Август – сентябрь 1942 года
Воскресенье, 9 августа 1942-го. Мужской оркестр начинает чествовать гостей Рудольфа Гесса и Элеоноры Ходис, когда последние женские команды, прачки, гладильщицы и секретари из Politische Abteilung покидают Освенцим.
Rechts, links, rechts. Женщины идут в свой новый лагерь. Один из эсэсовцев кричит: «Мы не на похоронах! Пойте!» Голоса узниц поднимаются в раскаленном воздухе. Перед ними простирается бесплодный, зловещий, без деревьев или домов, пейзаж, усыпанный сторожевыми вышками. Освещенная ослепляющими лампами, на фоне пейзажа выделяется башня Биркенау с двумя окнами, сверкающими, как глаза, с аркой, открывающейся, словно пасть.
Колонна проходит через ворота, которые узницы-коммунистки прозвали Бранденбургскими[131]. Шеренга за шеренгой женщины входят в лагерь, где стоит такая вонь, что им кажется, будто они проходят через огромный писсуар.
«Эсэсовцы в ужасе кричали: “Stinken nach Scheisse [Здесь воняет дерьмом!] ” Скорее, мы хотим вернуться в Освенцим!» – рассказывает Рая Каган.
В Освенциме у бараков были черепичные крыши и окна на каждом этаже; аллеи были залиты бетоном, с помощью бечевки на них была нанесена разметка. В Биркенау бараки были бывшими конюшнями, дороги представляли собой утрамбованную землю, и кругом простирались канавы.
«Условия в Освенциме были тяжелыми, но условия в Биркенау превосходили любые предположения. Лагерь представлял собой огромную строительную площадку», – рассказывает Катя Зингер.
Под заборами, к которым было подведено электричество, находились дренажные канавы, полные воды, которые служили канализацией, а таблички рядом гласили: «Осторожно, высокое напряжение. Смертельно опасно»[132]. Прибитые к столбам череп и скрещенные кости повторяли предупреждение.
Прачки и швеи направляются к кирпичным блокам для евреек. Секретари из Politische Abteilung присоединяются к сотрудницам управления кадров в блоке № 22. «Этот блок был деревянным, с трехэтажными кроватями. Каждой узнице полагалась кровать и два ватных одеяла. Первое использовалось как матрас, вторым мы накрывались. В бараке не был уложен пол, от грязной земли веяло сыростью, но блок № 22 в Биркенау был раем», – вспоминает Дженни Шпритцер.
Немка-блоковая напоминает о правилах: не курить и не заходить в кишащие паразитами бараки для евреек. Как и в Освенциме, комендантский час объявлялся криком «Lagerhutte»!
Новоприбывшие поспешили выйти из барака. Нора Мейер Удевальд отправилась на поиски матери, Дженни Шпритцер – семьи, Рая Каган – женщин из 3-го конвоя, которых переместили из Освенцима тремя днями ранее.
Но как найти этих восьмерых женщин среди десяти тысяч обритых наголо, одетых в экстравагантные платья и советскую военную форму? И почему женщины лежат в мусоре, с потухшими глазами, кровоточащими губами, с язвами на ногах? Рая Каган наклоняется к одной девушке, к другой. Она спрашивает по-немецки, по-польски, по-словацки: «Französisch[133]? Francuski? Francúzsky?». Женщины молчат, потом одна из них указывает на вход в один из бараков. Рая Каган срывается с места. Но блоковая преграждает ей путь. «Это еврейский барак. На тебе белый чепец секретариата Politische Abteilung. Тебе сюда нельзя».
Каган настаивает. Блоковая, не желающая проблем, продолжает сопротивляться. Тогда Рая силой пробивает себе дорогу.
Пламя свечи освещает два закутка у входа, отведенные для приема пищи и спальню блоковой. Остальная часть барака погружена в темноту и отдана во власть мух. Рая бегает по центральному проходу, выкрикивая имена своих подруг. Вдоль стен, разделенных низкими перегородками, лежат доски, закрепленные на трех уровнях на одинаковом расстоянии. На этих многоэтажных нарах площадью два квадратных метра должны спать пять или шесть женщин, прижавшись друг к другу. Узницы, занимающие нижние койки, лежат в нескольких сантиметрах от земли и ощущают в своих телах вибрацию от шагов сотен женщин, проходящих по коридору.
«Они вышли, словно тени, Соня и немногие выжившие из третьего конвоя», – говорит Каган. Опухшие лица, веки: женщин было не узнать. Хриплым голосом Соня Вайсбейн пробормотала: «У тебя есть вода?» Каган протягивает ей бутылку, которую она наполнила перед выходом из Освенцима. Соня делает глоток, лишь один, но не глотает воду, затем передает бутылку соседке, которая передает ее следующей. «В лагере нет воды. Ни для питья, ни для мытья. Эсэсовцы говорят, что местная вода нас убьет», – объясняет Соня.
Женщины из 3-го конвоя видят происходящее. И оно ужасает. Единственный источник воды находился возле кухни, и его охраняет немка с черным треугольником на робе. Она вооружена дубинкой и избивает измученных жаждой женщин, которые пытаются подойти к воде. Потому что эта вода маслянистая, грязная и непригодна для питья. Те, кто ее пил, страдают от кровавого поноса.
Чтобы утолить жажду, узницам приходится довольствоваться чашкой кофе по утрам и миской супа вечером. Две миски жидкости в день, в такую жару и после двенадцати часов работы в полях, на дорогах, на разборе завалов.
«Aufstehen! Смирно! Крики блоковых сопровождаются ударами дубинок по деревянным столбам. Женщины спрыгивают с нар. Четыре часа утра. Время пробуждения не меняется, несмотря на туман, окутавший лагерь. Уже жарко, как в аду, и температура на термометре в течение дня будет расти. Привилегированные узницы из блока № 22 шествуют к своей уборной, но тысячи евреек и полек отправляют в заднюю часть лагеря, шеренгами по пять человек, к двум канавам, где начали формироваться длинные очереди.
Нет ни стен, ни дверей. Никакого уединения. Деревянный брус на двух подпорках служит пандусом, чтобы пройти по склизкой дорожке. Все происходит в неописуемой спешке. Те, кто ждет, кричат, что время идет. Вошедшие в яму едва успели присесть, как капо уже вопит: «Вон, вон, вон!» Чтобы заставить сидящих поторопиться, капо посылает к яме еще один поток женщин, подскальзывающихся на испражнениях и до смерти напуганных мыслью о том, что они могут упасть в канаву.
Когда звучит свисток к перекличке, капо закрывает уборные и дубинкой разгоняет толпу, усмехаясь: «Писайте стоя!» Пальцы судорожно сжаты, мышцы напряжены, заключенные во время пересчета борются с позывами к мочеиспусканию – одно из самых страшных унижений, по их признанию. Те, чьи сфинктеры расслабляются, знают, что они фатально движутся в сторону полного морального падения.
В своих мемуарах Рудольф Гесс признает: «Женщинам было в тысячу раз труднее, чем мужчинам, угнетающе и опасно, потому что условия жизни в женском лагере были хуже. У них было меньше жизненного пространства, гигиенические и санитарные условия были хуже».
Удивительно, как Гесс осмеливается описывать эту ситуацию, не обвиняя себя в ее создании. Фрэнсис Манджел Тэк подтверждает его слова: «У нас не было воды и туалетов. Кухня находилась в задней части лагеря, и нам приходилось носить пятидесятилитровые бочки с кипятком за сотни метров. Мы поручали эту работу девушкам из новых конвоев. У них еще были силы. Но через два дня новенькие отказались нам подчиняться».
Тем, кто ходил на кухню, приходилось вставать на час раньше остальных, чтобы пронести бочки с кипятком через темную ночь и канавы. Добровольцев становилось все меньше и меньше. «В некоторых блоках привозили только одну бочку, а не три или четыре, как разрешали эсэсовцы. И эту единственную бочку делили между узницами», – завершает свой рассказ Фрэнсис.
Когда бочки прибывали, начиналась толчея. Каждая хотела, чтобы ее пустили пить раньше других, выпить в два раза больше, чем остальные, потому что все они знали, что не получат больше никакой жидкости до самого вечера. Они также знали, что питье достанется первым успевшим. Женщины теряют голову, толкаются, пинаются, локтями пробивая себе путь к бочке. «Потом все выходило из-под контроля, – рассказывает Дженни Шпритцер. – Женщины дрались из-за нескольких капель кофе. Если содержимое бочек проливалось в грязь, они бросались к лужам и пили из них».
Часом позже капо издавали пронзительный крик: «Arbeitformirung! Построиться на работу! Построиться на работу!». Женщины строились в шеренги. Только секретаршам из кадрового управления, уборщицам, блоковым и медперсоналу разрешалось оставаться в лагере.
Остальным приходилось пешком преодолевать километры, чтобы добраться до места работы. Женщины из «Канады», которых можно было узнать по белым платкам в черный горошек на голове, отправлялись на бельевые склады; прачек, гладильщиц и швей ждали в Stabsgebäude; секретари направлялись в Standesamt и Kommandantur. Сельскохозяйственные команды шли в Райско, а команды по сносу зданий – на строительные площадки, поскольку Биркенау продолжал расширяться.
Сигнал отправляться на работу давался, когда эсэсовец Шварц, начальник бюро труда, и Schutz Мюллер выходили из своего автомобиля, чтобы пересчитывать женщин перед массивными Браденбургскими воротами. Веслава Бычиньская (13174), 16-летняя уроженка города Радом, чья мать, замученная гестапо, покончила жизнь самоубийством, удушившись собственным бюстгальтером, говорит: «Шагающие женщины не хотели привлекать внимания. Они просто хотели быть частью толпы, и ничего больше. Самое безопасное место – в середине шеренги. А те, кто находится по краям, получают по голове дубинками, с помощью которых эсэсовцы пересчитывают женщин».
