ФЕВРАЛЬ – АПРЕЛЬ 1943 ГОДА
Находясь вдали от Биркенау и стремясь продолжить свои эксперименты, Клауберг изводил Гиммлера, Рудольфа Гесса и лагерного врача – Эдуарда Виртса. Через два месяца Гесс сообщил ему, что в Освенциме будет создан экспериментальный блок № 10, но он станет многопрофильным. «Подопытных кроликов» будут отбирать на пандусе – на этом настоял Клауберг – и распределять между четырьмя врачами: Хорстом Шуманом, Карлом Клаубергом, Эдуардом Виртсом и врачом СС Бруно Вебером. Клауберг согласился, и Гесс приказал эвакуировать из десятого блока заключенных-мужчин.
«Мы будем работать до тех пор, пока живы наши дети». Этими словами бактериолог и философ Людвик Флек приветствовал эсэсовцев, которые пришли забрать его и его рабочую группу в Освенцим. Действие происходит 4 февраля 1943 года на фармацевтической фабрике «Лаокоон» в львовском гетто[238]. Флек, 47-летний уроженец Львова, лысый и коренастый, противостоял эсэсовцам, окруженным членами своей лаборатории, бывшими сотрудниками профессора Рудольфа Вайгля[239], специалиста по сыпному тифу. Эсэсовцы соглашаются. Их просили сохранять вежливость и не противоречить требованиям ученых. Они просто указывают на грузовик, припаркованный у входа. В него усаживаются восемь взрослых и двое детей.
Эта история началась со статьи, опубликованной в выпуске газеты гетто от 12 мая 1942 года. В ней сообщалось, что Флек разработал сыворотку против сыпного тифа, использовав для нее мочу инфицированных пациентов. Бактериолог СС Бруно Вебер, 28 лет, уроженец Трира, узнав об этом, приказав перевести всех работников лаборатории на завод «Лаокоон» и ждать указаний.
Вебер вернулся в Германию, получив докторскую степень по бактериологии в Соединенных Штатах. Он не думал о том, что вот-вот начнется война. Чтобы избежать отправки на линию фронта, он предложил Берлину создать в Освенциме лабораторию биологических исследований, чтобы спасти немецкую армию от тифа. Ученые-узники вложили бы в эту задачу свои знания, «подопытные кролики» – свои тела и кровь.
Проект получил поддержку Эдуарда Виртса и колоссальное финансирование со стороны СС и вермахта. Так в Освенциме появился филиал гигиенического института[240]. Он должен был располагаться в Райско. Но строительство зданий под него затянулось. Пока они возводились, Вебер оснастил свою лабораторию в блоке № 10.
Еврейские ученые были настроены работать медленно, поскольку Бруно Вебер намеревался избавиться от них, как только в них отпадет необходимость. Команда Людвика Флека, бактериолога и философа (100966)[241], состоявшая из четырех супружеских пар и двух детей, вызвала изумление в Освенциме. Лагерное Сопротивление было крайне удивлено. Когда бывший заключенный Эрвин Кюне (77133)[242] рассказывал об этом чуде на Франкфуртском процессе, судья с трудом ему поверил. Поскольку этих людей нужно было где-то разместить, Вебер решил, что четверо мужчин будут ночевать в блоке № 20, а женщины и дети – в 10-м. 27 марта Людвик Флек и его команда приступили к работе на чердаке блока № 10. Их задачей была разработка методик диагностики тифа (тест Вейля – Феликса), сифилиса (тест Вассермана), дизентерии (тест Грубера – Видаля) и малярии. Образцы крови и мочи для дальнейшего исследования были взяты у заключенных 20-го блока.
Флек рассказывает: «Моей задачей было проведение бактериологических исследований. Я получил пронумерованные образцы и должен был предоставить результаты. Это была стандартная работа, типичная для бактериологической лаборатории, и если бы не постоянные селекции людей в больнице для отправки в газовые камеры, можно было подумать, что образцы крови, мочи и фекалий брались для лечения пациентов. Это было лишь еще одной из дьявольских нелепостей жизни в Освенциме».
Микробиолог Анна Зееман (34965)[243] добавляет: «Работая под руководством Флека, я отвечала за серологические реакции и тесты Вассермана. Наш саботаж заключался в том, чтобы не сообщать эсэсовцам о положительных результатах анализов, которые для заключенных означали бы смерть».
Соня Фишман первой покинула блок № 30: «В начале февраля 1943 года меня направили в блок № 10 для работы секретарем Виртса». Сильвия Фридман свидетельствует: «Однажды доктор Клауберг прибыл в Биркенау и приказал нам упаковать материалы из блока № 30. Это было в апреле 1943 года. Переведены были: Фелиция Плешувская (29875), 30 лет, торговка, Евгения Левин, Ядвига Кочиньская (38318), 34 лет, уроженки Вены, конторские работницы, и Илона Вохрызкова, 28 лет, депортированная из Терезинского гетто». Фелиция уверяет: перевод состоялся 3 апреля.
Магда Хеллингер убеждена, что ее направили в блок № 10 за то, что она побелила известью – полученной от еврейского кучера – наружные стены карантинного блока. «Вместе с девушками из блока, вооружившись тряпками и вениками, мы побелили стены, вымазанные экскрементами». На следующий день один из эсэсовцев обвинил ее в попытке подать сигнал самолетам союзников. «Катя Зингер прибежала ко мне с криком: “Что ты наделала? Ты хочешь умереть?”»
Магда Хеллингер родилась в ортодоксальной семье, и в голове у нее звучало предсказание, которое раввин сделал ее родителям, когда ей было 8 лет: «Этот ребенок будет служить своему народу». Это предсказание стало актом веры. По ее словам, оно придало мужества «противостоять мучителям и защищать женщин». Магду Хеллингер вызвала Мария Мандель, объявившая, что назначает ее на должность блоковой 10-го блока в Освенциме. Словачка попыталась отказаться: «Я ответила: „Я не гожусь для этой работы! Я не врач!“» Oberaufseherin ограничилась тем, что приказала ей собрать в помощь себе команду из пятнадцати девушек.
Магда продолжает: «Я выбрала уязвимых словачек, которым предложила работу в помещении. Среди них была Розинка, которая помогла мне справиться с тифом».
Эдуард Виртс выбрал для блока № 10 медсестер, блоковую, уборщиц и секретаря. Но ему нужен был врач. В соответствии с замыслом Гиммлера, Виртс хотел, чтобы женщин лечила женщина. Его выбор пал на Аделаид Отваль – Хейди, родившуюся в 1906 году в эльзасском Хохвальде. Она была дочерью пастора, младшей из шести детей. Врач-невропатолог Отваль основала в Страсбурге Les Hirondelles, дом для детей, оказавшихся в трудной жизненной ситуации. Она переехала в Швейцарию в 1937-м, но с началом войны вернулась во Францию. Виртс изучил досье, хранящееся в Politische Abteilung. Он выяснил, что неприятности начались, когда она на демаркационной линии заступилась за еврейскую семью, с которой дурно обращались французские жандармы. Отваль отправили в Буржскую тюрьму, после пребывания в которой интернировали в Питивье, где она заботилась о еврейских детях, вырванных из рук матерей.
После ликвидации Питивье Отваль перевели в лагерь Боне-ла-Роланд, затем в тюрьму Роменвиль и, наконец, депортировали в Биркенау. Француженка высоко ценила медицину. Во время работы в больничном блоке для немецких узниц у нее возникли язвы на ногах, и ей пришлось три недели провести в постели.
Когда Виртс вызвал ее, она еще не до конца оправилась. С застывшим лицом Отваль внимает главному врачу, который спрашивает: «Вы хотите заниматься гинекологией?» Аделаид колеблется. Она слышала об экспериментах Шумана в блоке № 30 от Даниэль Казановы, чья стоматологическая практика занимает две комнаты в блоке Клауберга. «Я решила проверить, какие процедуры применяет СС, и дала на это свое согласие». В ответ Виртс сказал: «Садитесь в машину. Немедленно едем». «Машина, – говорит Отваль, – уже была заполнена еврейками, предназначенными для 10-го блока».
В Освенциме Магда Хеллингер и ее команда обнаружили, что стена, некогда отделявшая мужской лагерь от женского сектора, разрушена. Но окна, выходящие на 11-й блок, все еще заколочены. Соня Фишман водит узниц по блоку и показывает отведенные им помещения. Все туалеты и умывальники остались на своих местах, однако спальные комнаты на первом этаже были переоборудованы в медицинские кабинеты. По правой стороне коридора от входной двери находятся помещение для дежурства Aufseherinnen, кабинет врача, кабинет Клауберга и фотолаборатория для проявки рентгеновских пленок. С левой стороны расположены две процедурные, одна из которых использовалась для переплавки золотых зубов, извлеченных изо рта жертв. Две комнаты напротив отвели Веберу. Одну – для серологической, другую – для гистологической лабораторий. За ними следовала небольшая спальня для тюремного персонала, операционная и палата интенсивной терапии. Все врачебные кабинеты были заперты. Для «подопытных кроликов» предназначались две большие общие спальни на втором этаже.
Магду вызывает эсэсовец Эдуард Виртс, который молча изучает ее. Белая кожа, голубые глаза и тонкий прямой нос Магды поразили нацистского врача, который закричал, думая, что сможет манипулировать ею: «Вы не еврейка! Этого не может быть». Магда ответила: «Я такая же еврейка, как и все узницы в этом лагере». И чтобы показать, что она не готова предать своих подруг, добавила: «Если 10-й блок – это больница, то нам нужны одеяла, мыло и ночные рубашки для женщин».
На следующий же день, по ее словам, она получила одеяла и мыло, а также женские ночные рубашки нелепых размеров, слишком длинные или слишком короткие.
Кто такой Виртс?
