СЕНТЯБРЬ – ДЕКАБРЬ 1942 ГОДА
В середине сентября 1942 года в женском лагере появились два врача.
Врач СС Хорст Шуман в серой форме люфтваффе был высоким мужчиной, его грудь была увешана орденами. Его левая щека была покрыта гнойниками[172]. Второй мужчина, толстый и невысокий, чье тело было упаковано в легкий костюм, а лицо перечеркнуто очками в толстой оправе, с лысиной, скрытой под тирольской шляпой, был доктором Карлом Клаубергом.
Медики, сопровождаемые Рудольфом Гессом и офицерами из Bauleitung, вошли в блок № 30, у входа в женский лагерь. В этом деревянном блоке было две двери: одна со стороны фасада, другая – сзади.
На следующий день бригада каменщиков начала укладывать на землю бетон, разделив пространство на две неравные части. В начале октября первый этап работ был завершен; песок, бетон, тачки и строители исчезли. Каменщики успели шепнуть женщинам, что обязательно вернутся. А хорошо осведомленная капо сказала женщинам, что блок будет поделен между Шуманом и Клаубергом.
10 октября грузовик с двумя огромными рентгеновскими аппаратами производства компании Siemens[173] остановился перед женским лагерем. Компания направила квалифицированных рабочих, чтобы установить аппараты в блоке № 30, а также двух инженеров для наблюдения за сборкой: Германа Люфта, прибывшего из Берлина, и Людвига Гера, который возглавлял офис Siemens в Гляйвице[174]. Люфт заявил 10 декабря 1964 года на суде над Шуманом: «В течение трех или четырех дней я объяснял Шуману, как использовать аппарат, затем вернулся в Берлин».
Для каких целей будут использоваться эти аппараты? По лагерю, как всегда, склонному к оптимизму, распространяется слух: они предназначены для лечения больных тифом. Но для этого необходимо было еще поработать. Чтобы машины не перегревались, их нужно было подключить к водяному насосу в дальнем конце мужского лагеря. Между двумя лагерями должна была пролечь канава длиной в несколько сотен метров. Осенние дожди задержали ее рытье, тем более что это должны были делать женщины.
Хорст Шуман стал проявлять нетерпение. Он пожаловался Гессу, который, в свою очередь, послал записку в управление строительством – Bauleitung. Начальник управления, Haupsturmführer СС Карл Бишоф[175], сухо отрапортовал, что команда из 100 женщин уже четыре дня копает канаву, чтобы подсоединить рентгеновский аппарат 30-го блока к насосу, но никаких успехов на этом пути не достигнуто. Если ничего не предпринять, настаивает Бишоф, вода может замерзнуть. Он заключает: «Работы по рытью канавы должны быть завершены как можно скорее, чтобы ввести рентгеновскую станцию в эксплуатацию. По техническим причинам нынешнее решение – временное. Необходимо набрать эффективную рабочую силу, и руководство женского лагеря должно обеспечить выполнение работ в кратчайшие сроки».
Напряжение нарастает. Эсэсовцы наседают на капо. Инженер Людвиг Гер начинает раздражаться. Он хочет вернуться в Гляйвиц и требует предоставить кого-то из бывших заключенных, который мог бы заменить его в обслуживании машин. Ему присылают чеха Станислава Шлензака (39340) из команды электриков. Гер объяснил ему, как работают машины, научил, как устранять неисправности, и снабдил руководством по эксплуатации, приказав изучить его. На лагерной фотографии изображен молодой круглолицый парень со вздернутым носом, выпирающим подбородком и бритой налысо головой.
Станислав Шлензак возвращается в Освенцим в подавленном состоянии. Эти машины не будут лечить больных, они будут служить дьявольскому проекту. У Шлензака нет выбора. Если он откажется от работы, ему грозит одиночное заключение в блоке № 11 или смерть. Вечером Шлензак рассказывает о своих страданиях Михалу Куле (2718)[176], своему другу и соседу по бараку, назначенному в слесарную команду. Он показывает ему инструкцию и рассказывает, что эти машины должны облучать заключенных радиоактивными лучами.
Впоследствии Шлензак будет уничтожен эсэсовцами в Маутхаузене 3 апреля 1945 года из-за того, что слишком много знает (он был «носителем секретов»), но показания Кулы дают представление о мощности устройств и принципах их работы: «Аппараты устанавливались на бетонном основании и ездили по металлическим рельсам. Их мощность составляла 250 000 В и 40 мА. Кабели, соединяющие кабину с аппаратами, охлаждались жидкостью, циркулирующей внутри благодаря медной спирали, погруженной в бак с водой. В блоке стоял ртутный выключатель, защищающий машины от перегрева».
Кула не просто передает слова друга. Через несколько месяцев ему самому предоставится возможность изучить принципы работы устройств. «В специальном кабинете стоят два рентгеновских аппарата, соединенные кабелями с бронированной кабиной с двойной свинцовой стенкой толщиной 5 мм. В ней находился пульт управления Rentgenbombe[177]». Именно в этой кабине за свинцовым стеклом сидел Шуман. Кула добавляет: «Женщин усаживают на табуретку между двумя аппаратами, фильтр Rentgenbombe направлен в нижнюю часть спины, в то время как фильтр второго аппарата находится на животе. Напряжение и скорость потока, а также время экспозиции контролировались Шуманом. Для мужчин Шуман использовал только один аппарат».
После эсэсовца Иоганна Кремера Шуман был вторым врачом, проводившим в лагере эксперименты на людях. 3 октября 1942 года Кремер оставил в своем дневнике запись: «Сегодня я зафиксировал свежий живой материал человеческой печени, селезенки и поджелудочной железы». 10 октября: «Извлечение свежего живого материала из печени, селезенки и поджелудочной железы, зафиксировано». 12 октября: «Свежий живой материал из печени, селезенки и поджелудочной железы больного, страдающего желтухой». А в записи от 17 октября объясняется слово «свежий»: «Извлечение свежего живого материала из печени, селезенки и поджелудочной железы после инъекции пилокарпинина»[178].