Прижимая к носу платки, Шварц и Мюллер смотрят на этих худых, грязных, лысых, испуганных узниц, которые опускают взгляд, надеясь остаться незамеченными. Тех, кто не поспевает за шеренгой, бьют. Перед этими офицерами женщины должны идти буквально строевым шагом.
Когда уходит последняя команда, в лагере воцаряется тишина. Шварц и Мюллер возвращаются в бюро трудовых ресурсов. Они стоят перед доской, на которой указаны места, куда капо отводят узниц, и рассуждают в присутствии секретарш, словно перед ними мебель. Шварц с Мюллером решают присвоить порядковый номер каждой команде, чтобы упростить записи.
Талант, красота и образование не имели для эсэсовцев никакого значения. Доктора наук, философы, этнографы – такие, как Дебора Лифшиц[134], депортированная в Дранси по возвращении из экспедиции в Судан, – таскали кирпичи и балки в составе «внешних» команд. Женщины, не осведомленные о строительных планах СС, были убеждены, что их заставляют этим заниматься, чтобы мучить никому не нужной работой. Многие выжившие повторяют: «Нацисты старались занимать нас делом, приказывали перетаскивать камни из одного места в другое, просто так, чтобы измотать нас.
Между Освенцимом и подлагерем Биркенау дороги были забиты тысячами заключенных. Колонны женщин направлялись в Освенцим, колонны мужчин – в Биркенау. Чтобы избежать такого наплыва, эсэсовцы направляли секретарей Politische Abteilung по другому маршруту. «По дороге мы находили перчатки, кукол, туфли, шляпы», – вспоминает Рая Каган. Девушки-секретарши поняли, что эта дорога тянулась до самых газовых камер, расположенных в двух старых фермерских домах[135], «красном доме» и «белом доме», – последней остановки для пассажиров, не прошедших селекцию на пандусе.
Когда девушки приходят в Standesamt, их встречает Кристан, который вырывается из своего кабинета, как демон. «Каковы условия в Биркенау?» Дженни Шпритцер отчитывается об ужасающем состоянии женского лагеря: отсутствии доступа к воде, грязных туалетах, переполненных бараках. Кристан страдал фобией: он оттирал дверные ручки носовым платком, открывал двери локтем, держался на расстоянии трех метров от евреек. Эсэсовец запаниковал. Он приказывает женщинам вымыться перед началом работы. И подает сигнал охраннику, чтобы тот проводил их на офицерскую кухню.
Когда в сумерках команды возвращаются в лагерь, те, у кого был доступ к кранам, принесли бутылки с водой, чтобы утолить жажду подруг по несчастью.
В ту ночь в лагере раздавались крики. «Это длилось всю ночь!» – пишет Рая Каган. Проходили часы, а крики не смолкали. Наутро история обошла весь лагерь. «Голландки взбунтовались против условий жизни в лагере и назвали немецкую капо Deutsches Schwein (немецкой свиньей), – объясняет Дженни Шпритцер. – Капо позвала на помощь зеленые и черные треугольники, которые бросились на голландок. Они на всю ночь выставили узниц на улицу. Тех, кто падал или терял сознание, бросали в канаву», – рассказывает Рене Веселы.
Встав на краю канавы, прорытой под заборами, капо мешали голландкам выходить из воды, осыпая их ударами дубинок по голове. Элизабет Хербст (4085), 28 лет, уроженка словацкого города Кежмарок, рассказала на суде по делу лагеря Берген-Бельзен: «Барахтаясь в воде, я видела от десяти до двадцати женщин и около десятка трупов, плавающих на поверхности <…>. [Капо] Лохбауэр и Краузе держали в руках длинные палки».
Женщины отчаянно взывали о помощи. Одна из них кричала: «Капо, вытащи меня!». Лохбауэр[136] наполовину вытащила ее. Затем, используя нижнюю часть шеста, она столкнула женщину обратно в воду.
Хильде Лохбауэр, 23 года, родилась в Плауэне, небольшом городке в Саксонии. Работала на ткацкой фабрике в Вюртемберге; незамужняя мать двоих детей, она отказалась работать на заводе по производству боеприпасов. В 1940 году суд приговорил ее к заключению в Равенсбрюке. В Освенциме Лохбауэр получила прозвище «эсэсовец без формы».
На процессе по делу Берген-Бельзен Лохбауэр оправдывалась тем, что она была назначена капо против собственного желания. Она была крупной, светловолосой, на лбу у нее красовался завиток «победы» в подражание прически Aufseherin Элизабет Фолькенрат. Высокой, красивой немке, зеленоглазой тигрице», – резюмирует Рая Каган.
«Когда мы прибыли, – рассказывает Ципи, – только девять блоков были отданы узницам – немкам, еврейкам и полькам. Еврейкам достались кирпичные бараки, а полькам и немкам – деревянные. Lagerstrasse представляла собой границу между еврейками и арийками».
Еврейки жили у входа в лагерь, в блоках № 26 и 27. Они спали на «койках», прикрученных к низким кирпичным стенам; нееврейкам предоставлялись кровати. Расстояние между полом и самой нижней доской составляло тридцать-сорок сантиметров: тридцать-сорок сантиметров, когда барак затоплен водой, когда в нем кишат крысы, представьте себе. Еврейские женские бараки управлялись еврейками. «Девушками достаточно сильными и жесткими, чтобы красть у нас хлеб и бить нас», – замечает Роза Вайс.
Вера Фишер, Магда Хеллингер (2318) и некоторые другие, которые впоследствии стали блоковыми, объясняют, что побои и крики были просто стратегией. Поскольку СС требовали жестокости и садизма от блоковых, тех женщин, которые были слабыми, человечными и, прежде всего, неспособными справляться с тысячей голодных женщин, находящихся на грани, незамедлительно заменяли. Следуя совету Штеффи Кунке, которая сказала им, что они должны играть свою роль, чего бы это им ни стоило, чтобы извести «зеленые треугольники», еврейки нашли способ обмануть эсэсовцев: они кричали и били узниц на глазах у эсэсовцев и извинялись перед узницами, когда эсэсовцы уходили.
Полек разместили в первом и седьмом блоках в задней части лагеря, рядом с кухней и складом картофеля, где почти все они работали. Через несколько дней к ним присоединились и их измученные подруги, наказанные в июне за побег Янины Новак. Из ста восьмидесяти отправленных в Буды женщин в живых оставалось сто сорок три. Польки решают назначить секретарем блока Тосю Пентковскую.
За высокими заборами женского лагеря (BIA) находился мужской лагерь (BIB), в котором начали возводить четыре здания, два перед их лагерем, два других – в пятистах метрах. Евреи убеждены, что строят фабрики или пекарни. Но они не знают, что возводят под ударами капо четыре крематория, в которых их уничтожат.
Внутри седьмого блока, которым управляет Стефания Старостка, царит тягостная атмосфера. Солнце целый день палит, и совершенно нечем дышать. Стоит невыносимая вонь: кислотный запах дерьма, сернистый – мочи, мускусный запах тел, месяцами не снимающих одну и ту же одежду. Ослабевшие после целого дня работы, загоревшие на солнце пожилые женщины жмутся друг к другу на своих соломенных тюфяках. Они больше не знают, где находятся, не понимают, куда попали.
Лихорадочные, вопрошающие взгляды следят за силуэтом Стефании Старостки, когда она проходит через 7-й блок, останавливаясь напротив нескольких женщин. Ванда Мароссаньи (7524), задержанная вместе со своей матерью Хелен (7523), безоговорочно доверяет Старостке. Они провели несколько месяцев в одной камере в тарновской тюрьме, ей известна история Старостки. Затем Ванда начинает возмущаться, понимая, что блоковая предлагает некоторым старухам записаться в хорошую команду.
Почему Старостка, которая утверждает, что она друг, забывает вписать имя матери Ванды в этот волшебный список? «Я попросила ее: “Пожалуйста, внеси в список и имя моей мамы”. Старостка ответила: “Если ты хочешь, чтобы твою мать отравили газом, то давай!” Я, конечно, отказалась».
Ванда начинает понимать, почему исчезают сотни женщин: истощенные еврейки, пожилые польки, те, кто медленно работает, все эти «бесполезные» рты, от которых Старостка избавляется в своем блоке по поручению эсэсовцев.
Эсэсовцы совещались восемь дней. Секретарши живут в Биркенау и окружены миазмами женского лагеря. Некоторые эсэсовцы предлагают взять вместо них польских узниц, но Грабнер не соглашается. Еврейки эффективны и покорны. Да, но где их поселить? В каком здании? В мужском лагере? Никогда. Оставить их в Биркенау? Невозможно.
На восьмой день Кристан объявляет секретаршам-еврейкам, что они никогда не вернутся в Биркенау, ничего не объясняя при этом. В конце дня эсэсовский конвой отвозит их в Stabsgebäude Освенцима. Здание не огорожено, его охраняет лишь вооруженный солдат. «Это было обычное строение: три этажа и подвал. Первый этаж использовался как склад оружия. Позже рядом со складом открылась швейная мастерская. На верхнем этаже находились комнаты Oberaufseherin и ее команды», – объясняет Рая.
Schutz Мюллер приветствует их ледяным тоном. «Теперь у вас есть вода. Те, у кого найдут вши, больше не будут работать в команде, они будут расстреляны!»
«Гертруд Венигер отправила нас в прачечную. И мы, разбившись по пять человек, мылись там ледяной водой», – рассказывает Дженни Шпритцер. Женщинам выдали новую одежду: черное хлопчатобумажное платье, фартук того же цвета и новый белый чепец. После этого их провели через лабиринт полуподвальных помещений в подвал, используемый в качестве спальной комнаты. Не могло быть и речи о том, чтобы еврейки спали на одном этаже со своими охранницами. Заключенная-немка Мария Мауль была назначена блоковой.