Соня Фишман ненавидела его. Его секретарь, узник Герман Лангбайн (60355), считал его эсэсовцем, на которого можно повлиять. Рудольф Гесс, в своих мемуарах резко критикующий эсэсовцев, пишет: «За десять лет службы я никогда не встречал лучшего человека, чем он». Последнее слово – за британским офицером, который должен был допрашивать Виртса после ареста: «Для меня большая честь пожать руку человеку, убившему четыре миллиона человек». В ту ночь Виртс, не выдержав людского суда, совершил в своей камере попытку самоубийства, заявив в прощальном письме о своей невиновности. Он умер через два дня, 20 сентября 1945 года.
Эдуард Виртс родился в 1909 году в Герольдсхаузене, Бавария. Его отец был предпринимателем и всячески поощрял занятия трех своих сыновей медициной. В 1934-м Виртс вступил в СС, получил докторскую степень в Государственном управлении Тюрингии по расовым вопросам в 1936 году, после чего поступил на работу в университетскую клинику г. Йена, где принимал участие в принудительной стерилизации.
Когда началась война, Виртс служил военным врачом в полку Ваффен-СС, дислоцированном в Норвегии; в середине августа 1941-го он находился на русском фронте.
Получил ли Виртс ранения? Были ли у него проблемы со здоровьем[244]? Весной 1942 года он был отправлен в тыл и вошел в состав l’Inspection KL [Konzentration Lager], которая отбирала в лагерях больных, подлежащих уничтожению.
Проведя три месяца в Дахау и два в Нойенгамме, 1 сентября 1942-го Виртс был переведен в Освенцим на смену доктору Швелу, претенциозному денди, умершему от тифа. Сразу после прибытия Виртс дал разрешение на проведение экспериментов. 30 июля 1947 года на Краковском процессе доктор Кремер предъявил ему серьезные обвинения: «Меня интересовали изменения, происходящие в человеческом организме в результате недоедания. Я обсуждал это с Виртсом, который сказал, что я могу взять свежий, живой материал у заключенных, которых уничтожают инъекциями феноловой кислоты. Чтобы выбрать подходящих испытуемых, я отправился в последний блок справа (блок № 28), где заключенные проходили медицинский осмотр. <…> Врач СС решал, есть ли у пациента шанс на выздоровление или он уже непригоден к работе, должен ли он отправиться в лазарет, лечиться ли ему амбулаторно или он подлежит уничтожению. Офицеры СС уводили тех, кого врач приписывал к последней группе. Врач СС в основном осматривал тех, у кого был диагноз «общее истощение». Я подробно изучал этих заключенных и, когда один из них заинтересовывал меня степенью истощения, я отдавал приказ медсестре оставить этого пациента для меня и сообщить, в какой день ему сделают смертельный укол».
Девятый конвой из Салоник прибывает на Judenrampe в субботу 17 апреля 1943 года. В гетто «Барон Хирш» в Салониках после отбытия первого конвоя прошел слух: подростков разлучат с родителями, если только они не женаты и не являются кормильцами семьи. Сотни юношей и девушек бросились к раввинам, чтобы заключить фиктивный брак. Накануне депортации 15-летняя Ализа Сарфати вышла замуж за сына соседа. «После церемонии мой муж вернулся к своей семье, а я – к своей. Я не знаю, что с ним сталось». На следующий день поезд выехал из Салоник и повез ее в Освенцим. «Мы прибыли в Освенцим в субботу перед Песахом, “великой субботой” – chabbat hagadol, которую празднуют в новой одежде и с песнями. Когда двери вагона открылись, я увидела собак. Они были огромными, размером с осла».
Женщинам, которые останавливаются перед ним, Эдуард Виртс задает лишь один вопрос: «Frau oder Fräulein?» Ализа отвечает: «Frau». Ее отсылают в сторону. «Нас было около ста человек. Среди нас были также три матери со своими дочерьми».
Огромную толпу быстро сортируют под лай собак. Чтобы добраться до обещанного дома, родители и брат Ализы забираются на грузовик. Брат зовет ее поехать с ними. Ализа отказывается. Она хочет остаться с подругами. И после пяти дней, проведенных в вагоне поезда, ей необходимо размять ноги, подышать свежим воздухом. Поэтому мать кричит ей: «Прикрой волосы платком!» Ведь у Ализы длинные, совсем светлые волосы, что необычно для страны, где женщины смуглы и похожи друг на друга. Девочка-подросток повинуется. Она не знает, что всю оставшуюся жизнь будет слышать последние слова, которые прокричала ей мать».
Сотню гречанок на рассвете отправляют в Освенцим. Обычно по воскресеньям польские узницы отдыхают. Однако Аумайер приказывает Aufseherin Элизабет Рупперт вызвать медсестер из блока № 10, чтобы побрить гречанок. «После стрижки их волос у меня на руках образовались мозоли», – рассказывает Соня Фишман.
Ошеломленные процедурой приема в лагерь, женщины, словно сомнамбулы, бредут к блоку № 10. Ализа объясняет: «Все блоки были открыты, кроме 10-го. Он был не только закрыт, но и окружен забором»[245]. Внутри царила такая темнота, что пол казался блестящим, как зеркало.
Гречанок заселили на второй этаж. «Там было три ряда трехъярусных нар. Кровати были объединены, так что на каждом ярусе могли спать по четыре женщины. Проходы были такой ширины, чтобы через них мог пройти только один человек.
Позднее, когда врачи СС выкрикивали номера узниц, «подопытные кролики» прятались под кроватями. Эсэсовцам приходилось угрозами заставлять их вылезти. И, когда женщины наконец появлялись, их избивали.
Немногие выжившие после экспериментов в 30-м блоке Биркенау были заперты во второй общей комнате, но женщинам удавалось общаться. «Мы спросили двух или трех голландок: “Вы еврейки? Мы хотим увидеть своих родителей”. Голландки печально покачали головами». То немногое, что было сказано шепотом и что, как им казалось, они поняли, заставляет девушек из Салоников окаменеть, погрузиться в свою боль. «Вечером следующего дня начался Песах. С тех пор с приближением праздников я впадаю в истерику. В этот день погибли мои родители», – говорит Ализа Сарфати.
Погрузившись в траур, гречанки оплакивают гибель своих семей, исполняя греческие песни, как в церквях поют «Реквием». У них чистейшие, трогательные голоса. Они наконец поняли, что их намереваются использовать в качестве подопытных.
В барак заходят татуировщики, чтобы нанести на предплечья гречанок идентификационный номер и треугольник. Ализа Сарфати (41544), Эльвира Перес (41557), Дора Варсано (41614), Фортуни – Фофо-Бехар (41573)[246] перенесли процедуру, никак на нее не отреагировав. «Нам сказали выучить номер наизусть и на немецком, потому что от этого зависела наша жизнь», – подчеркивает Ализа Сарфати.
Десятый блок превращается в Вавилонскую башню. Гречанки говорят по-гречески, немного по-французски и по-латыни. Словачки, работающие в конторе, владеют немецким и словацким. Чтобы поговорить друг с другом, им приходится использовать жестикуляцию.
Пока ни один врач, ни Шуман, ни Клауберг, ни даже Виртс не приближался к гречанкам, помещенным в карантин. Но Аделаид Отваль, медсестры и уборщицы завалены работой. Они должны записать даты последней менструации, измерить давление и взять кровь на анализ. Как помочь девушкам? Можно ли им помочь? «В блоке царит атмосфера невыразимой тревоги и ужаса. В некоторые дни простые предварительные обследования, такие как анализ крови на реакцию Борде – Вассермана (проверка на сифилис), уколы в мочку уха для определения группы крови, становятся причиной слез и нервных припадков. Ужас молодых гречанок тем сильнее, что они не знают, что с ними делают, не понимают смысла манипуляций, которые наблюдают. Приходится постоянно их успокаивать и давать объяснения необъяснимому».
Четкие действия психиатра и движения ее рук, исполненные доброты, успокаивают девушек из Салоник. Ализе Сарфати описывает Аделаид одним-единственным словом: «Королева!»
Затем образцы крови отправляют в группу профессора Флека. Аделаид Отваль рассказывает: «Мы дружим. Несмотря на запрет, мы часто встречаемся. Они очень мне помогают. Они всегда готовы тайно сделать анализы, о которых я прошу. Для них это нелегкая задача. Заполняя официальные результаты проведенных анализов, они должны учитывать последствия для заключенных. Начальник лаборатории, заключенный-поляк, – известный бактериолог, человек очень умный и нравственный. Его пессимизм не знает границ».
Гречанкам также приходилось защищаться от побоев баварской Aufseherin, 30-летней истеричной Элизабет Рупперт[247], которая приходила из Stabsgebäude утром и возвращалась туда вечером, запирая дверь на ключ.
Когда 22 апреля, через пять дней после гречанок, из лагеря в Мехелене[248] прибыл двадцатый конвой, в стенах вагонов были обнаружены отверстия от пуль и дыры, проделанные молотками. Трое участников брюссельского Сопротивления[249], в распоряжении которых были два пистолета, решили совершить нападение и предупредили молодых сионистов, что им нужно было пронести в поезд и инструменты, проделать в вагонах дыры и помочь людям бежать: 231 пассажир смог выпрыгнуть из поезда, 23 из них были убиты, а 95 – схвачены. Но 113 человек смогли буквально раствориться в воздухе.
«Я знал о готовящемся нападении, – вспоминает медбрат Луи Михельс, отвечающий за медицинский вагон. – Но я решил не оставлять тридцать стариков, больных женщин и младенцев. Луи – Лоет – Михельс[250] и Има ван Эссо, 23 лет, пытались по фальшивым документам пробраться из Амстердама в Швейцарию. Однако их предал проводник, и они были заключены в мехеленский лагерь, где объявили себя мужем и женой. Когда началась стрельба, Луи и Има не стали убегать. Они остались с больными. Эсэсовцы забросили в санитарный вагон тяжелораненого, но в отсутствие медикаментов Луи ничем не смог ему помочь. Эсэсовцы снова отправили поезд, оставив дверь санитарного вагона открытой.
22 апреля 1943 года, по прибытии в лагерь, Михельс обратился к врачу СС: «Я привез сюда тридцать больных. А это моя жена, медсестра». Эдуард Виртс направил Иму к 110 женщинам, отобранным для блока № 10. Михельса на грузовике доставили в Моновиц.