Кремер ждал, пока медсестра СС (Хлер) закончит вводить фенол в сердца заключенных, и когда эти люди умирали, он вскрывал их плоть, извлекая органы, в которых еще была кровь.
Соня Фишман оказалась в доме доктора Хорста Шумана в то время, когда лечила свои кровоточащие ноги. Соня, родившаяся 25 ноября 1921 года в Вене, была единственной дочерью владельца угольной компании и матери-нееврейки. У нее было счастливое детство, пока родители не развелись. Выйдя замуж за еврея, ее мать в 1938 году нанесла оскорбление какому-то нацисту и бежала из страны вместе с новым мужем. Будучи беженкой во Франции, она выслала две визы своему бывшему мужу, что позволило бы ему покинуть Австрию вместе с Соней. Правда, отец уедет один, поскольку вмешается семья его бывшей жены, имевшая влиятельные связи в Рейхе: оставь нам ребенка, мы за ним присмотрим. В течение двух-трех лет у Сони все было относительно хорошо. Гестапо арестовало ее в 1941 году, продержало день или два, но потом отпустило. Девушка не знала, что за ней ведется наблюдение.
В июле 1942 года, когда Соня возвращалась из Франции, где навещала отца, она была арестована за шпионаж в пользу этой страны и помещена в тюрьму на полтора месяца, а затем вместе с другими подозреваемыми отправлена в Прагу. «Они допрашивали меня, ставя лицом к стене, и после короткого пребывания в тюрьме отправили в Освенцим, куда я прибыла 11 ноября в 4 часа утра».
В тот день доктор СС Кремер записал в своем дневнике: «Выпал первый снег, и ночь выдалась морозная». Двадцать шесть женщин, прибывших на этом маленьком «политическом» транспорте, начали процедуру регистрации на рассвете. Соне Фишман (24253), родившейся от смешанного брака (Mischling) и имевшей статус пребывания в гестапо, не брили голову. Ей нанесли татуировку, выдали униформу, деревянные башмаки и чулки, но подвязать их было нечем.
Благодаря «политическому» статусу ее фотографировал Брассе из службы идентификации. На трех фотографиях мы видим нежное овальное личико с ореолом каштановых волос, ниспадающих до плеч. Высокий и округлый лоб, бледный цвет лица и глубоко посаженные черные глаза. Когда Соня прибыла в лагерь, она весила 40 кг. На следующий день «хрупкая и прекрасная»[179] девушка босиком отправилась на плантации Райско выкапывать брюкву. Всего через несколько дней ходьбы по камнями на окровавленных ногах Сони не осталось живого места. К тому же она потеряла один из башмаков. Вернувшись в лагерь, девушка набралась храбрости и обратилась к капо, заведующей складом одежды. Бывшая узница Равенсбрюка Фрэнси Шмидт ударила ее ногой и выгнала вон. Одна из узниц увидела слезы Сони и отвела в медпункт.
«Эна Вайс и Маргита Швальбова продезинфицировали мои раны и сказали вернуться через два дня». Соня не возвращается. Она боится, что ей придется отдать за лечение свою пайку хлеба. Однако девушку нашли. В то время как женщины обрабатывают раны Сони, Хорст Шуман входит в медпункт и приказывает отправить к нему владеющую немецким секретаршу для уборки в его кабинете. После ухода Шумана Эна предлагает эту работу Соне. «Она сказала: “Если у тебя имеется голова на плечах, завтра же иди к нему”. Я не знала, кто он такой и чем занимается». Лицо девушки светлеет при мысли о том, что ей больше не придется шагать в Райско, борясь с порывами ветра.
Стоит Соне предстать перед доктором Хорстом Шуманом, который вдвое выше ее ростом и больше весом, как он тут же берет ее на работу. Она должна будет исполнять секретарские обязанности, подметать комнату и поддерживать огонь в печи.
Шуман принимает ее на работу 25 ноября, в день ее рождения. Вскоре к Соне присоединилась уборщица, 21-летняя Казимира – Казя – Топор (25923)[180], депортированная вместе с матерью и тремя сестрами. Девушки подружились и стали сестрами по лагерю. Это произошло прежде всего из чувства солидарности, потому что Шуман приказал им жить затворницами в блоке, порог которого не разрешалось пересекать даже эсэсовцам. Им разрешалось выходить из блока лишь чтобы принести угля – в случае Кази – или чтобы ненадолго заглянуть в бюро трудовых ресурсов – в случае Сони, чтобы передать туда одну из записок Шумана, в которой он требует свою ежедневную норму «подопытных кроликов». Затем эта записка передается в бюро труда, которое приказывает капо (мужчинам и женщинам) принести «части» в блок № 30.
«Подразделение Шумана, – объясняет Соня Фишман, – состояло из спальни, маленького зала ожидания и комнаты с рентгеновскими аппаратами, затемненной шторами. Я должна была записывать номера, имена и возраст заключенных – мужчин и женщин – и заставлять их ожидать, совершенно обнаженных. Моя работа заключалась в том, чтобы впускать и выпускать их».
Одетый в форму героя люфтваффе, где он прослужил всего два месяца, ни разу не побывав на фронте, Шуман впускает женщину (или мужчину) в комнату, усаживает на табуретку и укрывается в своей кабинке, чтобы «обстрелять» рентгеновскими лучами интимные места подопытного. «У него имелись разные пластины для женщин и мужчин», – сообщает Соня Фишман.
Шуман отправлялся на работу с самого утра. Он обходителен с Соней, но девушка отвечает ему односложно. Изредка он кладет в корзину для мусора сигареты – строго запрещенные для женщин, и остается только удивляться, зачем он это делает, – и хлеб. Девушка отказывается прикасаться к этим подаркам. Шуман делает вид, что ничего не заметил, и продолжает делать свои приношения. Затем начинается работа. «Процедура длилась несколько минут. Поэтому всего за несколько часов он мог стерилизовать большое количество заключенных», – заключает Соня.