В спальнях, загроможденных трехэтажными кроватями, было так тесно, что передвигаться по ним мог только один человек. Но еврейки довольствовались и этим малым. Каждой секретарше предоставили кровать с тонким соломенным тюфяком и одеялом.
Взволнованные женщины дрожат, осознавая, что им больше не придется возвращаться в ад. Лучше жить в подвале, чем в отвратительных условиях лагеря. Но их радость омрачена мыслью о тысячах узниц, оставшихся в Биркенау: у них нет ничего, им не принадлежит даже собственная жизнь. В ту ночь, спрятав лица в ладонях, секретарши плакали от горя и одиночества. «Я не могла радоваться. Моя семья оставалась в Биркенау вместе с тысячами женщин, обреченных на смерть», – шепчет Дженни Шпритцер. В течение месяца, – говорит Нора Мейер, – я посылала маме бутылки с водой через еврейских прачек и гладильщиц, которые днем приходили на работу в Stabsgebäude».
У секретарш нет других привилегий. Их рацион составляет суп из брюквы и кусок черного хлеба с опилками, и едят они стоя, на улице, вне зависимости от того, идет ли дождь, ветрено или жарко, потому что так распорядилась Aufseherin Венигер.
Связь с Биркенау была прервана. Подруги и родственницы посчитали, что в эту ночь секретарши были казнены эсэсовцами. «Наша жизнь была лучше, чем у наших подруг, но душевные терзания были невыносимы <…> Мы, секретари, знали точное число мужчин и женщин, убитых в тот или иной день», – вспоминает Рене Веселы.
Кроме того, Aufseherinnen, жившие на верхних этажах Stabsgebäude, ежевечерне развлекались с солдатами СС. Они смеялись, пили и весело танцевали на одном из этажей, который превращался в кабаре[137]. Издаваемый ими шум продолжался всю ночь. Гесс запретил эти ночные вечеринки в 1943 году.
Немецкая коммунистка Герда Шнайдер, 40 лет, была назначена Lagerälteste больницы, организованной в корпусах № 23 и 24. Верная нацистскому мировоззрению, Oberaufseherin ввела сегрегацию пациенток: блок № 23 был отдан немкам, 24-й предназначен для полек. Евреек впредь госпитализировать не разрешалось; они могли посещать только лазарет. Мы мало знаем о прошлом Герды Шнайдер, кроме того, что она прошла через лагеря Лихтенбург, Равенсбрюк и Освенцим. Однако Герда написала сценарий к первому фильму, снятому в Биркенау, «Последний этап»[138], вдохновленному судьбой подруг – Анни Блюмауэр и Штеффи Кунке.
Фон Бодмана заменили на доктора Мейера. Маргита Швальбова поясняет: «Мейер[139] – молодой парень, высокий блондин, который редко проявлял мягкость нрава». Он оставался в лагере до октября, когда его сменил врач СС Гельмут Феттер.
В двух больничных корпусах врачами и медсестрами разрешалось работать только еврейкам и немкам. Польские женщины-врачи приходили лечить больных, но эсэсовцы назначали их в команду уборки. Стефания Костюшко (11987), 49 лет, врач общей практики, арестованная за участие в Сопротивлении и отправленная в Освенцим в июне 1942 года, выносит ночные горшки пациентов в блоке № 24. Маленькая, хрупкая, седовласая, Стефания ставит ведра на пол, чтобы незаметно осмотреть пациентку или прошептать несколько добрых слов умирающей, пока ее не застает врасплох немецкая блоковая Клара, которая выгоняет ее из команды[140]. В конце концов она устраивается на работу привратницей.
Находящийся рядом с больницей блок № 28 был разделен на две части: в передней находились врачебный кабинет и секретариат СС, в задней – лазарет, за который отвечала Орли Райхерт. Чтобы пациентки получили лечение, их должен был пропустить врач СС, затем им нужно было зарегистрироваться в секретариате. Их принимают Швальбова и медсестры. «Эсэсовцы давали нам лекарства по капле, – говорит Маргита. – Нам приходилось лечить больных словами утешения».
В шкафу имеются только основные препараты, а также несколько скальпелей и пинцетов, которые медсестрам приходится стерилизовать над пламенем парафиновой лампы. Полек, получивших травмы на стройке, привозят блоковые или кто-то из Läuferinen. Ни одной из них нельзя обратиться в больницу или лазарет без разрешения главной по блоку.
Секретариатом руководит Гертруда Фринке. Под ее началом работают около двадцати женщин, разделенных на две команды. Ирка Анис (7560), 28 лет, – одна из них. На лагерной фотографии она брюнетка, с волосами средней длины. Ей не обрили голову, хотя она еврейка. Ирке Анис «посчастливилось» побывать в тюрьме, прежде чем она попала в лагерь. Она говорит: «Я работала секретарем со знанием иностранного языка в краковском банке. Затем меня нанял немецкий пивовар, который сделал мне Ausweis, чтобы я могла выходить из гетто. 27 апреля часовые СС остановили ее у ворот гетто: Ausweis был просрочен. «Меня забрали вместе с тремя сотнями молодых людей из гетто, список которых был у немцев». Все арестованные были заключены в тюрьму Монтелупих, а в июне отправлены в Освенцим. «Я начала с работы в команде по разбору завалов и через полтора месяца этого ада подруга, работавшая в секретариате больницы, сумела устроить меня в ночную смену немецкой заключенной Гертруды Фринке, сухопарой женщины в очках». Зачем так много секретарш в медпункте? Потому что Ирка и ее коллеги выписывают свидетельства о смерти на умерших женщин, а таких становится все больше и больше.
Нацисты решили подвергнуть евреек новому испытанию. Им должны были сделать татуировки. Ни немкам из Равенсбрюка, ни полькам нееврейского происхождения, согласно приказу Грабнера, татуировок не требовалось.
Лишь немногие женщины могут вспомнить дату, когда им нанесли татуировку[141]. Но это делалось примерно на восьмой день их пребывания в Биркенау и, в любом случае, до конца первого месяца. Однажды утром после переклички трое узников в сопровождении часовых вошли в женский лагерь. Первые двое были поляками, третий – словацким евреем, хорошо знакомым девушкам из Братиславы. Он был небольшого роста, с бледно-голубыми глазами, обладал хорошо подвешенным языком и смекалкой. Людвиг Айзенберг[142] (32407), 26-летний уроженец небольшого местечка Кромпачи, где жили девятнадцать еврейских семей.
Татуировщики разложили на столе свои инструменты – банку с чернилами и доску, из которой торчали две иглы. Как только они были готовы, Aufseherinnen приказали девушкам подойти ближе.
«Нужны две иглы, чтобы наколоть точки и создать рисунок. В противном случае точки получатся слишком мелкими, и татуировка со временем исчезнет», – объясняет Людвиг Айзенберг, имитируя жест телеграфиста.
Еврейки потрясены. Татуировки – это вульгарно и низкопробно, к тому же они запрещены Талмудом, Библией[143] и родителями. Татуировки носили только головорезы и уголовники. «Мы превратились в скотину», – рыдают девушки.
Некоторые вспоминают древнееврейскую нумерологию и складывают цифры своего номера. Те, кто получает число 18, что означает Haï, «жизнь» на иврите, цепляются за надежду обрести свободу. Остальные страдают и отдаются во власть неизбежного. Женщины передают татуировщикам карточку, которую получили по прибытии, и укладывают левое предплечье на стол.
«Я умоляла его сделать мне маленькую татуировку, – рассказывает Ципи. – Я хотела, чтобы она была незаметной». А Фрэнсис Манджел Тэк признается: «Я попросила его сделать мне татуировку как можно выше, почти под мышкой». Людвиг сговорчив. Те, кого он татуировал, носят крошечные номера.
Когда 17-летняя Гизела Фурман (4562), родившаяся в словацком городке Вранов-над-Топлёу, которая «находилась под защитой Lagerälteste, потому что чистила сапоги», положила руку на стол, Людвиг поднял глаза и просиял. Это была взаимная любовь с первого взгляда. В заключении Людвиг поддерживал девушку, давал ей хлеб и подкупил эсэсовцев, чтобы Гизела могла войти в регистрационную команду.
Затем татуировщиков отправили в Освенцим – клеймить секретарш, живущих в подвалах Stabsgebäude. Лилли Зонненфельд рассказывает: «Когда нам наносили татуировки, Дженни Шпритцер горько рыдала. Я попросила ее перестать. Мы не хотели доставлять им радость видеть наши слезы. Дженни Шпритцер ответила: “Но как я смогу снова надеть вечернее платье?”»
Напряжение между Лангефельд и Гессом нарастало. Навязав ей Schutz Мюллера, Гесс решил продублировать должность Aufseherinnen тремя грозными эсэсовцами: еще один удар по престижу Лангефельд, которая не хотела эсэсовцев в «своем» лагере.
Первым был Unterscharführer Ганс Руйтерс, 34 лет, уроженец Лотарингии. Вторым – Rapportführer Антон Таубе, угрюмый уроженец Вены, страдающий язвой желудка. Высокий, худой, с руками-колотушками, он следит за женщинами, постоянно избивая их. Узницы боятся его, как дьявола. Третий – Oberscharführer Фредерик Штевиц, слесарь по профессии, злобный и жестокий офицер СС, переведенный в Освенцим в октябре 1940 года.
Регистрация заключеных оказалась в руках Oberscharführer СС Юзефа Хустека[144], 45-летнего уроженца Оттендорфе, Чехословакия. Ноги колесом, выдающаяся челюсть, плохо замаскированная рыжей бородой, бегающие глазки. Некультурный и грубый, он внушал секретаршам такую ненависть, что они прозвали его «Франкенштейн» и Chłystek – «хлыст» по-польски. Как и его отец, он работал на прядильной фабрике, в 1915 году был призван в пехоту, а в 1938-м вступил в СС. Два года спустя он стал часовым в Освенциме, где его заметил Грабнер, который в 1942 году принял Хустека в Politische Abteilung. Хустек сменил фамилию на Эрбер – более немецкую – и стал заведующим отделом регистрации заключенных в женском лагере, когда Штарк решил вернуться к учебе[145].