Новыми подопытными стали уроженки Вены, такие как Хелен Нудель и Берта Рейг, а также бельгийки и польки. И даже голландки, например, 52-летняя Мария Кемпнер (42617), арестованная вместе с дочерью, и Бранко ван Тейн, 42-летняя фармацевт, которую отправят работать в аптеку 10-го блока.
Има ван Эссо (42646) рассказывает: «Аделаид Отваль уже работала там, когда появилась я. Она героиня. Это слово, слишком часто употребляемое, высокопарно, однако полностью ей подходит». Она добавляет, что снова встретилась с тремя выжившими голландками из блока № 30 лишь две недели спустя. Некоторые женщины из мехеленского конвоя покинут 10-й блок. Одну из них зовут Йоханна Ингвер (42609). Она беременна, но не знает об этом. Ее шурин Вильгельм Ингвер выпрыгнул из поезда и выжил. Ее супруг находится в мужском лагере. В мае Йоханна Ингвер узнает, что покидает 10-й блок. «Меня вместе с пятнадцатью другими девушками перевели в госпиталь СС в Освенциме». У этого «чудесного» перевода была причина: напуганный ужасающими санитарными условиями в женском лагере Биркенау, врач СС Бруно Китт[251] попросил об этом. Виртс назначил его руководить больницей СС. Китт немедленно потребовал предоставить уборщиц, и эсэсовцы взяли их из ближайшего блока № 10.
В двух письменных свидетельствах Йоханны Ингвер есть пробелы[252]. Йоханна рассказывает, что в течение трех месяцев работала в госпитале СС вместе с Ангелой Ауч. Узнав о беременности Йоханны, Бруно Китт решил перевести ее в штрафную команду в Биркенау. Благодаря Орли Райхерт Йоханна Ингвер была направлена в больничный блок в качестве медсестры. Она родила в Биркенау и вспоминает, подавленная горем: «Три дня я держала на руках своего ребенка. Потом у меня на глазах его бросили в печь».
«С самого первого дня, – утверждает Магда Хеллингер, – я хотела привнести в свой блок немного радости. Чтобы утешить этих женщин, одетых в нелепые рубахи, я попросила их провести показ мод». Такие «вечера» регулярно повторялись после ухода Aufseherin. Когда «подопытные кролики» не кричали от боли, узницы устраивали получасовые шоу. Все, кто могли, пели, танцевали, выступали с юмористическими сценками. Актриса Мила Потасинка[253], прибывшая с мехеленским конвоем, показывала сценки.
Словачка Маргита Нойман получила работу уборщицы у Магды Хеллингер. Но, то ли пережив в результате стерилизации психологическую травму, то ли будучи таковой в глубине души, она сторонилась своих спутниц и даже проявляла по отношению к ним жестокость, за что вскоре получила прозвище «Тигрица».
«Подопытных» в подвальном помещении пересчитывают утром и вечером, за исключением тех, кто после экспериментов прикован к постели. Бочки с супом и хлеб ставят перед дверью парни из обслуги блока № 20, которые дают о себе знать стуком в дверь, после чего вынуждены уходить. Многие мужчины пытались, несмотря на опасность, пробиться к женщинам, чтобы поговорить с ними. Однако Aufseherin не теряла бдительности и прогоняла их ударами кнута по лицу. Все же нескольким заключенным-мужчинам удалось проникнуть в десятый блок и выяснить у женщин подробности происходящего[254].
В 10-м блоке скопилось то количество узниц, которое три доктора СС определили для себя как необходимое для начала экспериментов. Виртс отбирал на пандусе пожилых женщин, замужних и совсем молоденьких девушек, чтобы удовлетворить потребности всех трех отделений. Первые предназначались для продолжения его собственных исследований в онкологии, вторые – для Клауберга, третьи – для Шумана.
Аделаид Отваль настороже. Ей предстоит работать с Виртсом, но какова роль других отделений в блоке? Объяснения словацких медсестер, работавших в 30-м блоке, приводят ее в замешательство. Сильвия Фридман не владеет специальной терминологией и не знает основ медицины, чтобы описать увиденное и то, что от нее требуют делать. «“Медсестры” – это просто обозначение, а не название профессии, их выбирали из числа узниц», – утверждает Отваль. Но вскоре ситуация изменится. Аделаид рассказывает: «Когда прибыл конвой из Мехелена, гречанкам было приказано выстроиться перед Aufseherinnen. Таким образом, опыты начались 22 апреля, с гречанок.
«Во время переклички объявили несколько личных номеров. Aufseherin сказала: «Не прячьтесь среди других! Это карается смертью», – вспоминает 18-летняя Женя Гольдгихт (42576), депортированная вместе со своей 38-летней матерью из Мехелена. Фелиция Плешувская (29875) заявляет: «Все узницы блока № 10 должны были пройти обследование у Вирта. Тех, кто не подходил, отправляли в отделение Клауберга. Я подслушала разговор Виртса с Клаубергом, они договорились, что сначала узницы должны пройти через опыты первого, а затем – второго».
Соня Фишман объясняет: «Изначально кольпоскопию[255] проводил Виртс, но так как он был перегружен административной работой, назначил вместо себя доктора Отваль и обучил ее выполнять процедуру». Она приняла участие в четырех экспериментах.
Таким образом, Аделаид Отваль видела происходящее изнутри. Она может доказать то, о чем говорит, потому что присутствовала при этом. Ее свидетельство имеет решающее значение, ведь она врач и не еврейка. Ее объяснения позволяют проследить за действиями Эдуарда Виртса.
Она пишет: «По прибытии в блок № 10 меня ожидала целая серия новых опытов. Мне предстояло работать ассистентом доктора Виртса. “Цель” эксперимента заключалась в том, чтобы обнаружить с помощью кольпоскопического [sic] исследования (микроскоп помещается перед вульвой) предраковые состояния шейки матки. Ее осматривали в естественном состоянии. Затем брался мазок с реагентами. Первым была уксусная кислота. Если в шейке матки присутствуют изменения, она приобретает белесый цвет. Второй реактив – соединение йода, не вызывающее никаких изменений».
Француженка признается, что позволила себя обмануть. Диагностика рака матки на ранних стадиях не приносит женщинам ничего, кроме пользы. И она решила приложить все усилия, чтобы понять, как пользоваться кольпоскопом, незнакомым ей инструментом, доставленным в Освенцим братом Виртса, «немцем с ласковыми серо-голубыми глазами», которого отправил в лагерь начальник, профессор Ганс Хинзельман. Аделаид наблюдает, как Виртс проводит биопсию, то есть берет образец ткани для гистопатологического исследования. Она задает вопросы. Где будут анализироваться образцы? Виртс отвечает: «В гинекологической клинике “Асклепиос Альтона” в Гамбурге».
Мировое медицинское сообщество с 20-х годов XX века ищет способ лечения рака матки на ранней стадии. В 1928 году американский врач греческого происхождения Георгиос Папаниколау предложил неинвазивный метод диагностики. Все, что требовалось для него, – собрать остатки клеток со слизистой оболочки влагалища и изучить их под микроскопом. В том же году венский врач Вальтер Шиллер создал йодный тест (окрашивание portio[256] раствором йода) и посоветовал взять соскоб подозрительных участков кожи с помощью остроконечной кюретки для анализа. В 1933-м увлеченный этой темой профессор Ганс Хинсельман создал исследовательское подразделение в больнице «Асклепиос Альтона». Кроме того, совместно с фирмой Leitz, производителем микроскопов, он разработал кольпоскоп. С помощью этого оптического прибора с мощным источником света можно было исследовать шейку матки[257]. Но прибор давал настолько скудный обзор, что Хинсельману пришлось решать эту проблему, проводя манипуляции с шейкой матки при помощи тонких щипцов. Эта процедура вызывала кровотечение и приводила к страданиям пациентки. Хинсельман надеялся, что сможет решить эту проблему, совершенствуя метод на еврейских узницах.
Именно на этих «подопытных кроликах» Виртс, которому ассистировали Соня Фишман и Фелиция Плешувская, научил Аледаид Отваль пользоваться кольпоскопом? Отваль не называет никаких имен[258]. Но благодаря показаниям, полученным после войны, мы знаем имена женщин, переживших эту процедуру. Чана Купферминк (42603), 29 лет, депортированная из Мехелена, заявила, что, по словам Виртса, он обнаружил у нее полипы на шейке матки[259] и внутренние разрывы после родов. «Но у меня не было никаких проблем с брюшной полостью ни до, ни после родов. Тем не менее доктор Виртс настоял на операции». После вмешательства Чана страдала от боли. Через 1,5 месяца ее, корчившуюся от боли, Виртс отправил обратно в Биркенау.
По словам 34-летней Рухлы Циглер (42645), Виртс прооперировал ее, а затем отправил обратно в Биркенау, несмотря на то, что она страдала от боли. Паула Вайснер (42672), 29 лет, уроженка Румынии, бежавшая в Бельгию, пережила частичное удаление матки. Затем ее «приберегли» для Клауберга, сделавшего ей в матку пять инъекций. Беатрис Мольо (41580), 36 лет, уроженка Салоник, отправленная в 10-й блок с 18-летней дочерью, рассказывает: «Они проводили эксперименты над нами обеими. Через три месяца мою дочь отправили в газовую камеру. По словам одной из узниц, которая работала медсестрой, мне удалили один из яичнков. Через два-три месяца после операции, проведенной Виртсом, на мне ставили новые опыты, на этот раз Клауберг. Они были крайне болезненными».
Аделаид хватило участия в четырех операциях, чтобы составить свое мнение о происходящем. Три подозрительных диагноза заставили ее понять, что женщин использовали в качестве подопытных для исследований Виртса: «В сомнительных случаях нам надлежало действовать так же, как в доказанных, – мы были обязаны удалять шейку матки, в то время как достаточно было простого иссечения пораженной части. <…> Речь однозначно не шла о лечении. <…> Результаты биопсии даже не сообщались женщине».