36-летний Хорст Шуман родился в городке на востоке Германии – Галле-на-Заале. Он был опытный мастер эвтаназии и принудительной стерилизации. Сын врача и сам неумелый врач, в 1934 году Шуман начал блестящую карьеру преступника в качестве главного врача спецподразделения гестапо, прикрепленного к суду по делам о наследственном здравоохранении Галле, где он отдает приказы о стерилизации людей, страдающих кретинизмом, шизофренией, слепотой и наследственной глухотой. Эти меры затронули тысячи граждан и обошлись казне в миллионы рейхсмарок.
С началом войны Шуман записался в качестве врача в люфтваффе, но через два месяца был призван для работы над проектом Aktion T4, в первом центре применения газа в Графенеке, Гомадинген (там были умерщвлены 10 634 человека). Он также работал в замке Зонненштайн, где уничтожал пожилых и больных людей. В июле 1941[181] года Шуман прибыл в Освенцим, чтобы набрать 575 больных или немощных. Среди них был Роман Вержбицкий, сын Тоси Пентковской. Все эти узники были убиты.
Шуман не был радиологом, но знал об опасности облучения рентгеновскими лучами. Он знал, что должен оставаться в защищенной кабине, когда облучает «подопытных кроликов». «Он сказал нам, – объясняет Соня Фишман, – что радиус действия лучей составляет около тридцати метров и что мы должны защищать себя от их воздействия, укрываясь в других комнатах в блоке». На этом его знания заканчивались. Шуман, который хвастался Гиммлеру, что может стерилизовать евреев, не убивая их, не знал, в каких дозах и как долго следовало подвергать «подопытных» воздействию, чтобы вызвать некроз их репродуктивных органов.
Однако доктор надеялся открыть эти показатели, тренируясь на неисчерпаемом лагерном «материале». В группе из 20 заключенных всех облучали по-разному. Шуман варьировал интенсивность и время воздействия. Он начал с коротких отрезков времени и низких уровней облучения для первых женщин, затем увеличивал дозы для остальных. Эти данные он записывал в свой блокнот, с указанием номера пациента, его возраста и изменений в его состоянии после облучения. Шуман считал, что эталонные показатели будут найдены, когда он сравнит определенное количество данных.
Поначалу женщин не приводили насильно, а заманивали обещанием места в хорошей команде. Aufseherinnen объявили во время переклички, что разыскиваются медсестры. Девушки пришли – как настоящие медсестры, так и те, кто решил ими прикинуться в надежде, что их наймут на работу «под крышей» до наступления зимы, – и те, кому еще не исполнилось и 20 лет.
Рахель Фаркас, 19 лет, родилась в Румынии, выросла в словацком Кежмароке. Когда за ней явились бойцы «Глинки», она только что перенесла операцию. Бойцы утверждали, что ее конвой отправят на шоколадную фабрику, Рахель сказала себе: «Я с этим справлюсь». Вместо шоколада ее ждал Освенцим.
В Биркенау Рахель работает в команде переносчиков трупов. Работа медсестрой, спасение жизней вместо сбора трупов – звучит заманчиво. Рахель не может вспомнить, что с ней делали в тридцатом блоке, она помнит только боль, которую почувствовала, когда вышла наружу. «Когда я вернулась в свой блок, тело горело, как в огне. Ко мне подбежала Эна Вайс. Она повторяла: “О, Боже! Боже мой! Боже мой! Что они с тобой сделали?”» Рахель рвало, ее трясло от жара, низ живота горел. До самого Освобождения она не понимала, что ее стерилизовали[182].
Ленка Герцкова (7848), 32-летняя уроженка Прешова, более точна в показаниях. «В комнате царила полутьма. Мне велели сесть между двумя пластинами, которые так сильно холодили живот и спину, что я подумала – они сделаны из железа[183]. Включили свет, и я услышал жужжащий звук, словно побежал электрический ток. Затем мне велели одеться и выходить». После этого эксперимента Ленку выберут на место секретаря в Standesamt.
По лагерю поползли слухи. Машины в тридцатом блоке вызывают болезни, рвоту и смерть. Словачки и староста 27-го блока, Адела Гутман, предупредили девушек из своего блока, которые попрятались, как только явилась капо со списком. Когда число добровольцев сократилось, нацисты изменили тактику. Капо пришла в блок голландок, которые не говорили ни на одном из главных лагерных языков и которых никто не мог предупредить, и приказала замужним женщинам выйти вперед. Их отправили в 30-й блок.
Мужчины – все евреи и здоровые – тоже были стерилизованы. Шуман облучает только одно яичко, второе во время облучения защищено свинцовой пластиной. По словам Сони, «мужчин стерилизовали больше, чем женщин».
Я написала в музей Siemens, прося информацию о машине, которую использовал Хорст Шуман. Архивариус Кристина Фалькенберг прислала мне комплект из четырех фотографий, уточнив, что этот аппарат датируется 1938 годом. Покрытый белой эмалью, он состоит из колонны с ручкой, поднимающей и опускающей большую лампу, оснащенную колесиком, которое позволяет поворачивать лампу вправо или влево. На третьей фотографии лампа установлена под стулом. На четвертой – лампочка прикреплена к влагалищу женщины, лежащей на кровати с согнутыми ногами. Это тот самый аппарат, который Siemens отправил в Биркенау? И если это он, то почему женщины говорят о излучающих железных пластинах?
Рвота – первый клинический признак облучения рентгеновскими лучами. Затем на отекшей коже облученных появляются волдыри. Клетки тканей погибают. Сами женщины тоже, испытывая мучительную боль. Выживших облучают снова.
Шуман принялся за составление точного статистического анализа: Гиммлер с Siemens с нетерпением ждали результатов. Гиммлер – чтобы выяснить, будет ли этот метод действенен для массовой стерилизации низших рас, а Siemens – чтобы разрабатывать более эффективные рентгеновские аппараты.