Хустек-Эрбер собрал команду эсэсовцев для надзора за женщинами-заключенными, работающими на конторской службе: 34-летний Йозеф Хофер, бывший сержант[146], Бруно Альбрехт, Volkdeutsch, и румын Владимир Билан, 38 лет, бывший машинист поезда. Все эти мужчины изводят женщин и участвуют в селекции на пандусе.
Маргита Швальбова сообщает, что Штеффи Кунке занимала в Биркенау должность Rapportschreiberin, но не уточняет дату ее назначения. Произошло ли это еще в основном лагере – в Освенциме? Или когда женщин перевели в Биркенау? Как правая рука Rapportführerin, Штеффи должна была организовывать административную работу кадровой службы, дважды в день проводить сверку количества узниц в лагере, обновлять списки находящихся в заключении и вновь прибывших, вести подсчет умерших и больных, поддерживать постоянный контакт с начальницей лагеря, служащими бюро труда и блоковыми, не забывая о главной капо и ее помощнице, отвечающими за труд женщин. Этим заключенным было известно больше, чем СС: где работают узницы, живы они или мертвы. Помимо этого, в штабном отделении были еще заведующие кухней, больницей и складом одежды. Все эти женщины проживают и ночуют вместе.
Такие должности эсэсовцы отдавали самым безжалостным заключенным, но Штеффи Кунке собиралась найти способ спасти евреек. Она начала с того, что распределила самых уязвимых узниц в команды легкого труда. Затем, в соответствии со своей идеологией коммунистки-активистки, она решила перейти на более высокий уровень – дезорганизацию.
Штеффи без труда убедила коммунисток своего отдела заняться саботажем. Они путали, рвали, комкали карточки. Ничего опаснее быть не могло. Но Штеффи была уверена, что эсэсовцы никогда не осмелятся отправить немок в газовую камеру; в худшем случае, повторяла она, мы окажемся в команде наказанных или в камере 11-го блока.
Виновницы «бюрократического мошенничества» обедали, когда Aufseherinnen получили срочный вызов в кабинет Мюллера. Коммунистки обменялись короткими взглядами, когда вернулись их надзиратели, удрученные и молчаливые, выслушавшие яростные крики Schutz, который жаловался на хаос.
Маргита Швальбова взволнованно говорит: «Штеффи старалась помочь евреям как могла».
Одним жарким утром Мария Мауль, блоковая поселения секретарей, после переклички прибыла в Биркенау. Эсэсовец Кристан поручил ей доставить в Освенцим узницу, которую рекомендовали его секретарши. Мария не знает ее номера, все, что ей известно, – имя и фамилия: Регина Лебенсфельд.
Капо отправляет Марию к еврейке-блоковой, которая громко зовет: «Регина Лебенсфельд! Регина Лебенсфельд, Регина Лебенсфельд!» Но Регины нигде нет. Мария Мауль начинает нервничать. Эсэсовец Штевиц ждет ее у входа в лагерь, и она знает его характер. «Найдите мне секретаршу или нескольких. Иначе вы дорого заплатите за это!» Ее нервозность передается блоковой, которая кричит: «Девушки, послушайте меня! Если вы говорите по-немецки, если вы машинистки… Подходите сюда!» Регина Хайновиц (2061), 22 года, назначенная в команду прачечной, поднимает руку, распухшую от мыла и воды. До войны она работала бухгалтером на бумажной фабрике «Текла» в Братиславе. «У меня то же имя, что и у девушки, которую искали! Это уже было хорошим аргументом». И Мария Мауль была рада! На всякий случай она захватила с собой еще четверых.
У Регины хорошо подвешен язык. Она знает, как изобразить и пробудить призраков, потерявших свои жизни и имена в лагере уничтожения. «Мы все пятеро были из Братиславы: Ида Унгар, 40-летняя воспитательница детского сада; Ирен Ловингер, некрасивая, но очень умная; Аранка Поток, потрясающе красивая, которую эсэсовцы прозвали Schön, красавица. Никто не знает, что сталось с ней после войны, говорят, работала моделью в США. Наконец, Клари Вайс, 14 лет, дочь выдающегося врача из Братиславы, единственная выжившая в семье, подвергшейся селекции на пандусе».
Команда секретарей удочерила Клари Вайс, стройную, белокурую и голубоглазую. То, что она была слишком юна, расстроило польского заключенного Романа Таула, который при любой возможности угощал ее хлебом и признался, что хотел предложить ей бежать вместе с ним. Все пятеро приняты на работу: четыре женщины присоединяются к команде регистрации актов гражданского состояния, а в задачи Клари, взятой на место уборщицы, входит поддерживать чистоту в помещениях.
Когда 27-летняя Регина Лебенсфельд (10626) – та самая, которую не смогли найти, вернулась из туалета, подруги передали ей, что она упустила свой шанс. Молодая женщина разрыдалась. Она родилась в словацком городе Бучаны, в семье, где было десять детей, окончила коммерческое училище и стала секретарем крупного юридического бюро. С июня она работала в одной из внешних команд. Регина в конце концов присоединится к команде секретарей вместе с восемью другими женщинами – это произойдет 21 сентября. Ее подруги повторяли ее имя Кристану каждый раз, когда эсэсовцам нужно было набрать новых секретарей.
«Девизом было – молчать. Ты должна была подчиняться или погибнуть. Моей первой рабочей задачей была сортировка досье на умерших в Kommandantur. Там я и узнала, что Эдвард, мой любимый муж, умер в августе, предположительно от болезни. Я разрыдалась. И больше никогда в жизни не плакала».
Эти девять женщин, среди которых была участница Сопротивления Дуня Уриссон, месяцами ходили на работу из Освенцима в Биркенау, и им не удалось добиться разрешения ночевать в Stabsgebäude, так как там было слишком тесно.
Полька Ханка Шиллер, 24-летняя студентка юридического факультета, была заключена в тюрьму Монтелупич за участие в Сопротивлении. Ханка признается, что присоединилась к движению из любви к своему избраннику, который позабыл ее и женился на другой, пока она истекала кровью и потом в Биркенау. Темноволосая, стройная, солнечная, Ханка думала, что вскоре сможет выбраться из тюрьмы Монтелупич. Так и произошло: 17 августа 1942 года ее увезли в Освенцим в тюремной машине вместе с 66 другими женщинами – две из которых были еврейками. Пройдя все формальности регистрации, но без нанесения татуировки, Ханка Шиллер (17524) с подругами были направлены в блок для полек, где Läuferin прошептала им непонятные слова: «Будьте осторожны, здесь есть газ!» Когда они спросили, что она имеет в виду, Läuferin произнесла еще более загадочное: «Мы все окажемся в дымоходе».
На следующий день Ханка с подругами были определены в команду «Картофелечистка» [Schelkueche]. Эта команда, встающая раньше других, не участвовала в перекличке. Картофельный склад и кухня были окружены проволочным забором, и нужно было пройти через ворота, охраняемые обладателем черного треугольника. Одна из девушек прошептала Ханке: «Капо на кухне разрешают нам выпить стакан воды, а то и два в течение дня». Еврейки не получают ничего, ни капли. Если ты умная, сможешь спрятать в одежду несколько картофелин.
Женщины сидят перед пирамидой из полусгнивших клубней и ведром, которое нужно заполнить. Через два часа руки немеют. В лагере находятся тысячи заключенных, и им нужен картофель. Ханка объясняет: «В этом блоке с гниющими овощами воздух был непригоден для дыхания, и мы задыхались. Каждая из нас должна была наполнить картофелем десять больших ведер, затем вынести отходы на улицу и высыпать их в тележку». Ослабевшие женщины спотыкаются, когда несут огромные горшки с кожурой. Тех, кто падает, оскорбляют. Все пытаются украсть картошку, но капо следят за ними. Если их ловит Aufseherin, на девушек составляется Meldung, рапорт, за который полагаются десять ударов дубинкой.
В сумерках женщины наконец покидают склад. Ханка Шиллер обнаруживает толпу мучимых жаждой женщин, притаившихся за забором. Польки смогли утолить жажду, но им не разрешают вынести ни одного стакана воды. Они минуют эту толпу и идут быстрее, опустив глаза, преследуемые скелетами с кровоточащими губами, всхлипывающими «Wasser, Wasser, Wasser».
Чтобы воспретить ночные блуждания узниц, эсэсовцы назначали женщин-охранниц. В их обязанности входило хлестать всех тех, кто хотел выйти из блока, чтобы испражниться у стены, и тех, кто имел смелость набрать воды из корыта. Началась торговля: миска воды за кусок хлеба. Однако ночь длинна. И все очень устали. Как только охранницы засыпают, «тени» поднимаются на ноги, спрыгивают с нар и идут к воротам: девушки готовы на все, лишь бы добежать до воды, несмотря на то, что в них стреляют часовые, стоящие на сторожевых башнях, которым каждую ночь удается подстрелить несколько человек.
Ливия Меллер (4559), 16-летняя уроженка Вранова-над-Топлёу, блондинка со светлыми глазами, тонкая, как тростинка, была арестована вместе со старшей сестрой Циби (4560). Ливия каждую ночь бросает вызов смерти ради чашки воды. Стараясь держаться у стены, она идет к сточной канаве, которую называет «бассейном». Притаившись в темноте, Ливия ждет, пока капо, зеленый треугольник, вооруженная дубинкой, не уснет. Затем, быстрая, как ласка, она бежит, а за ней следуют другие. Каждый вечер Ливия приносит миску с драгоценной жидкостью, называемой на лагерном жаргоне «умывальник». Эту миску с водой продают узницам, дрожащим от жажды, за кусок хлеба. Лица этих женщин так распухли от отеков, что глаз почти не видно.