Отваль сделала свои выводы. Вмешательства Виртса противоречили медицинской этике. «Я присутствовала при том, как Отваль сообщила, что не будет продолжать работу», – говорит Соня Фишман. Зная, что 29 апреля Соня уже окажется в Биркенау, Аделаид Отваль менее чем за неделю удалось избавить себя от экспериментов.
Во время проходившего в Кракове процесса над Гессом Фелиция Плешувская (29875) рассказала: «Из нескольких сотен биопсий, взятых Виртсом и отправленных в Гамбург, только немногие оказались положительными. Узницам же сообщили, что все было сделано для их же блага, чтобы узнать, разовьется ли у них рак в будущем или нет». Единственный положительный момент этих операций заключался в том, что они проводились под наркозом.
Фелиция Плешувская продолжает: «По моим подсчетам, подобное “лечение” в отделении Виртса прошли не более 250 женщин. Все процедуры, включая взятие соскобов с шейки матки, проводились под эвипаном. Если пациентку не удавалось усыпить, ее не оперировали. Ни одно из вмешательств не закончилось смертельным исходом. После операции женщина около десяти дней оставалась в больничной палате. После выздоровления ее переводили в общую спальню на первом этаже. Вскоре отправляли в женский лагерь Биркенау».
Согласно воспоминаниям Аделаид Отваль, в первый день ее «инициации» в операционной главный врач Эдуард Виртс сообщил, что ей также предстоит работать с Клаубергом. По ее словам, единственного взгляда, брошенного на него, было достаточно, чтобы об этом сотрудничестве больше не упоминалось. Обеспокоенная Отваль решила изучить то, что делал Клауберг. «Речь шла вовсе не об оплодотворении, а о стерилизации путем введения в матку разъедающей жидкости, призванной вызвать непроходимость фаллопиевых труб. Стерилизация проводилась в один-три этапа, в зависимости от полученного результата. Интервал между этими этапами составлял от одного до нескольких месяцев. После операции для оценки успешности метода проводился рентгенологический контроль. Эти инъекции были болезненными, поскольку выполнялись при помощи электрической помпы. Результаты были ужасающими».
Начав работать в 10-м блоке, Клауберг вверяет Сильвии Фридман рентгеновский аппарат. «Клауберг поинтересовался у меня, умею ли я им пользоваться, я ответила отрицательно, но могу научиться». Он объяснил Сильвии, как задвинуть кассету под гинекологический стол, чтобы записать рентгеновские снимки, и как их проявлять в находящейся по соседству камере-обскуре. Полька Евгения Левин, 24 года, родом из Гродно, бывшая подопытной в блоке № 30, становится ассистенткой Сильвии. Так же, как это происходило в 30-м блоке Биркенау, Клауберг появляется в блоке № 10 только один или два раза в неделю. Обычно он звонит в лагерь перед своим прибытием и требует подготовить «пациенток».
Ализа Сарфати сообщает: «По любому Achtung женщин забирают. Их вызывают по номеру, и они исчезают в комнате “профессора”. Причем все они – рожавшие». Женщины, «приписанные» к Клаубергу, должны выстроиться в коридоре и стоять у двери до тех пор, пока за ними не придет Сильвия Фридман.
Продавщица чулочно-носочных изделий Двойра Бинсток (42567) рассказывает, что в первый день своей очереди ожидали 133 женщины. Это живодерство. Клауберг вводит свой препарат и облучает пациентку. Женщины следуют одна за другой, до самого вечера, как на конвейере, без остановки. Двойра получает инъекцию, затем ей делают рентген. За ней следует Тола Нейман (42653), 29 лет: «Мне сделали инъекцию из двадцати-тридцати кубиков препарата, введенных через канюлю. Мои желудок и почки были полностью парализованы». Дождавшись своей очереди, в кабинет входит 31-летняя Хинда Тененбаум[260], убитая горем из-за смерти дочери, застреленной у нее на глазах. Муж Хинды спрыгнул с поезда. Над нею проводят те же манипуляции. На выходе она сталкивается с Темерой Блахман (42653)[261], уроженкой города Лодзь, 31 год, арестованной гестапо за сопротивление и избитой в подвале. Далее следует Тауба Вольф (43585), 37 лет, уроженка Польши, которую одиннадцать дней продержали в мехеленской тюрьме, пораженная видом «фельджандармов, которые расстреливали людей, как кроликов, когда те прыгали» с поезда. Герта Нойман (42669), медсестра, 23-летняя уроженка Франкфурта, вступившая в фиктивный брак в надежде избежать депортации, входит в кабинет Клауберга, в то время как одна из девушек выкрикивает ее имя. Клауберг реагирует немедленно. «Он сказал: “Герта? Возьми ее медсестрой. Герта была моей первой любовью!”». Но прежде чем назначение Герты было утверждено, Клауберг сделал ей инъекцию, одну-единственную, которой оказалось достаточно, чтобы сделать ее стерильной. После освобождения Герта Нойман побывает у целой армии гинекологов, пытаясь забеременеть. Безрезультатно.
Фелиция Плешувская объясняла на Краковском процессе: «В отделении Клауберга процедуры часто проводились по несколько раз над одной и той же женщиной. В отделении Виртса такого не было. Там манипуляции проводились лишь однажды».
Процедура Клауберга делилась на четыре этапа. Сначала женщине вводился контрастный препарат. Затем Клауберг исчезал, оставив Сильвии подробные инструкции: она должна была вызвать всех женщин на следующий день и сделать им рентгеновский снимок, чтобы проверить, не просочился ли контраст в брюшную полость. Через неделю контрастный препарат полностью поглощался организмом. Клауберг стерилизовал женщину, вводя в матку «стерилизующее» вещество, изготовленное лабораторией Schering, и проверял на экране монитора, попал ли препарат в фаллопиевы трубы. Заключительный этап наступал через 4–8 недель. Клауберг проверял стерильность путем повторного введения в матку контрастного вещества. Если оно больше не проникало в фаллопиевы трубы, непроходимость труб указывала на то, что женщина стала стерильна.
Легко понять, почему Клауберг отправлял некоторых женщин обратно в Биркенау после первого же этапа. Благодаря контрастному препарату Клауберг выявлял у них признаки менопаузы. Такие пациентки для его протокола не подходили. Профессор отправлял их в Биркенау мучиться от боли. И умирать.
Если Клаубергу требовалось от 10 до 15 недель, чтобы стерилизовать женщин, то почему некоторые из них оставались в экспериментальном блоке до мая 1944 года, а кто-то даже до эвакуации в январе 1945-го? Выдвигались несколько версий. Первое предположение озвучила Аделаид Отваль: «Иногда врачи СС хотели работать с одними и теми же подопытными и делали все возможное и невозможное, чтобы их заполучить. После Клауберга они переходили Веберу». Вторая причина заключалась в том, что медицинский персонал, работающий в 10-м блоке, пытался спасти подопытных, внося их в списки Вебера для проведения простых исследований, например анализа мокроты.
В 30-м блоке Биркенау Сильвия Фридман и Маргита Швальбова пытались определить, что собой представлял «препарат» Клауберга. Аделаид Отваль в 10-м блоке также пыталась разгадать секрет состава: «Профессор приносил свой маленький пузырек с ядовитым препаратом в портфеле и ревностно охранял его. Все попытки выяснить точный состав средства оказались тщетными. Некоторые считали, что это, должно быть, формалин[262]. Моментальный эффект от инъекций бывал разным. Для многих женщин они стали причиной мучительных страданий. У них наблюдались скачки температуры с явными признаками воспаления органов. Этим процедурам подверглось множество узниц. Некоторые из них, ставшие медсестрами в блоке, были выбраны из числа первых жертв. Они надеялись, что благодаря нынешней работе над ними не станут проделывать эти операции во второй или третий раз. Но потом пришел официальный приказ подчиниться. И что же я сделала? Я быстро открыла ампулы Prontosil (сульфаниламид красного цвета) и высыпала содержимое на гигиенические салфетки: во время месячных женщин освобождали от этой операции. Профессор поймался на эту уловку, по крайней мере, на первый взгляд…» Но как насчет следующего раза? И почему тогда профессор требует, чтобы у женщин были регулярные месячные, отказываясь их стерилизовать во время кровотечения?
Выжившие рассказывают, что Клауберг терпеть не мог проводить процедуры над женщинами во время менструации. Тем не менее существует и научное объяснение.
В то время как мы ничего не знаем о том, что представляло собой «вещество» Клауберга – барий это был или формалин – мы знаем, что иногда он использовал в качестве контрастного вещества йод, йодипин. Этот препарат, запатентованный лабораторией Merck в 1896 году, получают путем воздействия хлорида йода на кунжутное масло. Практически идентичный препарат во Франции был открыт Марселем Гербе. Но только в 1920-х было обнаружено, что и йодипин, и липиодол являются рентгеноконтрастными и могут быть использованы для выделения определенных участков тела на рентгеновских снимках. С его помощью Клауберг может непрерывно наблюдать (рентгеноскопия[263]) проникновение контрастного вещества в полость матки.
Однако йодипин смертелен для женщин в трех случаях: при повышенном уровне гормонов щитовидной железы, аллергии на йод и на фоне менструации. Йод вызывает анафилактический шок; Клауберг не хочет искажать результаты своих исследований и предпочитает ждать.
Шуман оправился от тифа. Он лично приходит в 10-й блок и всегда выбирает девочек-подростков. Ализа Сарфати рассказывает: «Через две недели после прибытия я услышала утром: “Achtung”! И свой номер!» Выбор пал на двадцать девочек-подростков из Салоник. Среди них – Фортуни Бехар, 18 лет, Белла Маллах (41452) и Дора Версано. Они вышли из блока № 10 по пять человек в ряд, возгглавляемые Aufseherin Элизабет Рупперт. Проходя через ворота Биркенау, они видят работающих неподалеку девушек из Салоник. Менее чем за месяц их подруги превратились в скелеты. Две группы девушек скрепя сердце машут друг другу. Отобранные входят в 30-й блок. «Едва мы оказались внутри, услышали крик: “Раздевайтесь!” Затем эсэсовка затолкала нас в темную комнату и заперла дверь», – говорит Ализа.