В декабре 1942 года, когда команда «Канада» выстроилась для переклички вдоль барака, Aufseherin выбрала из нее 30 девушек – «Ты, ты и ты» – и приказала им следовать за ней в тридцатый блок. Среди отобранных оказались словацкие еврейки Юдит Кахан, Лотта Френкель и Браха Беркович (4245) – 21 год, уроженка Цепы, высокая блондинка с голубыми глазами.
Лотта Френкель умоляла эсэсовку: «У меня понос, я не могу больше терпеть. Мне нужно пойти облегчиться». Aufseherin, которая не собиралась терпеть отвратительный запах от обделавшейся девушки, согласилась. Лотта Френкель бежит прятаться в уборную. Но ее спутницы оказались в ловушке. Браха Беркович вспоминает: «Мы ждали в очень, очень жаркой прихожей. Когда подошла моя очередь, я вошла внутрь и встала перед чем-то, что напоминало рентгеновский аппарат. Затем врач сказал мне уходить. И вдруг из-за жары мне стало плохо».
Первыми были вызваны Браха Беркович и Юдит Кахан[184], которые страдали от тошноты, рвоты и головной боли; но они получили лишь слабые дозы. Браха Беркович утверждает: «Адела Гутман предупредила меня, что у женщин, которых вызывают для этих экспериментов, не будет детей. Я испугалась и поспешила перейти в другую команду». Но другие девушки, подвергшиеся воздействию более сильного излучения, получили необратимые повреждения.
После потери менструаций, кошмара абортов, страха перед 25-м блоком, ужаса быть отобранными в газовую камеру женщины сталкиваются с «ожогами» 30-го блока. Сколько девушек выжило? Сколько из них умерло?
«Эти устройства, – заявил Гер 14 августа 1964 года во время процесса над Шуманом, – были лечебными аппаратами для облучения раковых клеток. Я знаю от доктора Шумана, что все люди из первой группы, которая состояла из 350 человек, умерли после облучения рентгеновскими лучами»[185].
Это число, несомненно, было бы больше, если бы не случалось «поломок». Соня Фишман рассказывает: «Збишек и Шлензак, двое польских заключенных, научили меня, как саботировать работу аппаратов. Все, что мне нужно было сделать, – это повернуть рычаг подачи воды. Без воды ток не шел. Збишек и Шлензак и сами боялись, но знали, что программа была такой: сначала евреи и цыгане, следом поляки». Шуман вызвал этих двух электриков, которые сделали вид, что ищут причину поломки. Но однажды Шуман застает Соню за разговором с одним из поляков[186]. «В наказание я должна была весь день простоять на коленях перед дверью, а поляка перевели во Флоссенбюрг».
Спустя месяц работа тридцатого блока была остановлена. «Я проработала у Хорста Шумана с 25 ноября по 20 декабря, – рассказывает Соня Фишман. – 20 декабря Шуман был госпитализирован в Катовице с сыпным тифом. Затем заболела Казя, а через два дня слегла и я». Без Шумана, который управлял рентгеновскими аппаратами, установка перестала работать. Эксперименты прекратились.
Изолированное положение 30-го блока привело к тому, что Соню и Казю не заметили лагерные власти. Девушки страдают от помутнения зрения, выпадения волос горстями, лихорадки и потери слуха. Мать Кази по ночам пробирается в блок и с одинаковым рвением заботится о своей дочери и о Соне. Она кормит их с ложечки, дает пить, вытирает липкий пот со лба. Благодаря тщательному уходу девушки восстанавливают силы. Соня Фишман признается: «Без Кази я бы умерла!»
После войны Казя назвала свою дочь именем женщины, которая стала ее лагерной сестрой.
После катастрофически жаркого лета, когда с неба не упало ни капли воды, наступила осень, а с ней пришли ледяные рассветы. Девушкам приходится часами стоять на сильном ветру, по пути на работу подходить к воротам, опасаясь безжалостного взгляда Таубе, который отбирает для блока № 25 узниц, страдающих от обморожений и язв во рту. А те, кого Таубе все же пропускает, страдают от гриппа, тифа и пневмонии.
Однажды утром на улице температура достигает минус десяти градусов. Идеально, чтобы умерщвить больше женщин, не тратя при этом «Циклон Б». «Когда наступила зима, – вспоминает Рена Корнрайх, – “они” отобрали у нас русскую форму и выдали длинные робы из мешковины. Всю зиму мы ходили только в этой одежде, без нижнего белья». Приходилось выбирать: съесть свой хлеб или поменять его на шерстяное пальто. «Имея грязный и неопрятный вид, ты не можешь рассчитывать на приличную работу. А имея доступ только к лагерной еде, не можешь себе ничего купить, чтобы не простудиться», – говорит Рахель Фаркас. Женщины дрожат, трясутся, стучат зубами. Они обматывают вокруг груди мешки из-под цемента, но холод все равно пронизывает до костей. «Я почти стала “мусульманкой” и ходила босиком, – говорит Ханка Шиллер. – Мала, бельгийка, сказала мне: “Не опускайся. Не ешь хлеб и купи себе обувь”».
Проще сказать, чем сделать. Тысячи девушек зависят от трехсот узниц, работающих в «Канаде», ведь только от них можно получить кусок мыла, пару трусиков, отрез шерстяной ткани или зубную щетку. Поэтому узницы из одного блока решают разрезать свои одеяла на полоски, чтобы хотя бы обмотать ими свои тела под платьями. Эсэсовцы, говорили они себе, никогда не посмеют убить нас всех. Узнав об их уловке, немка-блоковая побежала к надзирателям, чтобы прикрыть себя.
Эсэсовцы выстраивают виновных перед блоком, вызывают блоковых и «комнатных». Магда Хеллингер рассказывает: «Мандель заявила: “Заключенные устроили саботаж. Они уничтожили немецкую собственность. И вы не пытались их остановить. Поскольку вы ни на что не годитесь, вы все отправитесь в газовую камеру”».
