествовать во времени и пространстве, даже когда она кричит: «Мы знали только, что когда выберемся отсюда, нам придется рассказать всему миру обо всем, через что мы прошли, иначе не сможем дальше жить».
В этом поезде ехали и другие юные девушки-музыканты. Они входили в группу немецких евреев, проживавших в Нойендорфе, одном из коллективных хозяйств (Harchara Landwerk), созданном общиной для подготовки к жизни в кибуце. Все они родились в светских семьях, члены которых считали себя скорее немцами, чем евреями, и даже исключительно немцами. Но, поскольку с приходом нацизма еврейской молодежи, исключенной в 1933 году из учебных заведений, запретили посещать сады, театры и кинотеатры, они обратили свой взор в сторону Палестины. Чтобы покинуть Германию, им нужно было получить паспорт и разрешение на выезд[231], которые власти Рейха выдавали неохотно. Время шло. Документы так и не выдали.
В 1941 году нацисты обнародовали закон, запрещающий евреям иммигрировать, и ввели принудительный труд. Еврейские фермеры оказались рабами Рейха. Мужчины работали в лесном и сельском хозяйстве, женщины – в швейных, трикотажных и гладильных мастерских. По вечерам все собиралась вместе, слушали музыку и стихи. Накануне депортации молодежь из Нойендорфа разрезала флаг организации на части, которые торжественно распределила между собой. «Каждый спрятал этот фрагмент в обувь, поклявшись восстановить флаг», – говорит их лидер. В Биркенау преподавателей отправляли в газовые камеры, а молодежь принимали в лагерь[232].
После регистрации девушек перевели в карантинный блок[233]. «В блок с криком: “Кто умеет играть на музыкальных инструментах? Кто умеет петь?” вошла капо», – рассказывает Хильде Грюнбаум (41912), 20-летняя уроженка Берлина. Хильде отозвалась. Ее отец, прозванный «королем суконщиков», владел магазинами льна. Он был депортирован в польский трудовой лагерь, а ее мать схватили, когда она пыталась продать на черном рынке собственные драгоценности. Оставшись один на один с миром, девочка-подросток обрела в Нойендорфе семью. Зофья Чайковская вручила ей скрипку и приняла в оркестр, несмотря на то что Хильде играла как школьница, со словами: «Главное – играть в такт! Это то, что нужно немцам, – ритм!» Зофья призывает ее приглашать подруг вступать в оркестр. «Скажи им, чтобы присоединились к оркестру, они не пожалеют». Хрупкая Сильвия Вагенберг (42021), 15 лет, и ее сестра Карла (42020), флейтистки из Нойендорфа, также были приняты в оркестр.
Понукаемая Мандель, Зофья Чайковская снова входит в карантинный блок с призывом: «Кто умеет играть на музыкальных инструментах?» Эстер Леви повторяет, что она пианистка. «Зофья Чайковская сказала мне: “Если ты умеешь играть на аккордеоне, я тебя возьму”. Я взяла инструмент. И заметила, что клавиши работают так же, как на фортепиано, что кнопки обозначают басы. Я сыграла Du hast Glück bei den Frauen Bel Ami[234]. И она приняла меня».
Эстер Леви (41948) настолько миниатюрна, что подруги прозвали ее Kümel, или «Кроха». Она родилась в эльзасском Сен-Луи, а выросла в Саарбрюккене. Ее отец, кантор синагоги и преподаватель религии в гимназии для девочек, настолько увлекался оперой, что назвал старшую дочь Тоской. Когда Саарбрюккен стал в 1935 году частью Третьего рейха, отец Эстер переехал в Ульм. В 1935-м Саарбрюккен вошел в состав Третьего рейха, отец переехал в Ульм. Его арестовали во время Хрустальной ночи и подвергли беспощадным побоям. Он хотел эмигрировать, но границы были закрыты; мать Эстер погрузилась в депрессию. В 1941 году родителей Эстер депортировали в Ригу, а сама она в возрасте 17 лет вернулась в кибуц Нойендорф. Через год гестапо приказало ей освободить квартиру родителей и даже прислало специальное разрешение на проезд в поезде. Два офицера гестапо поставили ее перед опечатанной дверью квартиры: «Можешь взять два одеяла, остальное должно остаться здесь». Эстер ответила, что ей нужны только фотографии, и она их получила. Но без рамок! «На этом все, – рассказывает она. Они отвезли меня на вокзал, и я вернулась в Нойендорф».