В воздухе витает запах лекарств. Девочки-подростки в ужасе решают, что находятся в газовой камере, и прижимаются друг к другу, чтобы умереть, сцепившись в объятиях. «Дверь открылась, и доктор Шуман вызвал Фофо Бехар. Она последовала за ним. Дверь закрылась». Ализа прилипла к замочной скважине. «Мне было видно только ноги». Через пятнадцать минут Фортуни Бехар выходит из кабинета, и вызывают Беллу Маллах. «Когда вышла она, вызвали меня. Шуман положил мне на живот “планку”[264], а на спину – “доску”. Затем он заперся в своей кабинке», – поясняет Ализа Сарфати, добавляя: «Я не почувствовала никакой боли». Двадцать гречанок сменяют друг друга в кабинете Шумана. Ализа вспоминает: «Вдруг Фортуни Бехар сильно побледнела. У нее началась рвота. Потом тошноту почувствовала Белла Маллах».
Узницы возвращаются в Освенцим, раздавленные страданиями. «Мы видели, как девушки возвращались из Биркенау в 10-й блок, – говорит Михал Кула. – Они шли согнувшись, держась за животы».
Встревоженная Аделаид Отваль требует, чтобы их уложили в кровать. На следующий день кожа на животе и ягодицах чернеет или становится багровой. Отваль смазывает мазью поврежденные места и следит за состоянием пациенток. Ализа подчеркивает: «Восемь девушек из моей группы находились в тяжелом состоянии. Я помню Элеонору, которая высохла изнутри. Под пристальным взглядом Шумана, который молча изучал ее, она превратилась в скелет». Остальные двенадцать узниц через несколько дней поправились.
«Шуман, – рассказывает Ализа, – пополнил нашу группу восемью новыми девушками, и мы вернулись в 30-й блок Биркенау». Среди этих девушек была 17-летняя Жермен Берахо (41570), чей отец был расстрелян в Греции, а мать с пятью младшими сестрами отправлена на грузовиках. Жермен рассказывает: «В комнате находилось множество приборов. Мне что-то положили на живот, и все вокруг поплыло». Ализу облучали три раза. «Из тех, кого облучали трижды, в живых осталось лишь двое».
Рассказывает Аделаид Отваль: «Каждый раз эти крошки возвращаются вечером испуганные, с симптомами перитонита. Их рвет, они жалуются на мучительные боли в животе. Многие вынуждены проводить в постели недели и даже месяцы, долгое время страдая от проблем с пищеварением, рвоты и непереносимости пищи. Многие страдают от обширных ожогов, вызванных облучением и требующих постоянных перевязок. Они терпеливы, их юность трогательна, и хочется защитить ее от подобных вещей».
Когда к Шуману вызывают девушек из Мехелена, Соня Фишман решает, что ей больше этого не вынести. «Узнав, что освободилось место в стоматологическом блоке, я написала Oberaufseherin запрос на возвращение в Биркенау. Мой запрос был удовлетворен». Соня даже не потрудилась сообщить Виртсу о своем отъезде. «Он был так взбешен, что я ушла без его разрешения, что на следующий день заявился в Биркенау, требуя отправить меня в штрафную команду». Соня заключает: «Я много контактировала с Виртсом, и считаю его одним из самых жестоких преступников, хладнокровным садистом. После войны он покончил жизнь самоубийством, и я не понимаю, почему его деятельность в лагере Освенцим не была предана огласке. Чтобы защитить его семью?»
Из всех женщин мехеленского конвоя, прошедших через эксперименты Шумана, я обнаружила свидетельства только двоих. Первое – Имы ван Эссо, которая, должно быть, входила в эту группу. Она сказала Магде Хеллингер, что она медсестра: в результате ее имя было исключено из списка. Вторая – Женя Гольдгихт: «Около тридцати из нас были направлены к Шуману, который осмотрел нас. Он отверг примерно десяток женщин, включая мою мать, которую посчитал слишком старой. Его интересовали только молодые». Мать Жени отправили в газовую камеру. Группу Жени пешком повели в Биркенау. «Там мы выстроились в ряд, одна за другой. До этого я никогда не видела рентгеновской установки. Там были две огромные стойки с деревянными блоками на каждом конце. Мы должны были оказаться между двумя деревянными блоками: один на животе, а другой, на той же высоте, на спине. Виртс говорил нам: “Садитесь, выходите”. Это все». Женя, которую вызвали второй, получила только облучение. «Я ничего не почувствовала. Но у четвертой началась рвота, а пятая держалась за живот. На обратный путь в два километра ушло полтора часа, потому что девочки не могли идти».
Эсэсовец Бруно Вебер продолжал вербовать ученых еврейского и нееврейского происхождения[265]. Но ему нужны были и женщины. И наибольший интерес у него вызывала патологоанатом Янина Ковальчик (32212).
Одним майским утром этот офицер СС направляется в инфекционный корпус № 24, этот переполненный ад. Он вызывает на улицу Янину Ковальчик. Услышав свой номер, полька окаменела от ужаса, решив, что ее вызывают, чтобы отправить в штрафную команду, поскольку несколькими часами ранее она, доведенная до предела, призывала Бруно Китта лично осматривать пациентов, покрытых вшами. Китт в ужасе убежал, чтобы продезинфицировать себя и попросить Виртса отправить его подальше от Биркенау. Янина Ковальчик на пятом месяце беременности: наказание могло бы стать фатальным в этом случае.
Сохранилась фотография Янины, арестованной гестапо за «патриотическое воздействие на своих учеников», сделанная Брассе. На снимке у нее светлые глаза, округлое лицо, густые темные волосы, которые ей удалось сохранить, поскольку она врач. На фото она в очках, которые вскоре потеряет. Магда Хеллингер помогла ей в карантинном блоке, наняв в качестве санитарки – работа, которая спасла ее от разбора каменных завалов. Янина никогда не забудет, как та утешала ее. Женщины стали подругами.
1 мая 1943 года Янина предстала перед Вебером – стройным, элегантным и высокомерным. Доктор читал ее досье, хранящееся в Politische Abteilung. Из документа он узнал, что в диссертации Янины описывались случаи смерти, вызванные поражением лимфатических узлов у больных туберкулезом, но Веберу и так это было известно. Знал он также, что муж Янины, хирург, борется как лев, чтобы добиться ее освобождения из Освенцима.
Вебер сообщает Янине, что отправляет ее в 10-й блок, и добавляет, что ему необходим письменный отчет о ее работе. Полька презрительно говорит: «Как только Вебер воспользовался услугами гистопатолога, он смог заработать деньги. Благодаря аналитической работе, которую я проводила для него, он сделался незаменимым и смог избежать отправки на линию фронта».
На какую работу приняли Янину Ковальчик? На Краковском процессе она свидетельствовала: «Один из экспериментов заключался в удалении части влагалища и матки и последующих гистологических анализах материалов. Некоторые из этих препаратов были отправлены мне на исследование, чтобы проверить, нет ли у пациенток начальных стадий рака. Узницам сообщили, что они должны быть счастливы, будучи прооперированными на ранней стадии рака. Нужно упомянуть, что для этих экспериментов отбирались в основном еврейки, иногда это были мать и дочь. Мне известен случай, когда матери было 40 лет, а дочери – 17, и обе они подверглись этой операции».
Янина Ковальчик смело противостоит Веберу. «Я – ученый, но я не могу работать без соответствующей научной литературы, без ознакомления с тем, что было сделано в этой области до настоящего времени». Он ответил: «Вы получите научную литературу. Нас интересуют предраковые состояния, рак на ранних стадиях. Я сказала, что не понимаю, о чем он, что эти инструкции слишком расплывчаты, а мне нужна четко сформулированная задача. “Да, она будет четкой”. Больше он никогда не заговаривал со мной об этом. Мне удалось заполучить в свои руки список женщин, которым были сделаны операции, но я не думаю, что стоит предавать его огласке».
На той же неделе Вебер принял на должность лаборантки польку Полу Бек, 27 лет, уроженку Цешина, которая стала ассистентом Анны Зееман, Натальи Умшвайф, фрау Майзель и Эрнестины Флек. Все женщины работали в серологическом отделении Вебера. Переливания крови, которые приказывал делать Вебер, вызывали у них беспокойство. Он хотел выяснить, можно ли женщинам с одной группой крови вливать кровь другой группы, изучить изменения в скорости агглютинации в зависимости от возникающих шоковых состояний. Отваль называет подобные опыты «псевдомедицинской гематологией». Пола все рассказала Отваль, которой восхищалась, и француженка, набравшись смелости, отправилась на поиски Вебера. «Я сообщила доктору Веберу, что не выношу вида крови, и мне удалось избежать этой работы».
«Когда я поняла, – пишет Отваль, – что эта затея не имеет никакой научной ценности и что цель Вебера никоим образом не заключалась в помощи женщинам, я отказался продолжать сотрудничество».
Француженка-психиатр попросила Виртса о встрече. «Я сослалась на язвы у меня на ногах, которые еще не зажили. Рассказала о них доктору Виртсу, и он согласился без возражений». Виртсу нужно было найти гинеколога на замену Аделаид Отваль. Врачи СС хотели, чтобы женщин «лечили» женщины. Судя по всему, Виртс так и не нашел замены, так как его выбор пал на гинеколога-еврея Максимилиана Самуэля.
Макс Самуэль родился 18 сентября 1880 года в Кёльне; в 1904-м получил докторскую степень по гинекологии в Страсбурге. Поработав ассистентом в женской консультации в Позене, Самуэль переехал в Кёльн. Когда началась Первая мировая война, он в качестве офицера-медика был направлен во 2-й батальон 30-го Рейнского пехотного полка. История этого полка, написанная в 1925 году, рассказывает о битве при Аргонне. Имя доктора Самуэля упоминается в ней дважды. В первый раз – при описании атаки на французские позиции 15 января 1915-го, во время которой было уничтожено более половины полка (из 1500 человек погибло 879): «Батальонный врач, доктор Самуэль, отличился тем, что спасал раненых на передовой». Во второй раз – 2 июля 1915 года: «Раненые, как немцы, так и французы, ночью были доставлены в лагерь, где неутомимый доктор Самуэль отказывался отдыхать, пока не перевяжет и не отправит в тыл последнего из них».