Магда решает, что в газовую камеру можно отправиться только один раз. Так что она может смело высказать то, что у нее на уме. Она делает шаг вперед, щелкает каблуками, выкрикивает свой номер и просит разрешения высказаться. Эсэсовцы в знак согласия кивают головой.
Магда восклицает: «Зачем они это сделали? Потому что каждое человеческое существо, пока оно живо, старается сделать свою жалкую жизнь хоть немного менее жалкой. С момента прибытия в лагерь женщины носили одно и то же платье день и ночь, пока оно не износится… Им холодно, когда они уходят на работу, они замерзают, когда возвращаются вечером в лагерь. И если бы вы были этими женщинами, вы бы сделали то же самое!»
Магда делает шаг назад, ее голова словно охвачена огнем. Речь попадает в цель. «К моему великому удивлению, один из самых больших садистов встал и сказал: “Она слишком много болтает, но в этом что-то есть. Давайте выдадим Schücken [отбросам] новую одежду. Посмотрим!”»
Так Магда Хеллингер открывает для себя, что эсэсовцы уважают узниц, которые им противостоят. Она понимает, что те, «кто много болтает», нужны им для осуществления планов. Это их сторожевые псы. Те, кто тянет за собой остальных и благодаря кому функционирует лагерь.
На следующий день ошеломленные узницы получают новые робы. Самое время. Неделей позже женщины проснулись в море сверкающей белизны. Крыши, аллеи, – все было занесено снегом. Тося Пентковска вспоминает: «Первым делом мы стали бросать снежки в сторону блока № 25, чтобы дать этим заключенным воды». Снег вскоре стал грязным от того, что на нем топтались тысячи женщин, тонувших по колено в снежной каше, чтобы добраться до места переклички. Их дыхание поднималось навстречу непрерывно падающим хлопьям.
Дороги стали непроходимыми, но лагерь должен функционировать. В Биркенау и Райско были организованы женские бригады для заготовки дров и уборки снега. Капо выдали узницам стальные лопаты, но без перчаток. И, работая без шапок, платков и шарфов, заключенные сгребали снег и наваливали его по обе стороны Lagerstrasse, словно стены, чтобы создать проходы между блоками и освободить доступ к дверям.
Ванда Мароссаньи, 24-летняя уроженка польского города Щавнице, была арестована гестапо в 1941 году вместе с отцом, матерью Еленой и пятнадцатью другими поляками за то, что они помогли партизанам переправиться через границу. «Мы с мамой провели четыре месяца допросов, закованные в наручники и запертые в ванной. Отца отправили в Освенцим, маму и меня – сначала в тюрьму Тарнув, а в июне – тоже в Освенцим». Связи, которые ее отец-адвокат обретет в мужском лагере, позволят в ноябре создать в женском лагере бюро труда (Arbeitseinsatz). Ванда наряду с полькой Люцией Собалак (7534) и словацкой еврейкой Эдитой Фридман (1837) станет одной из трех секретарш в этом бюро, которым будет управлять немецкая проститутка Герда Радзувейт (489).
Ванда Мароссаньи рассказывает: «Мы работали в Blockführerstube [зарезервированом для администрации], у входа в Биркенау». Их бюро будет соседствовать с бюро Марии Мандель, с которым они будут контактировать ежедневно до самой эвакуации.
Приказы приходили из Освенцима, их доставлял польский заключенный Ежи Позимский (1099)[187], передающий им бумаги с заданиями для капо. В этих приказах подробно расписывалась работа, которую требовалось выполнить, и количество заключенных, которых нужно было набрать в каждую команду. Благодаря этим трем узницам и заботливому участию Позимского, женщинам из первых конвоев, с четырехзначными номерами, стали доставаться лучшие должности.
Работу бюро контролировал Фредерик Штевиц, который съездил кулаком по зубам Мароссаньи, и Макс Хольц, 34-летний претенциозный болван, заведовавший складом стройматериалов, прежде чем начать руководить организацией работы женщин.
Сесилия Орлеан[188] обратилась к окружавшим ее верующим узницам: «Завтра шаббат Хануки, давайте зажжем свет». На печи топили пайки маргарина. Из кусков ткани женщины крутили фитили, надеясь отодвинуть тьму, которая их окружает, и призвать на помощь Божественное Присутствие, как во времена Маккавеев.
Но, проснувшись в ту субботу, заключенные обратили внимание на странную, незнакомую тишину. Хлеб, который они начали жевать, застрял в горле, стоило им услышать крик, распространявшийся, как лесной пожар: «Общая перекличка!» Глаза женщин расширились от ужаса. «Общая перекличка!» Словно сигнал к расправе.
Только медсестры, женщины-врачи и секретарши – бюро регистрации, секретариат лазарета – освобождаются от участия в этом собрании. Эти узницы спешат к окнам, чтобы наблюдать, волнуясь и задыхаясь, за своими подругами, проходящими через большие ворота к обширному полю (Wiese). Тех, кто отказывался подчиняться, тащили капо.
Снег падает на бедно одетых заключенных, выстроившихся по пять в ряд и по двести в колонну, перед эсэсовцами, которые пересчитывают их и называют через громкоговорители идентификационные номера. Как только подсчеты достигают итоговой цифры, женщин начинают пересчитывать снова. Они часами стояли, без еды и воды, на холоде, который кусал лицо, проникал под легкую одежду и обжигал пальцы ног в промокающих сабо. Узницы применяли приемы, отработанные во время ежедневных перекличек. «Я потирала спину девушке впереди меня, а та, что стояла за мной, согревала меня своими руками», – рассказывает одна из них. «Я пела про себя», – бормочет другая. «Я притоптывала ногами», – говорит третья. Глаза заключенных не отрываются от длинных шерстяных накидок Aufseherinnen, которые совершают обход, выкрикивая номера. Высокие блестящие сапоги защищают их ноги, толстые перчатки обхватывают пальцы, а шарф – шею. Сколько еще нужно продержаться? Тех, кто опускается на колени, кто падает лицом вниз на землю, поднимают и тащат в грузовики, которые везут их в газовую камеру. За ними следуют другие грузовики. «Я насчитала семнадцать штук», – говорит полька Анна Яхнина (25990), 28-летняя уроженка Цехоцинека. Ева Тихауэр (20832), уроженка Берлина, которая приняла французское гражданство и была депортирована с парижским конвоем № 36, подтверждает: «Женщин увезли на семнадцати грузовиках. Живые кричали изо всех сил. Они кричали о смерти».