В лагере появились два новых вида больных: девушки, превратившиеся в скелеты из-за голода – «мусульманки», и распухшие от жажды, которые больше не могут дышать.
Однажды вечером Ливия Меллер обнаруживает, что кто-то украл ее одеяло. «Того, кто потерял одеяло, избивают! Того, кто потерял миску, избивают! Тех, кто испачкался, наказывают!» – говорит Аранка Фельдбранд (1190), которая пытается выжить в лагере вместе с двумя сестрами.
Ливия и Циби Меллер больше не в состоянии терпеть побои! Они решают пойти и вместе умереть на электрическом ограждении. Девушек спасает словачка Бланка Прессбургер, которая обнимает их: «Погодите убивать себя, девочки, дождитесь меня. Я скоро». Бланка появляется с двумя одеялами. Ливия будет мучиться вопросом: кто из женщин из-за нее и из-за Циби остался без одеял? Но чтобы выжить, нужно заглушить угрызения совести, подавить их глубоко внутри себя.
Палящий зной, обрушившийся на регион, продлится до середины сентября. Подтверждение этому можно найти в дневнике врача и преподавателя анатомии, 59-летнего Unterscharführer СС Иоганна Пауля Кремера, уроженца Штельберга.
Кремер вступил в СС в 1934 году. 29 августа 1942-го он получил приказ отправиться в Освенцим, чтобы заменить заболевшего доктора Китта, и спустя два дня прибыл к месту назначения. Обустраиваясь на новом месте, он получил приглашение в гостиничный номер от главного врача лагеря. Тот сообщил Кремеру, что в лагере объявлен карантин из-за тифа и малярии, и напомнил, что все относящееся к Освенциму следует держать в абсолютной тайне. Иоганн Кремер кивает в знак согласия, но решает продолжать вести свой дневник в уверенности, что никто и никогда в него не заглянет. Он просто зашифрует некоторые слова, и все.
Во время ареста Кремера англичанами в августе 1945 года его дневник был изъят и использован в качестве доказательства на проходивших тогда судебных процессах. Кремер, исследовавший разрушительные последствия недоедания, присвоил номера всем узникам, за которыми наблюдал, и даже записал лагерный номер еврея, чью селезенку и печень изъял, как только тот испустил дух.
На следующий день, 1 сентября, Кремер записал: «Температура, как в тропиках, – тридцать восемь градусов в тени, пыль и бесчисленные мухи! Вода заражена, но мы пьем воду (Mattoni[147]), которую раздают бесплатно».
2 сентября в 3 часа ночи Кремер стал свидетелем Sonderaktion – отравления газом пассажиров, отобранных на пандусе. Он записал: «По сравнению с этим дантовский “Ад” кажется мне почти комедией. Недаром Освенцим называют лагерем уничтожения! 5-го числа «<…> еще одна Sonderaktion в FKL [Frauen Konzentrationlager – женский концлагерь], на этот раз “мусульманок”. Ужас из ужасов! Haupsturmführer Тило прав, когда говорит, что мы здесь находимся в anus Mundi[148]».
Две выжившие, Берта Фальк и Маргита Швальбова, рассказывают, как проходили эти операции. До этого момента в женском лагере селекции проходили относительно спокойно. В тот день отряд эсэсовцев и врачей направился в больничный корпус. За ними ехали грузовики.
По прибытии в лагерь Берта Фальк благодаря Тамаре Иссерлис получила место помощницы медсестры. На Краковском процессе она свидетельствовала: «В больнице находилось шестьсот женщин, большинство из которых умирали. Нам приказали отобрать пятьдесят пациенток и вывести их из больницы. Медсестры отказались, и через час всем нам приказали явиться на перекличку. Мы насторожились, потому что это было необычно для больницы»[149].
Медсестры отказались производить отбор пациенток, но они не могут освободить их от переклички, которая входит в лагерную рутину. Поэтому все, кто посильнее, поддерживая слабых, пошатываясь, встают со своих коек.
Берта продолжает объяснять, что медсестры должны были выстраивать больных в шеренги по десять человек перед блоком, но они позаботились о том, чтобы спрятать выздоравливающих. «Все это было напрасно, потому что Аумайер в сопровождении свиты эсэсовцев, мужчин и женщин, осмотрел наш блок, чтобы узнать реальное число пациентов. Тех, кто спрятался, погрузили на грузовики, припаркованные на Lagerstrasse. По мере того, как этот процесс затягивался и приближалось время ужина, – продолжает Берта, – эсэсовцы колотили медсестер дубинками. Мертвых узниц бросали в грузовики вместе с больными и здоровыми. Все это длилось три часа. <…> В блоке осталось всего около десяти женщин из медицинского персонала. Начиная с этого дня, селекции стали проходить каждую неделю».
День Иоганна Пауля Кремера еще далеко не закончен. Он набирается сил после сытного обеда в столовой Освенцима, чтобы направиться к пандусу на селекцию пассажиров нового поезда. «Вечером, около 8 часов, пришел еще один поезд из Нидерландов. Мужчины спорят о том, кто будет участвовать в этих акциях, из-за спецпайка, который за них полагается и в который входит немного шнапса, пять сигарет и 100 граммов сосисок с хлебом».
7 сентября Кремер записал в своем дневнике: «Погода дождливая и прохладная». Обезумевшие от жажды узницы выбегают из бараков, вытягивают руки, открывают рты, чтобы отведать воды, льющейся с неба. Женщин сотни, тысячи, их платья промокли, их ноги увязли в грязи во время этого грозового танца.
Первый дождь прекращается. И энтузиазм сменяется унынием. Приходится ждать новой грозы, чтобы умыться и напиться. Ирка Анис вспоминает: «Когда вечером возвращались женщины-заключенные, приписанные к внешним командам, они бросались в лужи и боролись за каждую каплю этой грязной, зараженной воды». Анис добавляет: «Неудивительно, что в женском лагере вспыхнула эпидемия марсельской лихорадки».
Многие из заболевших скончались. Они умерли не от голода, не от жажды. И даже не от истощения. Они умерли от лихорадки. К тому времени, как их на одеяле доносят до больницы, уже слишком поздно. Они угасают буквально за ночь. Врач Эдита Бокова сначала подозревает эпидемию малярии. Но уже через несколько дней начинается массовая гибель узников.
«Проверка документов скончавшихся показывает, что первыми заболели работницы бельевых складов. Речь шла о тифе», – говорит Маргита Швальбова. Эти женщины заразились от вшей и крыс, которыми кишели горы одежды, отнятой у депортированных». Эдита Бокова не хотела бить тревогу. Она знала, что любые решения вопросов у эсэсовцев всегда сводятся к газовой камере. В июне в Освенциме таким способом «очистили» мужскую больницу, убив пациентов.
Эпидемия набирала обороты. «Каждый день заражались сотни женщин. Наши подруги мерли как мухи», – рассказывает Швальбова.
Узнав, наконец, о происходящем, Лангефельд вызывает врачей-заключенных Освенцима. Они также пребывают в нерешительности: знают, что эсэсовцы не проявят милосердия. Наконец они шепчут: «Это тиф. И эпидемия только началась».
Женскую медицинскую бригаду вызывают в штаб-квартиру СС. Прислонившись к стене и сложив руки, там бесстрастно сидит новый главный врач лагеря – эсэсовец Эдуард Виртс.
Лангефельд постановила: больные тифом должны быть направлены к врачам СС, которые будут принимать решение в каждом конкретном случае. Лекарств от этой болезни не существовало. Но даже если бы таковое и было, о том, чтобы предлагать его еврейкам и полькам, не могло идти и речи.
Врачи и медсестры держат совет. СС будет бороться с эпидемией, уничтожая больных. Медики решают сообщать в СС только о тех женщинах, которые умирают, так как их уже ничто не может спасти, а про остальных писать, что у них лихорадка.
Медсестра Эна Вайс, чье влияние на СС продолжает расти, была одной из тех женщин, которые нашли нужный «тон», чтобы обмануть эсэсовцев, – тон, который всегда был легким, почти игривым и не выдавал ни ее страха, ни ее страданий[150].
Приказ СС облетает лагерь: больные должны явиться в лазарет. Тогда, в порыве любви, узницы поднимают своих лихорадящих подруг из коек и поддерживают их во время переклички. Ослепшие, оглохшие, в бреду, больные не в состоянии сделать и шага. Но система передвижения в шеренге по пять спасет десятки жизней[151]. Больных помещали в середину ряда, их несли, иногда почти 3 км. Их прятали на строительных площадках, под горой одежды в «Канаде», в задней части блока для уборщиц, сажали на стул и вручали им карандаш, если они работали в секретариате, или всовывали в руку нож, если они работали на чистке картошки. Из теплиц Райско воруют лимоны и продают втридорога, за огромные пайки хлеба, потому что женщины убеждены, что капля лимона на языке или на губах может вылечить тиф. Магда Хеллингер делится: «Маленькая Розинка осталась без хлеба, чтобы купить мне помидор».
Женщины умирают, и лагерь захлестывает эпидемия. «Людям из Sonderkommando[152] было приказано прибыть в лагерь, чтобы собрать трупы в грузовик», – рассказывает Этта Циммершпиц.
«Откуда она знала этих людей?» – спрашивают журналисты, которые записывают ее показания. «Знала, потому что они были словаками. И я могу сказать, что большинство мужчин в этой Sonderkommando были из Попрада, моего родного города».
Однажды утром Антон Таубе объявляет, что ищет добровольцев для сбора трупов, разложившихся от жары. Таубе утверждает, что предлагает хорошие условия. Женщины хранят молчание. Когда раздается свисток разойтись, несколько словачек начинают спорить.