Самуэль был награжден орденом Дома Гогенцоллернов с короной и мечами, который присуждается крайне редко. Существует снимок, на котором Самуэль обменивается рукопожатием с наследным принцем.
По окончании войны Макс Самуэль женился на Хедвиг Маркс, которая родила ему троих детей: двух девочек и мальчика. Слава гинеколога множилась. Он читал лекции в Кёльне, руководил женской клиникой, а также писал статьи, посвященные гинекологическим заболеваниям. Вместе с немецким фармакологом Хельмутом Визе[266] Самуэль изобрел эвипан, барбитурат короткого действия, благодаря которому пациенты не нуждаются в общей анестезии во время хирургических операций. С приходом к власти нацистов карьера Самуэля оборвалась, и в 1933 году он лишился права заниматься медицинской практикой. Его единственными пациентками были еврейки. На следующий день после Хрустальной ночи Макс Самуэль отправляет старшую дочь, Ханну Лизу, в Лондон, а сыновей – в Льеж. Однако младшая дочь, 15-летняя Лизелотта, остается с ним. 19 ноября 1938 года двое гестаповцев вломились к Самуэлю, которому удалось сбежать через заднюю дверь. Он пересек немецкую границу, спрятавшись под брезентом грузовика, перевозившего мясо, и поселился в Брюсселе, где в декабре к нему присоединились жена и дочь.
В июне 1942-го, когда ношение желтой звезды стало обязательным, Самуэль принял решение бежать в Швейцарию. Ему пришлось пересечь Бельгию, Люксембург и восточную Францию, чтобы добраться до швейцарской границы. Прибегал ли Самуэль к услугам проводников? Мы знаем только то, что в середине августа семью арестовали в Бельфоре, переправили в Дранси и 31 августа 1942 года с 26-м конвоем депортировали в Освенцим.
Поезд остановился в Козеле, в 80 км от Освенцима. Двести человек были выгружены для работы в подлагере. Затем состав продолжил путь в Освенцим, куда прибыл 2 сентября 1942 года. В лагерь были приняты только 12 мужчин и 27 женщин, среди них – Макс Самуэль и его дочь Лизелотта. Хедвиг Самуэль, как и 750 остальных пассажиров, отправили в газовые камеры.
Самуэлю было 62 года. Почему его оставили в живых? Узник Герман Лангбайн считает, что его спасла награда. Но многих евреев, награжденных Железным крестом, безжалостно отправили в газовую камеру (как отца Хеллы Кунио). Упомянул ли Самуэль о том, что он гинеколог, во время селекции? Возможно, но в тот период пожилые еврейские врачи не считались «полезными» для СС.
Секретарь, Дуня Уриссон, говорит, что его имя было помечено как важное в списке депортированных из Дранси, и, вероятно, она права. Но возможно также, что Виртс, знакомый с эвипаном, узнал имя его изобретателя и решил держать ученого при себе.
Макс Самуэль (чей личный номер находился между 62897 и 62908) первоначально был назначен врачом в лагерь Моновиц (Освенцим III), где он познакомился с женихом Имы ван Эссо, Лоэтом Михельсом: «Самуэль был главным врачом Буны до того дня, когда за ним пришли эсэсовцы»[267]. Ализа Сарфати помнит, как Макс Самуэль вошел в 10-й блок: «Этот высокий, сутулый старик с бритой головой и лицом, перекрытым пенсне, сделал несколько шагов в коридор и закричал: “Почему эти женщины в таком состоянии? Следите за тем, чтобы содержать их в чистоте!”».
Самуэлю предстояло провести биопсию шейки матки, назначенную Виртсом. Има ван Эссо, которая ассистировала доктору в операционной, утверждает: «Самуэль выполнил для Виртса около тридцати portio vaginalis <…>. Пациенткам дали так мало эвипана, что после нанесения последних швов они пришли в себя и должны были идти пешком из операционной в палату».
Ядвига Кочиньская рассказывает, что Виртс продолжал выполнять определенные операции. Потому что Ядвига, которая больше не могла выносить переплавку золотых зубов в стоматологическом блоке, умоляла Фелицию Плешувскую рекомендовать себя Самуэлю. «В первые шесть недель я работала в стоматологической лаборатории, затем меня назначили медсестрой. Я ухаживала за больными узницами в двух комнатах в блоке № 10, на первом этаже и, при необходимости, присутствовала на хирургических операциях, проводимых доктором Виртсом или, чаще всего, его ассистентами: врачом из узников, доктором Самуэлем, и врачом-француженкой, я помню только ее имя: Адельгейт»[268].
Во время суда над Гессом в 1947 году Макса Самуэля все еще не трогали. Герман Лангбейн и Аделаид Отваль тогда еще не написали своих мемуаров, а историк Роберт Джей Лифтон, обвиняющий его в сотрудничестве с СС, еще не провел своих расследований о преступлениях нацистских врачей. На суде Янина Ковальчик защищала Самуэля: «Я разговаривала с доктором Самуэлем. Он поведал мне, что во время первых экспериментов почти вся область влагалища была вырезана, что является очень серьезным увечьем, и он даже сказал мне, что, когда присутствовал на операциях, объяснил немецкому врачу, что достаточно вырезать небольшой фрагмент. Но я при этом не присутствовала».
Попал ли Самуэль в то место, которое Примо Леви назвал «серой зоной»? Если да, то когда? И зачем он так поступил? Ради спасения своей жизни? Или ради спасения жизни своей дочери Лизелотты, которую держали в Биркенау? Чтобы спасти женщин 10-го блока? По всем трем причинам?
Лангбайн упрекнул старика в том, что тот много оперирует, чтобы выслужиться перед Виртсом. Аделаид Отваль была настолько встревожена, что отказалась ассистировать ему во время операций. В то же время два его ассистента в операционной никогда не обвиняли его в том, что он убивает женщин или пытается угодить эсэсовцам. А Пола Бек утверждает: «Самуэль делал все, что мог, чтобы не причинить женщинам вреда».
Фелиция Плешувская будет рисковать жизнью, чтобы дать Самуэлю то, чего ей не хватает для понимания происходящего. На Краковском процессе она расскажет: «Я украла пленку из рентгеновского аппарата в комнате Клауберга и показала ее нашему врачу [Самуэлю], который расшифровал мне ее содержание».
Самюэль попросил Аделаид Отваль помогать ему. Француженка признает: «Мои отношения с доктором Самуэлем становились все более напряженными. Он отвечал за несколько видов операций и, несмотря на мой отказ помогать ему в чем-либо, хотел заставить меня делать хотя бы наркозы. Поначалу я испугалась и позволила научить себя делать один-два наркоза, но затем отказалась продолжать».
Этот страх лишь возрастает из-за глухих взрывов, доносящихся из 11-го блока. Каждый раз женщины бросаются к стенам и приклеиваются к щелям. «Мы хотим знать. Знать все», – плачет Отваль. Кто знает? Может быть, несмотря на все, среди нас останется хотя бы несколько выживших. Мир должен узнать, что здесь произошло». Однажды ужас достигнет своего апогея. Доктор Вебер придет за своим ведром и перчатками и скажет: «Если кто-нибудь спросит, что случилось с перчатками, скажите, что они там, где должны быть». Через несколько минут раздадутся выстрелы. Мужчин, младенцев и четырех женщин застрелят на глазах узниц, которые смотрели на это через щели в досках чердака. «Тела женщин унесли на носилках, а когда вернули, от них были отрезаны большие куски плоти», – пишет Отваль. И добавляет: «Узницы, работавшие в лаборатории, начали кое-что подозревать. Они обнаружили в культуральных бульонах куски мяса с кожей без волос… Позже подозрения подтвердились. Мы узнали, что, украв мясо, предназначенное для производства культурального бульона, доктор Вебер придумал заменить его человеческой плотью». Доктор СС Мюнх, ассистент Бруно Вебера, назовет это «маленькой шалостью», чтобы наказать умирающих от голода ученых за то, что они осмеливались есть мясо из культурального бульона[269].
Отваль ничего не выдумывала, ничего не изобретала, ничего не преувеличивала. Эсэсовец Пери Броад в своем отчете подтверждает: «После казней в крематории или 11-м блоке часто даже мертвых не оставляли в покое. Кто-то из врачей СС, обычно Haupsturmführer СС Китт или Obersturmführer СС Вебер, набрасывался на еще теплые трупы и срезал мясо с бедер и ягодиц для бактериологических культур в Институте гигиены».
Что мы знаем о 10-м блоке Биркенау? Катя Зингер, руководящая переписью узниц в женском лагере, рассказывает: «Как только определенное число женщин покидало блок Клауберга, число узниц восполнялось, так, что блок был всегда полностью укомплектован. Мне это известно, поскольку я записывала информацию о женщинах, которых прямо с пандуса забирали в блок Клауберга. Я получала их номера с пометкой, что эти женщины были помещены в блок Клауберга. Узницы, которых выпускали оттуда, умирали в течение двух-трех дней, максимум – недели. Они были ко всему безразличны, но рассказывали, что им делали какие-то уколы в репродуктивные органы и облучали. Пусть их не отправляли в газовую камеру, они быстро угасали, потому что не могли справиться с лагерной обстановкой, их организм и нервная система были ослаблены инъекциями, которые им вводили».
Тем не менее в попытке спасти «подопытных кроликов», которых отправили обратно в Биркенау, была проявлена огромная солидарность. Этих женщин назначали медсестерами – среди них были Толя Нейман, Хелена Тененбаум (42682), Хана Купферминц и Рухла Циглер.
Однажды Шуман прекратил отбирать женщин в блок № 10. Никто не знал, в чем причина, тем более что он продолжал облучать тестикулы еврейских заключенных. Ответ можно найти в пространных показаниях Михала Кулы (2718): «В мае 1943 года сломался насос, управляющий одним из рентгеновских аппаратов в 30-м блоке. Согласно книге учета слесарных работ, я должен был его починить, так как Слензак порекомендовал меня Шуману. Шуман выдал Ausweis, что позволило мне попасть в женский лагерь».