Это безумие длилось целый день. Словачка Хелен Штерн (2282), 24 года, уроженка Пезинока, пришла на Wiese, едва оправившись от тифа. Весь день она еле держалась на ногах, но умудрялась не упасть. В сумерках измученные выжившие должны были пройти последнее испытание, чтобы завоевать право на жизнь: они должны были добежать до женского лагеря между двумя барьерами из сапог эсэсовцев, которые били их и производили отбор, цепляя тростью за шею. Хелен собирает последние силы, чтобы пробежать дистанцию. В это же время приходит солдат с каким-то сообщением, и эсэсовцы отворачиваются. Хелен Штерн проходит мимо них. «Некоторые девушки сказали мне: “Ты заняла место здоровой узницы, которая могла бы выжить”». Вдруг подъезжает телега с кучером, который выбрасывает из нее шарфы, перчатки и платки: девушки быстро их подбирают. Хелен смотрит ему вслед и спрашивает, кто этот человек. Ей отвечают: Мартин Кляйн[189]. Хелен еще не знает, что этот заинтересовавший ее человек позже станет ее мужем.
«Количество обреченных, – говорит Маргита Швальбова, – было настолько огромно, что 25-й блок был переполнен. Эсэсовцам некуда было отправлять сотни женщин». Надзиратели ждут грузовики, которые все не едут. Но не может быть и речи об освобождении евреек, полек и даже двух пойманных по ошибке немок, отобранных для газовой камеры. «Эсэсовцы окружили сотни этих узниц собаками и капо и держали их за лазаретом», – объясняет Маргита.
Орли Райхерт, капо больницы, решает, что этих женщин необходимо спасти. Переносчики трупов, которых можно узнать по белым нарукавным повязкам с красным кругом, были единственными узницами, которым разрешалось передвигаться по лагерю. Орли просит их отдать свои повязки медсестрам, которые подойдут к кордону СС и бросят их женщинам. Те, кому удастся их подобрать и надеть, смогут спастись. Переносчики трупов тут же поснимали свои повязки.
«Орли Райхерт пыталась подойти поближе, – говорит Маргита Швальбова. – Aufseherinnen узнали ее и прогнали, осыпав оскорблениями». Попытка Орли провалилась, но медсестры спешат на помощь женщинам, и некоторым благодаря этой уловке удастся выбраться из кордона. «Вдруг, – говорит Маргита Швальбова, – мы увидели 18-летнюю Ольгу, бегущую к нам, преследуемую собаками и СС. Ей удалось схватить повязку. Но у нее не было никаких шансов, совсем никаких. В этот момент появилась Ангела, потащила ее в сторону бельевого помещения, открыла шкаф и бросила туда малышку».
Таубе собирает переносчиков трупов, чтобы выяснить, кто отдал девушке свою повязку. Рэйчел Фаркас признается. Ее избивают и отправляют в штрафную команду. А Ольга? Маргита Швальбова сообщает: «Ольга, спрятанная в шкафу, кашляла и горела от лихорадки, у нее была пневмония. Медицинская бригада самоотверженно пыталась ее спасти и даже исхитрилась отправить в подлагерь. Но девушка, напуганная и раздавленная психологически, в конечном итоге покончит жизнь самоубийством».
Выжившие еврейки и нееврейки собраны в одном и том же блоке. Ева Тихауэр вспоминает: «Мандель обратилась к нам с речью, сказав: “Вы были выбраны, чтобы жить”». Число жертв было огромным: выжило менее 500 словачек. Польских евреек убили почти всех. Лония Киршенбаум (25702) из Цеханува рассказывает, что из тысячи женщин из ее блока в живых осталось только три. Польки нееврейского происхождения также заплатили высокую цену.
Оставшиеся в живых продолжают мучаться. Маргита Швальбова продолжает: «Мы жили в изоляции. Бочки с супом подносили прямо к двери. Опорожнялись мы в ведра. Прошло три дня. Пока эсэсовцы дезинфицировали блоки, женщины-заключенные в секретариате лазарета без устали “обрабатывали” огромную кипу свидетельств о смерти, чтобы отправить их в бюро регистрации актов гражданского состояния для составления ритуального письма с соболезнованиями». У выживших больше нет сомнений: впереди их ждет только смерть.
Эдита Фридман тихо говорит: «С этого дня у нас появилась связь с лагерным Сопротивлением. Мы не были ни живыми, ни мертвыми. Голова работала, разум действовал. Но тела… Мы перестали думать о том, что переживали что-то несправедливое или безумное, мы перестали быть людьми. Шли туда, куда нам говорили, просто проходя через селекции».
Фрэнсис Манджел Тэк добавляет: «После той общей переклички мы, словачки, перестали чего-либо бояться, дерзили нацистам. Мы понимали, что они могут убить нас только однажды, а до этого мы должны противостоять им. И когда некоторые эсэсовцы спрашивали, удивляясь нашим голубым глазам и белой коже: “Вы еврейки?”, мы отвечали: “Да, еврейки. На протяжении многих поколений. Мы еврейки и гордимся этим”». И серьезным голосом Фрэнсис добавляет: «После этого многие женщины пытались скрыть свою этническую принадлежность, чтобы выжить. Но словацкие еврейки так не поступали».