Эстер вместе с женщинами из оркестра попала в образцовый блок. «Там было чисто. Мы спали на кроватях. Но пайки были такими же». Зофья Чайковская отказалась действовать на стороне нацистов. Она постоянно повторяла: “Мы делаем то, что должны, и не более того”». Но Мандель это не устроило. Она хотела большего, она хотела лучшего.
Ханка Шиллер рассказывает: «Нам потребовалось много времени, чтобы заставить Oberaufseherin Мандель понять, что женские оркестры – это не духовые оркестры, что женщины в лагере могли организовать только камерный оркестр, состоящий из скрипок, виолончелей и других инструментов, но не труб. Но, по крайней мере, у нас были тарелки, которые задавали ритм. Так появился этот оркестр. Он начал играть, и все прошло хорошо».
В апреле 1943 года в Биркенау был запущен в эксплуатацию первый из четырех крематориев, заказанных у компании Topf et Söhne («Топф и сыновья») в Эрфурте. Гесс впервые использовал его для умерщвления евреев из Салоник. После сдачи остальных трех крематориев, деятельность «красного и белого домов» завершилась[235]. Белый дом вернулся в строй через год. Красный демонтировали.
Казнь с помощью газа, происходившая вдали от лагеря, стала реальностью. Можно было разглядеть языки пламени, поднимающиеся из дымохода, в воздухе витал запах сжигаемых тел. А пепел убитых стали использовать для удобрения огородов Райско и для того, чтобы вымостить длинную дорогу вдоль заборов женского и мужского лагерей. С мешками, привязанными к животу, женщины должны были погружать руки в пепел и рассыпать его перед собой. Вечером они возвращались в лагерь с лицами, покрытыми сажей.
Кристиан Шаруа (31650), 28 лет, подпольное имя «Сесиль», уроженка Кале, присоединилась к сети FTP в Париже: она переносила чемоданы, набитые наборными буквами из свинца, и искала укрытия для своих товарищей. Она рассказывает: «Поначалу тебе страшно, в голове сидит мысль о том, что всех этих людей сожгли, но, поскольку тебе идти на работу 6 или 7 км, ты стараешься больше не думать об этом».
В апреле, когда этот ужас был в самом разгаре, пришло известие: Гиммлер приказал прекратить отравление газом заключенных-неевреев. Из этой когорты продолжали уничтожать только умалишенных, решение по которым принимала комиссия Aktion 14f13. Гиммлер настаивает. Все неевреи должны жить, даже если для этого им месяцами нужно лежать в больнице. А детей неевреев, родившихся в лагере, больше не будут убивать вместе с матерями.
Грабнер крайне озадачен. Он сделал татуировки всем узницам. Как отличить неевреек от евреек во время селекции? Чтобы распознать обрезанных мужчин, достаточно спустить с них брюки. Но как быть с женщинами? Для этого Грабнер, Аумайер и Гесс решают татуировать под номером треугольник[236]. Евреек снова вызывают к татуировщикам. «Я спряталась, чтобы избежать новой татуировки, – рассказывает Ципи. И мне удалось сбежать. На самом деле все еврейки – конторские служащие из Politische Abteilung были освобождены от этой меры, что подтверждают руки выживших[237]. Забыли ли про них лагерные власти? Считал ли Грабнер, что эти женщины жили под постоянным наблюдением и не могли совершить что-то неправильное? Об этом мы никогда не узнаем.
Нееврейки из бюро трудовых ресурсов, избежавшие газовой камеры, могли предать Катю Зингер. Но солидарность победила. Польки решили хранить ей верность. «Нашим покровителем, нашей главной была Катя. Она была важна для нас, потому что сочувствовала полькам и защищала нас», – говорит Нарцисс Келан.