Михал Кула говорит, что разобрал два насоса, а затем решил их испортить. «Я намеренно установил один из них таким образом, чтобы он сломался и его нельзя было бы отремонтировать с помощью инструментов, которые имелись в нашей слесарной мастерской. В результате этого одна из машин вышла из строя навсегда. Шуману пришлось отправить насос на ремонт в Германию. «С этого момента, – говорит Михал Кула, – женщин больше не стерилизовали, потому что из двух аппаратов работал только один. Но мужчин продолжали стерилизовать до сентября 1944 г.»[270].
Это заявление так меня удивило, что я просмотрела показания выживших узниц. Пришлось взглянуть фактам в лицо. Ни одна из узниц не рассказала, что подвергалась облучению в блоке № 30 после июня. Последние «подопытные» Шумана были отобраны из ста греческих узниц, поначалу доставленных в Биркенау, а затем отправленных в блок № 10. Среди них были три девушки из первого конвоя из Салоник: Флора Бивас (38762), Дора Коэн (38782) и Ригеса Ази (38768), и две из седьмого конвоя: Голда Темин (40204) и Лисси Бераха (40574). Их мученичество вот-вот должно было начаться.
В июне 1943 года Клауберг попросил у Гиммлера новый рентгеновский аппарат – и получил его. Оснащенный стеклянным столом, он представлял собой ультрасовременную модель. В финансировании поучаствовала компания Schering, которая внесла 15 000 рейхсмарок[271] на его покупку. 7 июня Клауберг написал Гиммлеру: «Разработанный мною метод безоперационной стерилизации женщин почти доведен до совершенства. Он осуществляется с помощью однократной инъекции у входа в матку и может быть проведен во время обычного гинекологического осмотра, известного любому врачу. <…> Что касается вопроса, который вы, рейхсфюрер, задали мне почти год назад, – о том, как быстро можно будет стерилизовать таким образом тысячу женщин, то я могу дать вам ответ уже сегодня. А именно: если эксперименты, которые я провожу, продолжатся, как это было до сих пор, – а нет причин думать, что это будет не так, – то не за горами то время, когда я смогу сказать, что врач, подготовленный для этой цели, в месте, оборудованном соответствующим образом, со вспомогательным персоналом в количестве десяти человек (число вспомогательного персонала соответствует желаемой скорости), то весьма вероятно, что за один день можно будет стерилизовать несколько сотен – или даже тысяч – женщин»[272].
Весеннее солнце согревает лагерь. Врачи из блока № 10 замечают, что их «подопытные кролики» угасают. Потерять их означает рисковать результатами. Они разрешают измученным экспериментами женщинам дышать свежим воздухом, прогуливаясь по блоку. Затем соглашаются разрешить женщинам выйти за пределы лагеря в сопровождении офицеров СС и австрийского медбрата-коммуниста Карла Лилла (60356), 35-летнего уроженца Карлсбада, товарища Германа Лангбейна по лагерю Заксенхаузен, который, должно быть, и предложил его кандидатуру Виртсу. Отваль «один или два раза» принимала участие в этих вылазках. На прогулке женщины оказывались в окрестностях крематориев. Месяц спустя тех, кто хотел «выйти», занесли в список: они должны были стать «продуктивными». Фармацевт Бранко ван Тийн учит их распознавать ягоды и растения. Она высушит собранные узницами травы, чтобы использовать их для приготовления лекарств.
Женя Гольдгихт рассказывает: «Отваль была женщиной сдержанной, спокойной до невозмутимости. Мы часто пересекались с ней в туалетах в цокольном этаже и беседовали. Она советовала нам: “Если вы выходите из лагеря с командой по сбору трав, собирайте и ешьте одуванчики”. От нее Женя узнала, что одуванчики обладают мочегонными свойствами и выводят токсины. Во время этих прогулок Женя познакомилась с Эме Обёфом (45934), французским коммунистом, прибывшим в лагерь в составе так называемого конвоя 45 000. Молодые люди поженятся после войны.
29 июня 1943 года 130 новых узниц, отобранных из конвоя, прибывшего из Германии, вошли в 10-й блок. Среди них были беременная женщина, а также Рут Даттель[273], которая несла на руках своего четырехлетнего сына Пьера. Некоторые из прибывших рассказывали, что на пандусе мальчик обратился к Аумайеру, назвав его «дядей» и сообщив ему, что хочет есть. Ошеломленный Аумайер оставил мальчика в живых. По словам Имы ван Эссо, дитя пощадил Виртс, потому что тот напомнил ему его собственного сына. Но эти истории – лишь один из тысяч лагерных слухов, которыми пытались объяснить необъяснимое: ребенка, оставленного в живых при селекции на пандусе. Ильзе Нуссбаум (47579)[274], 30-летняя уроженка Люнена, дочь мясника, выросшая без матери, подтвердила, что один из эсэсовцев, имени которого она не называет, заметил Рут и ее сына и отправил их в группу, предназначенную для 10-го блока.
Для женщин блока Пьер стал талисманом. «Его мать была умной и с чувством юмора. Она знала, как сделать так, чтобы ценили ее саму и любили ее ребенка», – говорит Има ван Эссо. К Пьеру прониклась даже Aufseherin. «По правде говоря, – сообщает Има, – маленький Пьер был очень умен. Он убегал и прятался, стоило ему почувствовать опасность».
Немецкие еврейки становятся «подопытными» Клауберга. Ильзе Нуссбаум рассказывает о болях, сменявшихся лихорадкой, о молодых гречанках, которые пели, чтобы придать себе мужества, и о бесконечных занятиях вязанием, которыми эсэсовцы теперь нагружали женщин, чтобы не оставлять их без дела. Каждое утро к дверям приносили корзины с клубками шерсти и точными указаниями от СС: вязать носки, джемперы, шарфы. «Я вязала неидеально и боялась, что Aufseherin меня накажет», – объясняет Ильзе, которая вместе с несколькими другими женщинами решила поправить свое положение. «Мы находились в мужском лагере, поэтому писали письма о своих страданиях, которые нам удавалось вынести из блока, и это вызывало большой отклик среди заключенных. В тот день, когда в блок прислали сантехника для ремонта трубы, Ильзе позвала его. Тот спросил: «Мы знакомы?» «Конечно», – ответила она, улыбаясь еще шире. Макс Канал стал ее защитником и взял в привычку приносить ей ведро с двойным дном, в котором лежали сигареты, еда и даже одежда. Когда лагерь эвакуировали, он предложил спрятать ее. Но молодая женщина отказалась.
Пока Клауберг хвастался перед Гиммлером успешностью своего метода, блок № 10 стоял на пороге новой опасности. О первом этапе рассказывает Аделаид Отваль: «В июне к нам прибыла группа из ста человек – из лагеря Биркенау, не прямо с поезда. Их отсортировали как “пригодных для работы”. Но состояние их здоровья было довольно плачевным, поскольку они уже провели некоторое время в лагере. Вскоре там началась вспышка тифа». Впервые с момента создания 10-го блока и несмотря на рекомендации Клауберга «подопытные кролики» не были отобраны на пандусе.
Отваль не может изолировать пациентов. Изолировать – значит заявить о том, что они больны. А она понимает, что, узнай Виртс о случае сыпного тифа, он способен отправить в газовую камеру всех женщин 10-го блока, даже здоровых. У Отваль нет другого выбора, кроме как оставлять больных среди здоровых. «Чтобы их присутствие не так бросалось в глаза, я установила кровати на верхнем этаже. Но число заболевших тифом должно было вырасти. Изолировать больных не представлялось возможным, а средства дезинфекции не соответствовали ситуации. К счастью, эсэсовцы – за исключением Клера[275], никогда не осмеливались подниматься на второй этаж».
Выздороветь удалось всем женщинам, это мы знаем точно. «Однако, – пишет Отваль, – цикл экспериментов над ними был далек от завершения. Среди них – греческие и немецкие еврейки. Некоторых выбрал Шуман[276]. Других, например, Рахиль Ханен (38821), отправили к Виртсу, а затем к Клаубергу. Но многие женщины были выбраны с очень конкретной целью: они, как Белла Элалуф (38790) или Алегра Амар (45058), имели еврейское телосложение». 11 июня двое мужчин в сопровождении врача СС Энтресса ворвались в блок № 10. Янина Ковальчик вспоминает: «Состоявшая из немцев комиссия поднялась на второй этаж и приказала десяткам женщин раздеться до гола, а мы ждали внизу, чтобы узнать, что они собираются с ними делать. Сначала нам сказали, что для целей антропологического исследования отбирают только худых, потом старых, потом тучных и, наконец, с какой-то особой формой носа. Я не понимала, почему для этого требуется, чтобы женщины представали перед ними голыми».
История со временем узнает имена этих двух людей, которым удалось заставить немецкий послевоенный суд поверить, что они всего лишь выполняли «рутинную» работу, о целях которой не имели ни малейшего представления. Они с такой положительной стороны представили свою деятельность, что не были осуждены.
Одним из них был этнограф Бруно Бегер[277], 32 года, уроженец Франкфурта. Вторым – антрополог и Obersturmführer СС Ганс Фляйшхакер, 31 год, уроженец Эрфурта. Присланные Ahnenerbe, исследовательским институтом СС, основанным 1 июля 1935 года, они должны были провести отбор людей «еврейского типажа». Руководителем проекта был Sturmbannführer СС Август Хирт, профессор анатомии, ставший директором Reichsuniversität Strassburg[278], который обратился к Рудольфу Брандту, личному врачу Гитлера: «У нас имеется коллекция черепов почти всех рас и народов. Однако у нас лишь небольшое количество образцов еврейской расы. Война, продолжающаяся на Востоке, дает нам возможность восполнить этот пробел. Завладев черепами еврейско-большевистских комиссаров, которые и являются прототипом этих отвратительных, но очень характерных недолюдей, мы получим в свое распоряжение научный материал». Бегер впоследствии в свою защиту говорил так: «Меня попросили выделить как можно больше разновидностей еврейства».