На Краковском процессе Oberaufseherin Мария Мандель так пыталась объяснить свои действия: «Чтобы восстановить порядок, я должна была провести инвентаризацию заключенных. Для этого, с согласия политического отдела и при сотрудничестве с ним, были проведены две переклички»[190]. После некоторого молчания она добавила: «Эти переклички заняли много времени и растянулись на целый день. <…> Я не помню, получали ли узницы, которые оставались стоять, какую-либо пищу. Я категорически заявляю, что ни одна узница не умерла во время той воскресной переклички. Единственное, что происходило, – некоторые от истощения падали в обморок. Их живыми отправили обратно в лагерь. Больных заключенных отделили от здоровых и изолировали в блоках № 25 и 26».
На четвертый день эсэсовцы выпустили оставшихся в живых. Узницы выходили одна за другой, вставая в ряды по пять человек и колонны по сто. Их привели в старый зал для приемов, который был отремонтирован и в торжественном открытии которого они, видимо, участвовали; с иронией, свойственной женщинам Биркенау, узницы прозвали этот зал «сауной».
Идея этой сауны пришла в голову новому главному врачу лагеря Освенцим-Биркенау, Эдуарду Виртсу, ответственному за борьбу с тифом. Можно предположить, что среди эсэсовцев, претендовавших на звание врачей, Виртс проявил гуманность и решил предоставить женщинам право регулярно мыться. Однако у этой сауны было лишь две функции: здесь обривали вновь прибывших заключенных и наносили им татуировки, и здесь же мылись женщины-заключенные из «элитных»[191] команд, которые, по причине того, что работали рядом с эсэсовцами, получили право на душ.
Построенная из кирпича, сауна состоит из коридора, где женщины раздеваются, и двух огромных комнат, разделенных водонепроницаемой дверью. В первой комнате, в которой две узницы, отвечающие за «котельную», поддерживают пар, поливая водой раскаленные камни, от пола до потолка тянутся деревянные лавки. Анна Яхнина описывает ужас, охвативший ее от сильного жара: «Избивая палками, они заставляли нас взбираться на самые высокие лавки. Удушающая жара была невыносима, пар заслонял все вокруг; казалось, там не было воздуха. При помощи палок и кнутов эсэсовцы подталкивали плотную толпу женщин все выше и выше. Толпа пыталась уклониться от ударов, создавалась безумная давка. Женщины падали в обморок на своих подруг. Гестаповец, надеясь загнать еще больше узниц наверх, кладет длинный железный прут в печь, ждет, пока он накалится, и прижимает его к узнице, сидящей ближе всех к нему <…>. Некоторые женщины сильно обожжены».
По сигналу СС открывается водонепроницаемая дверь, женщин отправляют во вторую комнату, где на них выливают ледяную воду.
Маршрут заканчивается в последней, самой маленькой комнате, которая служит местом регистрации и нанесения татуировок.
Общую перекличку пережило около 3000 узниц. В последующие дни составы рабочих команд изменили, и лишь немногие женщины, еврейки и нееврейки, вернулись на свои должности.
Однажды утром Рита Штоссель, капо «Канады», вскрикнула от радости, увидев на Lagerstrasse сестер Меллер. В команде по сносу зданий она не раз устраивала тяжелую жизнь Циби и Ливии, которые продолжали прокрадываться по ночам, чтобы набрать воды из «умывальников». Бывшая проститутка обнимает девушек, восклицает при виде того, как они исхудали, и записывает их в свою команду. Сестры идут к Освенциму, ослепленные своей удачей.
Капо могут, руководствуясь своими прихотями, записать девушек в свою команду или выгнать из нее, помочь остаться в живых или написать рапорт, чтобы отправить в штрафную команду.
Пораженные богатством складов, сестры были способны думать только о еде. На третий день Циби обнаруживает в кармане какой-то одежды французскую монету. «Циби решила отдать ее Рите в знак благодарности. Она тут же отошла от стола и сунула монету Рите в руку». Рита Штоссель никогда не забудет этот подарок. А поскольку СС требовалась секретарша на склад, она позвала Циби и прошептала ей: «Ты печатаешь на машинке быстрее ветра. Ты поняла?»
Циби сообщают, что она должна составить опись партий одежды, составленных ее подругами по команде. Система проста: она должна записать на бумаге в столбик количество джемперов, брюк, платьев и юбок партиями по 10 штук. Но подушечки ее пальцев покрылись мозолями. Ее ногти были сломаны о каменные цепи. Ее пальцы настолько огрубели, что их невозможно сомкнуть вокруг карандаша. Как тогда печатать на машинке? Но Циби старается, ее сердце колотится. Жизнь Ливии в ее руках!
Конвои движутся без перерыва: идет ли дождь или светит солнце, имеют ли они вид поездов или автобусов с решетками на окнах.
16 декабря 1942 года Ромуальда Цесельская (27184), 48 лет, уроженка города Гонбин, вместе с 25 другими женщинами была отправлена из тюрьмы Монтелупич в Биркенау на автобусе с решетками на окнах. Ромуальда и ее муж Феликс[192] помогали евреям, как могли: раздавали еду и одежду, снабжали фальшивыми документами, чтобы те имели возможность бежать из гетто, прятали в своих квартирах и магазинах. В пути Ромуальда думала лишь об одном: что ей удастся воссоединиться с мужем, который был заключен в Освенцим летом 1942 года.
После того как Ромуальда и ее подруги по несчастью раздеваются, проходят процедуру бритья и посещают сауну, их передают блоковой. «Наши номера не были зарегистрированы, когда мы вошли в блок. В 1942 году никто не знал, в каких бараках находятся заключенные, главное – общее число должно было сходиться», – вспоминает она. На следующий день капо собрала женщин, чтобы отвести их на работу, когда заметила узницу, пытавшуюся сбежать. «Ее поймала капо и избила, потом подоспел и эсэсовец и тоже отколотил девушку. Снег вокруг ее головы окрасился кровью».
Капо ведет свою команду за барак и приказывает им собрать полные фекалий миски, вмерзшие в снег. Заключенные начинают разбивать лед своими деревянными башмаками. «Узницы, страдающие диареей, не успевали дойти до уборной. Поэтому они испражнялись в миску, которую незаметно бросали за бараком. Без миски они испачкали бы постель или пол, и блоковая избила бы их».