Сильвия (Силька) Вахтер, 19 лет, и ее сестра Сара, 18 лет, родились в городе Жиралтовце в семье с шестью детьми. Они прибыли в лагерь со вторым словацким конвоем. Саре удалось выпрыгнуть из поезда, Силька последовала за ней. Светловолосые и голубоглазые сестры думали, что смогут затеряться. Их нашли, заперли в тюрьме города Бардейова и отправили в Освенцим за три недели до закрытия женского отделения в мужском лагере. Они были назначены в команду по осушению болотных земель. Искусанная водяными крысами, зябнущая в своем мокром платье, Сара погрузилась в молчание. Она, сбежавшая из поезда, теперь пыталась броситься на электрический забор, и потребовалась вся любовь Сильки, чтобы остановить ее.
Пока Таубе обещает избавить переносчиков трупов от двух ежедневных перекличек, выдавать им дополнительный паек, привилегию получать в Revier маленькую таблетку аспирина и, прежде всего, освобождение от селекции, сестры решают вызваться на эту работу вместе со своими подругами-словачками. Таубе выдает им носилки, перчатки, повозки и собирает их в блоке № 27.
Для этой работы требовались сильные ноги, чтобы передвигаться по лагерю, и крепкое сердце, чтобы подбирать трупы, бросать на носилки и нести в здание морга. Команду возглавила пожилая женщина, Frau Нини Поллак, которая сумела выжить в самых суровых командах. Сидя в ангаре, известном как «морг», Frau Поллак принимала трупы, которые приносили с территории четырнадцать девушек, работавших в парах. Их можно было узнать по красным нарукавным повязкам с белыми точками, без которых они бы оказались в газовой камере, – участь женщин, которые избегали работы, оставаясь в лагере.
Все они знали, что их поджидала смерть. Всех их терзали мрачные видения. Эти женщины жили согласно девизу: «Сегодня ты, завтра я».
В лагере продолжает свирепствовать тиф. 20 сентября эсэсовцы «отметили» Йом-кипур[153], отправив сотни больных евреек в газовую камеру. Стратегия медицинского персонала поддедывать диагнозы и прятать выздоравливающих не принесла результатов. Врачи СС собрали карточки и составили две стопки: одна – оставить в живых, другая – отправить на смерть. Переносчицу трупов Рейчел Фаркас всю жизнь будут преследовать крики женщин на грузовиках: «Они убивают нас в Йом-кипур!». Больничные блоки были очищены, эсэсовцы решили опустошить жилые бараки, чтобы разместить в них женщин из новых конвоев. Но они столкнулись с проблемой. Когда газовые камеры были переполнены, истощенных женщин, отобранных в лагере, туда не принимали; пока они были почти пусты, эти женщины должны были ждать, когда они наполнятся.
Гесс, Аумайер и Грабнер вызвали каменщиков и поручили им возвести стену вокруг блока № 25. Женщины, непригодные к работе, ожидают прибытия грузовиков. Селекция производится незамедлительно.
Под крики «Achtung! Sortierung!» блоковые выстраивают своих узниц в ряд по пять человек. Узницы обнажены, куртки в одной руке, штаны в другой. Жестом руки и кивком головы эсэсовские врачи указывали на тощих, с распухшими ногами, одутловатыми лицами и телами, покрытыми гнойниками, фурункулами и укусами вшей женщин. Записав их номера, узниц, несмотря на крики, отправляли в 25-й блок, который уже был введен в эксплуатацию. «Слабым и больным не разрешалось жить в Биркенау», – утверждает Ванда Мароссаньи.
Заключенные в блок № 25 узницы иногда кричали целую неделю, голые, без хлеба и воды.
Почему эсэсовцы заставляли этих женщин терпеть муки, прежде чем убить их? Только секретарши Politische Abteilung имели ключ к разгадке зверской системы, разработанной Гессом и Грабнером. Эта система делилась на несколько этапов: блоковые записывали на листках бумаги регистрационные номера девушек, отправленных в блок № 25. Эти бумаги передавались Rapportschreiberin Штеффи Кунке и попадали на стол секретарше из бюро трудовых ресурсов. Там печатали список номеров – без имен, затем одна из Läuferinen передавала его в Освенцим. Список доставлялся Грабнеру, который должен был заверить его своей подписью. Теперь наступает очередь секретарей из отдела регистрации. «Наша работа в Politische Abteilung заключалась в том, чтобы достать досье на этих людей», – говорит Рене Веселы.
Грабнер требовал сообщить, на кого из этих женщин имеется «досье гестапо». Потому что те, у кого было криминальное прошлое – воры, убийцы, вне зависимости от того, евреи они или нет, – не подвергались умерщвлению в газовых камерах. Если их отправляли в 25-й блок, Антон Таубе забирал их оттуда. Эсэсовцы даровали им право на выздоровление в больнице, а затем назначали на должность капо.
Лагерные номера тех, на кого у гестапо было досье, удалялись из списка, и составлялся новый. Список передавался Грабнеру, который подписывал его и отправлял обратно в бюро трудовых ресурсов женского лагеря. После этого Рене Веселы могла помечать угол карточки крестиком или буквой SB.
Пока список не подписан, женщины остаются в 25-м блоке, между жизнью и смертью. Благодаря этой системе Грабнер каждый день знал точное количество заключенных в лагере[154]. На следующий день он приказывал отправить за этими несчастными грузовики.
Положение женщин, помещенных в блок № 25, было душераздирающим. Там не было кроватей, на которых они могли бы спать. Ведра стояли, но как их найти в темноте? Сначала узницы стоят, отказываясь ложиться на пол, покрытый испражнениями. Но очень быстро у женщин происходило помешательство. «Блоковой в 25-м была девушка лет 18, в высоких черных сапогах, которая бегала по своему живому кладбищу, смеясь каждый раз, когда подъезжал грузовик. Из-за чего эта молодая девушка вела себя как ненормальная?» – спрашивает Ирка Анис.
В сотнях свидетельств очевидцев упоминается блоковая Силька, депортированная в возрасте 16 лет из Кежмарока с третьим словацким конвоем. Спутницы описывают ее как «Персефону» из Биркенау. Однако все они отказываются называть ее фамилию. «Когда ее мать отобрали для газовой камеры, Силька целовала сапоги Таубе, умоляя сохранить той жизнь. Таубе отправил мать на смерть, а Сильку повысил в должности, назначив блоковой 25-го блока», – вспоминает Вера Фишер. «После войны Сильку ждала жестокая расплата, – утверждает Магда Хеллингер. – Русские приговорили ее к 10 годам сибирской каторги». Эти слова подразумевали: она за все заплатила и имеет право на прощение.
Ванда Мароссаньи осуждает извращенность эсэсовцев: «Было большим невезением, что блоком смерти управляла еврейка». Благодаря своей должности в бюро трудовых ресурсов Ванда знала имена и номера женщин-заключенных, которым удалось получить «должности». Но она тоже отказалась доносить на Сильку ради ее потомков. «Я забыла ее фамилию. И я должна сказать, что она не убивала женщин, не била их, не делала им ничего плохого. Она была просто узницей, у которой не было сил отказаться от отвратительной должности, на которую ее поставили».
Когда грузовики въезжали в лагерь, эсэсовцы устанавливали перед задней дверью каждого из них деревянную лавку. Затем перед дверью блока № 25 эсэсовцы выстраивались в два ряда. Женщин выгоняли дубинками, требуя вытянуть руки, чтобы секретарь из заключенных, присланный из Kommandantur, мог записать их номер и поставить галочку в свой список. Когда блок пустел, секретарь склонялся над трупами, чтобы переписать их номера. Грузовики отъезжают. Карточки женщин вынимают из картотеки больницы и передают работницам Гертруды Фринке.
Ирка Анис вспоминает: «Мы должны были указать время и дату смерти каждого заключенного в лагере. Руководство разрешало только одну смерть каждые две минуты. После вечерней переклички, в 19:02, голландский еврейский заключенный X умер от пневмонии. В 19:04 польский еврейский заключенный Y скончался от туберкулеза на Lagerstrasse. Карточку требовалось заполнять тщательно, даже если информация в ней не была правдивой, поскольку причиной смерти всегда было отравление в газовой камере. Гертруда Фринке изводила нас: “У нас сегодня четыреста пятьдесят известий о смерти. Вы должны обработать их к пяти часам утра. Тот, кто неправильно напишет имя или ошибется в цифрах, может собираться в блок № 25”». Это предупреждение услышали все.
Утром врач СС тратит несколько минут на то, чтобы подписать эти свидетельства о смерти, которые доставляются на первый этаж Kommandantur. Там Рене Веселы выполнит предпоследнюю процедуру процесса: поставит штамп SB на карточки узниц, хранящиеся в больших ящиках Регистра, и впишет дату «официальной» смерти. Свидетельство о смерти и личное дело узницы отправляют в бюро записи актов гражданского состояния, где начинается заключительный этап административного цикла: оформление письма с соболезнованиями семье[155].
Когда блок № 25 переполнился, эсэсовцы изменили тактику. Блоковые продолжали фиксировать номера узниц, выбранных врачами. Но некоторых женщин в 25-й блок не отправляли. Поверив, что эсэсовцы совершили ошибку, те, кто уже считал себя обреченными, с облегчением вернулись на свои койки. Но бюрократический процесс неумолимо продолжался. «Целая группа женщин, сотни, иногда в добром здравии, считались мертвыми, хотя они все еще были живы и дышали. И они не знали, что на следующий день их убьют», – объясняет Ципи. После подписания списка Антон Таубе поручает блоковым извлечь номера тех, кто готовился отправиться в свои команды.