«Подопытных кроликов» из блока № 10 вызывают к Бегеру и Флейшхакеру, которые объясняют им суть своего исследования, добавляя, что оно безопасно. Им нужно только сделать слепок головы и произвести замеры носа, рта и глаз. Это распространяется и на заключенных-мужчин.
Има ван Эссо рассказывает, что, почувствовав угрозу, она пошла вперед, опустив глаза. Магда Хеллингер, сопровождавшая женщин из 20-го блока, из любопытства попросилась поучаствовать. С ее головы сняли слепок.
Поскольку нацистов преследует страх подцепить тиф, кандидаты сдают кровь на анализ. Проведя замеры, заключенных отправляют обратно в блоки. Доктор Самуэль, поняв, что дело дурно пахнет, не замедлил сообщить об этом окружающим[279].
Бегер насчитал 79 мужчин и 31 женщину с ярко выраженными этническими чертами. Затем вместе со своим помощником он покинул лагерь.
После его отъезда из Берлина пришла депеша, предписывающая Politische Abteilung подготовить некоторых заключенных к немедленному переводу. Аделаид Отваль и Магда Хеллингер получают приказ запереть 31 женщину в комнате на нижнем этаже. При мысли о том, что они смогут покинуть Освенцим, эти узницы наполняются радостью и надеждой. «Мы не осмелились открыть им глаза», – говорит Отваль. Но актриса Эмилия Потасинская[280] в приступе тревоги барабанит в дверь, умоляя ее выпустить. Магда Хеллингер отпирает дверь. «Несмотря на риск, я согласилась ее выпустить». Еще одна женщина просит покинуть группу, повторяя, что не хочет оставлять свою сестру. Магда освобождает и ее.
В полдень 31 июля к дверям блока № 10 прибыл эсэсовец с приказом в руках. Aufseherin Моника Миклас, грымза с деформированной зобом шеей, приказала Магде Хеллингер подготовить женщин. Не теряя невозмутимости, Магда выстраивает их в ряды по пять человек. Затем она наблюдает, как колонна движется по Lagerstrasse, ожидая, что их остановят раньше, чем они достигнут ворот лагеря. Но эсэсовцы не пересчитали «подопытных кроликов». Они не могут себе представить, чтобы блоковая осмелилась нарушить приказ. Так 86 человек покидают Освенцим. В поезде эсэсовцы решают пересчитать заключенных. Мужская группа в полном составе. А вот среди женщин двух не хватает. Поезд не хочет поворачивать назад. Сопровождающим приходится дождаться прибытия в лагерь Нацвайлер-Штрутхоф в Эльзасе, чтобы сообщить о случившемся коменданту Йозефу Крамеру, который отправляет в Освенцим телекс. Когда Грабнера и Виртса проинформировали о сложившейся ситуации, их гнев не знал границ. Как эти две женщины могли исчезнуть? Кто за это в ответе? Кто виноват? Aufseherin Моника Миклас немедленно составляет отчет о происшествии и обвиняет в халатности блоковую Магду Хеллингер.
Судьба этих 86 человек[281] станет известна после Освобождения. Допрошенный в Берген-Бельзене Йозеф Крамер[282] признался: «Профессор Август Хирт приказал мне отравить этих евреев газом, после чего отправить ему тела в Страсбургский анатомический институт для изучения».
Янина Ковальчик долгое время колебалась между двумя чувствами: Аделаид Отваль – коллаборационистка или наивное создание, не понимающая поступков эсэсовцев? Она избегает Аделаид и скрывает свое отношение к ней, пока однажды не выдерживает и идет на откровенный разговор. «Я утратила контроль над собой и выложила ей все начистоту. Она закрыла глаза и сильно побледнела. Затем Аделаид пошла к лагерному врачу [Виртсу] и спокойно сообщила ему, что больше не будет работать в блоке № 10».
Аделаид изящно скроет в воспоминаниях, которые напишет после войны, обиду, которую ей нанесли. Она ограничится тем, что укажет, что ее вызвал к себе Виртс после того, как об ее отказе сообщил Самуэль. «Вы отказались помогать в операциях и делать наркозы?» – пишет Отваль. – Почему вы отказались?» – «Это противоречит моим убеждениям». В кабинете присутствуют свидетели. Виртс сохраняет спокойствие: «Разве вы не видите, что эти люди отличаются от нас? – В этом лагере много разных людей. Но мне и в голову не придет стерилизовать Вас». Виртс теряет дар речи. Француженке разрешают покинуть отделение.
Магде Хеллингер удалось перехватить протокол, подписанный Виртсом, в котором француженка приговаривалась к одиночному заключению в блоке № 11. Она поняла, что ситуация была очень серьезной. «Камеры в 11-м блоке были узкими и низкими. А Аделаид Отваль отличалась высоким ростом. Он приговорил ее к верной смерти. Магда Хеллингер послала записку Кате Зингер с просьбой немедленно перевести француженку в Биркенау. Записка Хеллингер пролежала непрочитанной несколько дней, потому что в Биркенау царила суматоха. Хеллингер и Отваль подвергались большой опасности. В то же время 55 женщин конвоя № 58 из Дранси отобрали на пандусе на основании данного ими ответа на вопрос Виртса: «Frau oder Fräulein?». Одиннадцать из них принадлежали к организации FTP-MOI, еврейской группе сопротивления[283].
Когда эти женщины вошли в блок, в котором им надлежало принять душ и лишиться волос, бригадир Руди Гебель (9500), которому было поручено собирать волосы, с испугом уставился на брюнетку с голубыми глазами. Он узнал в ней врача Славку Клейнову, которая в каталонской больнице спасла его ногу от гангрены.
Полька Славка Клейнова (52325), 30-летняя уроженка города Кельце, из-за numerus clausus, дискриминировавшего еврейских студентов в Польше, поступила на медицинский факультет Пражского университета. Окончив учебу в 1937 году, она присоединилась в Праге к медицинской команде, которая собиралась доставить испанским республиканцам машину скорой помощи, приобретенную на пожертвования. Так Клейнова оказывается в больнице в Беканиссиме, тогда еще относящегося к Каталонии, в эпицентре гражданской войны. Когда война была проиграна, Клейнова пересекла границу, оказалась во Франции и начала работать в госпитале Эубонн, будучи бойцом FTP-MOI.
Руди Гебелю удалось поговорить с ней, после чего он поспешил предупредить лагерное Сопротивление.
Славка Клейнова и Аделаид Отваль прониклись симпатией друг к другу: 2 августа в блоке № 10 они открыто поговорили. «Наш разговор состоялся в операционной. Она рассказала мне о событиях в 10-м блоке, добавив, что мы никогда не выйдем из лагеря живыми. Немцы не оставят в живых ни единого свидетеля». Славка Клейнова спрашивает, что же им делать. Она никогда не забудет ответа Аделаид: «В то короткое время, что у нас осталось, мы должны поступать по-человечески».
В бюро трудовых ресурсов Биркенау наконец обнаруживают записку Магды Хеллингер. И начинается настоящая битва. Катя Зингер сообщает о случившемся Орли Райхерт. Они организуют операцию по спасению Аделаид Отваль. «Однажды мы услышали шум на нижнем этаже, – рассказывает Женя Гольдгихт. – Мы увидели, как двое эсэсовцев ведут Аделаид к воротам лагеря». Другие узницы рассказали, что она отказывалась от любой работы. Это означало для нее смертный приговор.
Магда Хеллингер никому не говорила о том, что сделала, даже Янине Ковальчик, которая спустя годы напишет о шоке, который испытала, увидев Аделаид Отваль выходящей из 10-го блока: «Мое сердце перестало биться, когда я услышала эту новость. Я забыла, что нахожусь в Освенциме, где жизнь и правила бесчеловечны. Руководство лагеря не просто хотело наказать или унизить ее. Они желали ее смерти и поэтому отправили ее в Биркенау».
В Биркенау Отваль отправили к Орли, которая пытался убедить ее подчиняться приказам. Психиатр оставалась непреклонной. Орли дала ей снотворное. Затем узницы советуются друг с другом. Что сказать Виртсу, который будет искать Отваль? Стоит ли вписать ее в перечень лиц конвоя с Mischlinge, который должен покинуть Освенцим в ближайшие несколько дней? Или нужно дать всему успокоиться в надежде, что главный врач в конце концов забудет о француженке? Однако женщины понимают, что Виртс затаил обиду.
Орли Райхерт решает предъявить Виртсу правдоподобную причину: заболевшую тифом Отваль срочно отправили обратно в Биркенау, чтобы она не заразила «подопытных» в блоке № 10. Виртс принимает это объяснение. Или делает вид, что принимает. По словам Отваль, в конце концов в ноябре 1943 года она и вправду заболела тифом.
Пройдя курс «лечения сном», психиатр спокойно вернулась к своим обязанностям в больнице. Но до самой смерти[284] ее будет мучить назойливый вопрос: «И по сей день я спрашиваю себя: можем ли мы, для того чтобы сохранить “чистую совесть”, позволить кому-то другому взять на себя задачу, которая в будущем может стать для него источником страданий. У меня нет ответа на этот вопрос».
Еще две женщины покинули 10-й блок с разницей в несколько часов. Первой стала Магда Хеллингер. Она предстала перед следователем Politische Abteilung Вильгельмом Богером, который потребовал объяснить, почему две узницы, выбранные Бегером, остались в блоке № 10. Хеллингер продолжала стоять на своем, несмотря на то что он повторял свой вопрос – и, несомненно, бил ее, – она не знает. Богер приговорил ее к восьми дням одиночного заключения. «Aufseherin Ирма Грезе забрала меня обратно в Биркенау». Вторая – доктор Янина Ковальчик. Вебер отпустил ее – неслыханное решение, если учесть, как редко власти лагеря кого-то освобождали. Янина подписывает пункт о неразглашении, соглашается писать статьи для Вебера, которые он будет подписывать своим именем, и 8 августа 1943 года покидает Освенцим. Янина будет рожать в окружении семьи.