Неделей позже в Биркенау прибывает конвой из Плонского гетто. В лагерь приняты только 256 женщин, среди них – две сестры Козица, 20-летняя Ханка (27475) и 18-летняя Белла (27476).
Наблюдая за раздачей платьев и деревянных башмаков, Белла Козица, которая все знает о польских зимах, понимает, что не может выжить в такой обуви. Крадясь, как кошка, она возвращается в раздевалку. «В куче одежды и вещей, оставленных девушками, я нашла свои сапоги и нож. Обрезала голенище до нужной высоты в надежде, что эсэсовцы не заметят». Позже Белла узнает, что ее могли убить за совершение двух преступлений: за то, что она вернулась в раздевалку, и за то, что она забрала свои сапоги. Но в суматохе, среди криков, слез и побоев Aufseherinnen и капо не заметили ее отсутствия. Разместившись в блоке № 8 вместе с другими узницами из своего конвоя, Белла замечает буквально раздувшуюся девушку, страдающую от жажды. «Она объяснила мне, что распухла от жажды и что у нее нет сил пойти на кухню попросить стакан воды». Белла, еще не зараженная токсичным лагерным поведением «каждый сам за себя», решает ей помочь. «Когда я подошла к кухне, одна из заключенных подписывала документ на получение бочки с кофе». Женщина спросила Беллу, может ли она помочь донести бак вместе с другой узницей в обмен на хлеб. Белла согласилась. Одна впереди, другая позади, они понесли свою ношу по Lagerstrasse. Женщина, подписавшая документ, останавливается перед огороженным стеной блоком, открывает дверь и просит двух носильщиц поставить груз во двор. «То, что я увидела, неописуемо. Двор был завален трупами и скелетами. По ним бегали крысы. Женщины кричали, умоляя: “воды, воды”».
Белла Козица, возможно, одна из немногих заключенных в Биркенау, которая побывала в блоке № 25 и вышла оттуда живой. Вернувшись в свой блок, она дала жаждущей стакан воды.
Заключенные живут надеждой на то, что руководство лагеря все же даст им дополнительную еду и день отдыха на Рождество. «Ведь, в конце концов, – восклицает Ханка Шиллер, – даже эсэсовцы празднуют Рождество». И надежды узниц стали крепнуть, когда немцы привезли в женский лагерь огромную ель, установив ее на Lagerstrasse и украсив гирляндами и разноцветными игрушками.
Ель была сверкающей и великолепной. Ханка Шиллер вспоминает: «Вечером 24-го числа эсэсовцы выстроили нас на перекличку вокруг зажженной елки». Немки стояли отдельно от всех остальных и пели Stille Nacht. Затем полькам разрешили спеть рождественскую песню на польском языке».
Внезапно узницы замечают женщину с двумя детьми 7 и 9 лет. Новость передается из уст в уста: жительницу деревни неподалеку от Освенцима эсэсовцы обвинили в краже кролика. Ее арестовали вместе с детьми, один из которых был слепым. Прерывающимся от рыданий голосом Ханка Шиллер рассказывает историю о том, как мать и двое детей были приговорены к смерти: им в сердце вонзили шприцы с фенолом.
Рождественская ночь омрачается темной тенью. Но следующий день будет еще мрачнее. После переклички эсэсовцы отдали приказ Blockspeer, означающий, что все заключенные должны оставаться в своих бараках. Ханка Шиллер вспоминает: «Мы поняли, что что-то должно произойти. И вдруг из мужского лагеря донеслись крики». Речь Ханки становится отрывистой. «Я была в блоке № 13, откуда все было видно. У эсэсовцев не бывало выходных. Поэтому они устроили игру. Заключенные должны были носить в карманах песок и камни, а немцы их били и стреляли в них. Они назвали это «ночь свободной охоты». И они стреляли и стреляли. Это было ужасно, и я понятия не имею, скольких они убили».
В канун Нового года заключенные «организуются». Тося Пентковска решает, что необходимо спасти от забвения имена убитых полек. «В 1942 г., вернувшись из штрафной команды в Будах, я связалась с Моникой Галицей (6814), женщиной из моего конвоя. Я попросила ее подсчитать количество полек, погибших в лагере. Моника Галица приняла это предложение с энтузиазмом. Она начала записывать имена убитых полек и передавала мне эти списки. Это длилось почти два года. Списки погибших отдавались мне в разное время, и я прятала их в различных местах».
Так было положено начало «Книге умерших польских узниц». Книги, опасной для того, кто ее ведет, и для того, кто прячет эти бумаги. Но обе женщины продолжают свою деятельность, несмотря на обыски, которые СС устраивает неожиданно.
Сионистки тоже держат совет. Они знают, что после войны возвращение в страну, где они родились, окажется невозможным. Единственная дорога, повторяют они, – та, что ведет в Палестину. Однажды вечером к ним приходит Мала Циметбаум. Она ловит взгляды Леа Шёвиц (3992), 20-летней уроженки польской деревни Вола Михова. Леа – старшая из семи детей в семье польских евреев. Одна из ее сестер перед войной поселилась в Палестине, и Леа готовилась присоединиться к ней. В то же время она активно участвовала в молодежном движении «Ха-шомер ха-цаир». «По воскресеньям в Освенциме мы, девушки из «Ха-шомер ха-цаир», пытались установить контакт с другими сионистками или коммунистками. Мы встречались и говорили о Палестине, а о лагерных условиях – как можно меньше».
Понимающий взгляд, которым обмениваются эти две женщины, говорит о гневе, который они испытывают, о боли, которая разрывает их на части, о желании жить, переполняющем их. Мала и Леа родились в Польше. Их объединяет родной язык. «Мы пройдем через это», – шепчет Мала. «Может быть. Если восстанем», – возражает Леа.
Мала понимает, что только что нашла себе поддержку. Когда наступит тот самый день, Леа пойдет с ней до конца.