Погода изменилась. Буря сменяет бурю. Биркенау был построен на болотах, и вода проливных дождей, которые обрушивались на лагерь, не впитывалась в почву. Дороги развезло. Столь долгожданные во время летней жары осадки стали бичом для женщин, выстраивавшихся в ряды в темноте, на рассвете и на закате. Узницы, несущие тяжелые бочки с продуктами, с трудом тащатся по Lagerstrasse, которая превратилась в сплошную грязь. Отягощенные своей обжигающей ношей, они едва поднимают из грязи ноги в деревянных башмаках. Магда Хеллингер вспоминает: «Рвы заполнились водой. Когда девушки возвращались с супом, они не видели ям. Они падали, но были слишком слабы, чтобы выбраться: кричали, барахтались». «Я видела голландок, таких хрупких, застрявших в грязи и не способных пошевелить ногой. Эти женщины мерли как мухи», – вздыхает Маргарет Беккер (1955), 20 лет, уроженка города Гуменне[156].
Даже ночью узницам нет покоя. Дождь просачивается в бараки через трещины в крыше. Нары, расположенные на уровне земли, затоплены водой. Тогда женщины находят решение. Тося Пентковска говорит: «Мы попросили девушек из отряда по сносу зданий каждый вечер приносить кирпич, чтобы закрыть грязную землю и защитить своих подруг по несчастью, лежащих на самых нижних койках».
15 сентября 1942 года прибывает конвой из бельгийского Мехелена. Под проливным дождем на пандусе, в лучах прожекторов и под крики эсэсовцев, проводится селекция. Женщины, отобранные врачами, отправляются в лагерь. Изможденные, рядами по пять человек, они шагают по щиколотку в грязи.
После того как они преодолевают под ливнем восемьсот метров, их запирают на ночь в сарае с разбитыми окнами, где из мебели имеется лишь большой стол и несколько табуретов.
На рассвете, после переклички, врывается Ципи со своими этикетками и печатным станком, и видит девушку с великолепными глазами и лицом, обрамленным черной гривой, которая возвышается на столе и призывает своих подруг к восстанию. «Я бросилась к ней и приказала немедленно спуститься со стола. Я крикнула: “Ты понимаешь, где ты? Ты в Освенциме!”» Гнев Ципи делает свое дело. Девушка подчиняется и спрыгивает на пол. Давно пора было это сделать. На склад стекаются эсэсовцы, за которыми на расстоянии трех метров следуют заключенные, отвечающие за регистрацию.
Начинается процедура регистрации: девушкам приказывают раздеться, загоняют в душ, обривают, наносят татуировки.
Решив наброситься на бунтарку при первых попытках протеста, Ципи не сводит с нее глаз. Она знает, что эсэсовцы не станут тратить время на то, чтобы выяснить, кто из них покорный, а кто – мятежник. Все женщины, избежавшие селекции на рампе, будут безжалостно отправлены в газовую камеру.
Ципи берет бланк, который девушка закончила заполнять. Ее зовут Мала Циметбаум (19880), она владеет немецким, польским, фламандским, французским и английским. «Я сказала себе, что она еще наделает дел. И я не ошиблась!» – сообщает Ципи в своих показаниях.
Малу Циметбаум поселяют в еврейский барак. При виде мертвенных лиц жительниц барака – бледных, с болезненными глазами – ее бунтарские настроения усиливаются. Она не может сидеть сложа руки. Не может не действовать. Всего за несколько дней Мала побывала везде и со всеми. Она переводит на немецкий язык слова узницы, которая говорит только по-французски или по-польски, поддерживает больную, которая спотыкается, делится хлебом с той, у которой его украли. Помогать людям – в ее натуре. Она делает это не для того, чтобы получить деньги или работу, а потому что убеждена: солидарность – единственный способ пережить лагерь и действия эсэсовцев.
Блоковая рассказывает Ципи: «Я только что порекомендовала в управление СС девушку, которая говорит на нескольких языках. Эсэсовцы наняли ее переводчицей». Судя по описанию, девушка красива, располагает к себе, и зовут ее Мала. Ципи понимает, что это и есть та бунтарка. «Ну и хорошо!» – бормочет Ципи, уходя. Затем она замечает, что Мала уверенным голосом и ловко переводит ответы, которые дают узницы, допрашиваемые эсэсовцами, что она умеет улавливать существенные детали, которые могли бы спасти девушку от порки или перевода в команду наказаний. Мала с мягкостью обращается со своими подругами. Она подбадривает каждую или дает совет, призывая помыться, надеть обувь и позаботиться о себе.
Имя «бельгийка Мала» распространяется по всему лагерю. Сотни женщин шепчут один и тот же совет: «Сходите к Мале. Она может тебе помочь. Она даст тебе хлеба». «Мы полюбили ее! – подводит итог одна женщина. – Она была с нами, она разделяла нашу боль!» – вторят ей десятки полек и евреек. Очень быстро женщины поняли, что и сами эсэсовцы уважали Малу.
Кто же была эта девушка, которая вошла в историю как одна из главных еврейских героинь Биркенау? Мала родилась 26 января 1918 года в Бжешко, местечке на юге Польши. Она была младшей из пятерых детей. Ее отец, бродячий торговец, решил уехать из страны, чтобы обеспечить будущее для своей семьи. Он остановился в Германии, а затем продолжил путь в Антверпен, где к нему присоединилась семья.
Мале было 10 лет, когда она переехала в Бельгию. Она обладала способностью к языкам. Дома ее родители говорят по-польски, ученики в школе – на фламандском и французском. Немецкий и английский она выучила в процессе обучения.
Отец Малы ослеп. Чтобы помочь семье, девушка бросила учебу и работала в крупном доме моды, затем в алмазной компании в качестве секретаря. Она также была активисткой бельгийского отделения молодежного сионистского движения «Ха-шомер ха-цаир». Новости, пришедшие из Германии о приходе Гитлера к власти, заставили ее понять, что у евреев должна быть своя собственная страна. Но из-за войны она не успела перебраться в Палестину.
В Бельгию вторглись нацисты, и евреи оказались в ловушке. Чтобы найти убежище для своих родителей, Мала Циметбаум отправилась в Брюссель. По возвращении ее арестовали на антверпенском вокзале, через пять дней перевезли в лагерь Мехелен и депортировали в Освенцим.
Искреннюю преданность своему народу и Земле обетованной она продемонстрировала сразу же по прибытии в лагерь.
Газ. Газ. Газ.
Женщины живут, преследуемые этим страхом. В тревоге они встают по утрам и идут на работу, изматываемые беспокойством. Они дрожат за свою жизнь и за жизнь тех, кого любят, – сестры, подруги, родственницы.
Чтобы избежать селекции, наиболее трудоспособные решают действовать. Те, кому посчастливилось достать шарф или носовой платок на складе СС или на черном рынке, используют его, чтобы прикрыть свою бритую голову. Головной убор становится одним из способов избежать газовой камеры. Завязывая платки узлами и перекручивая, перекрещивая концы, женщины пытаются себя украсить. На лицо мажут маргарин вместо крема, чтобы напитать обгоревшую на солнце кожу; мелкой кирпичной пылью и свекольным соком подрумянивают бледные щеки. Чтобы выжить, женщины должны обмануть своих палачей.
Все узницы знают, что в конце рабочего дня они могут недосчитаться близкого человека. Потому что сестра, родная или двоюродная, подруга, с которой они сидели в одной камере, в одном центре для интернированных, или ехали в одном вагоне поезда, могут оказаться в опасности. Некоторые клянутся никогда не расставаться.
Чтобы защитить свою мать, Вера Фишер передает блоковой Мальвине Циммершпиц подарок, украденный из «Канады». В течение нескольких недель словачке удавалось не попадаться при личном обыске. Пока однажды ее не поймали с бочонком варенья, спрятанным в недрах ее огромной синей робы. За наглость ее наказали двадцатью пятью ударами палками. Покрытая синяками девушка решила больше не воровать. «Я больше не могла ничего дать Мальвине, и она перестала защищать мою мать. Однажды вечером, возвращаясь с работы, я узнала, что маму отправили в газовую камеру».
Две сестры Лотты Франкл (2065), Эрика и Лили, заболели тифом. Их отправили в лазарет. Лотта прячется за дверью, подкупая вахтершу хлебом. Женщина соглашается показать ей блок № 25, куда увезли ее сестер.
Лотта подбегает к двум девушкам, которые выходят с носилками, полными одежды. Ее взгляд останавливается на знакомом номере, нашитом на куртке: 2063, номер Лили. Продолжая рыться в куче тряпья, Лотта обнаруживает куртку Эрики. Осознав, что она единственная выжившая в семье из шести детей, девушка бросается к электрическому забору. Лотту преследует женщина, выкрикивающая ее имя. Капо Урсула Рате (494) сумела удержать и успокоить ее. «Урсула отвела меня в свой блок, блок ариек. Она дала мне хлеб и воду и заставила поклясться, что я буду держаться. Она все время повторяла: “Мужайся, мужайся. Я найду тебе хорошую команду. Я замолвлю за тебя словечко секретарю Oberaufseherin”».
Урсула Рате[157] сдержала свое слово. Лотта Франкл была назначена в «Канаду», «элитную» команду, в которую мечтали попасть все и где на тот момент работало более трехсот женщин, разделенных на две 12-часовые смены.
Медицинский персонал и лазарета, и больницы борется за спасение женщин. Если днем ухаживать за больными сложно, то ночью медсестрам приходится работать без воды и без света. Откуда доносится зов? Кто взывает о помощи? Маргита пишет: «Громкие, пронзительные, шепчущие голоса поднимаются из темноты, заполняя блок со всех сторон: “Ночной горшок! Ночной горшок!” Одновременно кричат от десяти до двадцати женщин. Две ночные дежурные спотыкаются о ведра, вляпываются в экскременты». В каждой кровати по две-три узницы – живых, мертвых, умирающих или в бреду. Они задыхаются, дерутся и топчут друг друга. Никто не спит, потому что ночью в Revier правит безумие. Медицинский персонал ночует в одном помещении с пациентками, отделенный от них лишь одеялами».
Но медсестры достигают апогея ужаса, когда узницы кричат, потому что рожают. Орли Райхерт рассказывает: «На полу лежит женщина. Она стиснула зубы. Ее руки пытаются опереться о грязь, которую мы здесь называем полом. Рядом с ней стоит санитарка, держит в руке бумагу и поджигает ее, по одному обрывку за раз. Зачем она это делает, чтобы поджечь барак? Нет, чтобы хоть немного осветить помещение. Потому что ребенок родится здесь, и это весь свет, который у нас есть. Если ты внимательно присмотришься, увидишь, что женщина лежит без одеяла или простыни, на грязной земле. Ты увидишь, что рядом с ней нет таза с водой, потому что вода у нас бывает только во время дождя».
Скольким женщинам пришлось рожать в темноте и грязи? Орли продолжает: «Врач опускается перед ней на колени. Она быстро работает своими тонкими молодыми руками. <…> Она без стерильных резиновых перчаток, голова обрита, а лицо бледное, отчаянное, и не только этой ночью. Последний крик, последнее усилие, и младенец появляется на свет. Измученная мать откидывается и закрывает глаза… она плачет. Оглянись вокруг, и ты этого больше не забудешь. Плачут все, кто находится рядом».
Швальбова кричит: «Дайте мне что-нибудь, чтобы перевязать пуповину!» Кто-то протягивает кусок кружева. Руки хватают ребенка, обтирают его платком и заворачивают в грязные тряпки. Когда наконец раздается детский крик, потрясенные пациентки могут думать только об одном: в мир пришло новое существо.
Задыхающейся матери оказывают первую помощь; кровь и остатки плаценты вытирают тряпками. Матери придется подождать до утра, чтобы ее обмыли чаем.
«Волшебство в бараке, – продолжает Швальбова, – длилось всего минуту. <…> Родильница больше не кричит, не плачет, только глаза у нее большие и глубокие, как окружающая ее тьма. Ее младенец родился в безумную ночь».
Через два дня молодая мать и ее сын были отравлены газом.
Сколько еврейских и нееврейских детей было убито при рождении? Сколько матерей были отравлены газом вместе со своими детьми?
Ситуация стала трагической, когда 13 октября в лагерь прибыл доктор Гельмут Феттер. Получая деньги от компании «Байер» за тестирование лекарств, он внутривенно переливал здоровым людям кровь больных. Маргита Швальбова вспоминает: «Он был безжалостен, и любую роженицу отправляли вместе с новорожденным в газовую камеру. Каждый раз, когда здесь возникала новая жизнь, она рождалась для смерти, для своей собственной смерти и для смерти женщины, которая подарила эту новую жизнь».
Врачи-еврейки сговариваются. Чтобы дать матери шанс сохранить жизнь, они распространяют по лагерю сообщение: беременные должны сами сообщать о себе медсестрам-еврейкам. И посреди ночи, под свет горящих бумажных бинтов, они делают аборты, шепча: «Когда-нибудь ты выйдешь из лагеря. У тебя будут дети. А пока главное – выжить. Не плачь. Нет, не плачь!»
Вскоре врачи СС решили превратить блок № 22 в больницу и объединить его с блоками № 23 и 24.
Штаб-квартира управления трудовыми ресурсами переезжает в десятый блок.
6 мая 1945 года Unterscharführer СС Пери Броад, захваченный англичанами, был заключен в лагерь Горлебен, расположенный в небольшом городке на берегу Эльбы. Месяц спустя англичане назначили Корнелиса ван хет Каара, сотрудника секретной службы (SIS), допрашивать двадцать пять тысяч немецких военнопленных. Среди них был и Пери Броад.
На Франкфуртском процессе Корнелис ван хет Каар вспоминал: «Через две недели после моего приезда Броад пришел ко мне и рассказал ранее неизвестную историю про Освенцим. Он сделал это по собственной воле».
Корнелис ван хет Каар приказал выпустить Броада из лагеря, выдать ему форму английской армии и предоставить жилье, а затем попросил его записать свои воспоминания об Освенциме. Броад знает, сколько скелетов спрятано в шкафах Освенцима. Он помогал их заполнять.
Пери Броад, 34-летний уроженец Рио-де-Жанейро, написал отчет на семидесяти пяти страницах и 13 июля 1945 года передал его Корнелису ван хет Каару. Броад был осторожен и не сказал своему защитнику, что служил следователем в Politische Abteilung. Он представил себя как очевидца, с ужасом наблюдавшего за мерзостями, которые творили эсэсовцы. Под впечатлением от этого отчета и личности Броада ван хет Каар нанял его в качестве переводчика, чтобы тот помогал ему выявлять солдат СС и вермахта. Они работали вместе на протяжении семи месяцев. Предал ли Броад своих бывших друзей или помог им бежать? Вопрос остается открытым.
Когда Броад предстал перед судом на Франкфуртском процессе, Корнелис ван хет Каар признал: «Броад скрыл от нас тот факт, что участвовал в событиях, описанных в его отчете. Если бы мы знали, никогда не согласились бы работать с ним».
Один из фрагментов отчета касается ночи 5 октября 1942 года, которая привела к многочисленным переменам в женском лагере. Ниже приведены факты[158]. В лагере Буды произошло массовое убийство. В течение ночи 90 еврейских женщин были забиты топорами, прикладами и дубинками. Один из эсэсовцев позвонил по телефону Рудольфу Гессу в 5 часов утра и сообщил, что в лагере произошло восстание, которое было подавлено: «В Kommandantur после этой новости всех привели в боевую готовность. <…> Место преступления выглядело настолько ужасно, что требовалось время, чтобы осмыслить увиденное. <…> На площади, расположенной позади школы и рядом с ней, лежат десятки окровавленных, изуродованных женских тел. <…> Живые корчатся среди трупов, их крики и стоны смешиваются с жужжанием огромных стай мух, кружащих над липкими лужами крови и разбитыми черепами. <…>. Несколько тел висят на заборе из колючей проволоки, очевидно, выброшенные из окна, которое все еще открыто. <…> Получившие легкие ранения женщины, омывающие свои раны у фонтана, будут казнены».
В ходе срочно проведенного расследования выяснилось следующее: Aufseherinnen, назначенные для охраны команд, поощряли немок из Равенсбрюка избивать «образованных евреек, студенток Сорбонны и художниц». Тем вечером капо Эльфриде Шмидт[159] заподозрила одну из заключенных в желании поднять бунт. Она позвала на помощь часового СС (своего любовника). За ним поспешили охранники. «С помощью капо они сталкивали евреек с лестницы и выбрасывали из окон <…>. Во дворе продолжалась резня: женщин рубили топорами, избивали дубинками, в них стреляли. Те немногие, кто пытались проползти под колючей проволокой, были убиты. Смертоносное безумие продолжалось, сопровождаемое зверствами».
Гесс спешит в Буды и с отвращением осматривает место преступления, в то время как эсэсовские фотографы из антропометрического отдела[160] делают снимки. Броад завершает свой рассказ: «Один отпечаток каждого кадра проявляют в фотолаборатории, затем пластины в присутствии Гесса уничтожают. Фотографии отдают в его распоряжение».
Рудольф Гесс надеялся использовать резню в Будах в качестве предлога для того, чтобы обвинить Лангефельд в этом «промахе» и избавиться от нее.
3 октября[161] 1800 узниц женского лагеря были умерщвлены в газовой камере. Но убийство 80 женщин из лагеря Буды, павших жертвами капо Равенсбрюка, привело к скандалу. Капо действовала без приказа. Пролилась кровь. Гесс отказался позволить капо присваивать себе права, принадлежащие лишь СС.
Гесс звонит Гиммлеру и требует заменить Лангефельд. Reichsführer наконец удается убедить; он соглашается на смену руководства, о которой его столько раз просили и от которой он отказывался. Эта борьба продолжалась семь месяцев.
Гиммлер сделал два телефонных звонка. Он сказал Лангефельд, лежащей в постели после операции на мениске в клинике доктора Карла Гебхарда в Хоэнлихене[162], что она будет отозвана в Равенсбрюк. Затем он сообщил Марии Мандель о ее новом назначении. После формальных поздравлений он приказал ей срочно выезжать в Освенцим.
Изменилась ли Лангефельд после Освенцима? Маргарет Бубер-Нойман пишет: «Она продолжала поддерживать идеи Гитлера о высшей расе и одобряла претензии нацистской Германии на превосходство. Она пламенно верила в гуманизм и идеализм Гитлера и Гиммлера, в то, что они не имели ни малейшего представления о том, что творится от их имени коррумпированными и морально разложившимися эсэсовцами, управляющими лагерями». Лангефельд также призналась ей: «Освенцим – самое ужасное место, которое только может представить себе человеческий разум. Я никогда не смирюсь с тем, что свидетельницы Иеговы, которых я туда привезла, погибли». Наконец, Лангефельд утверждала, что «ей удалось добиться возвращения в Равенсбрюк благодаря своему влиянию в высших кругах»[163].
В Равенсбрюке был незамедлительно сформирован эшелон с 622 заключенными, среди которых было 522 еврейки. Мария Мандель ехала в пассажирском вагоне вместе с пятью Aufseherinnen, чья жестокость войдет в историю женского лагеря: Эмма Циммер, 54 года, бывшая помощница Лангефельд[164]; Элизабет Хассе, 26 лет; Ингеборг Крюгер, 20 лет, уроженка Гамбурга, дрессировщица собак; Гертруда Злотос, 26 лет; и Иоханна Борман, 50 лет[165].
Узнав имя новой Oberaufseherin, немецкие коммунистки забеспокоились. В Равенсбрюке Мандель боялись. Еврейкам, принятым в их круг, коммунистки рассказывали о ее злоупотреблениях. За замерзшие руки, засунутые в карманы платья, или плохо завязанную косынку Мандель била женщин по лицу, пинала в живот и охаживала плетьми. Если Лангефельд, по утверждению современников, была «слегка нацисткой», Мандель представляла собой гремучую смесь садизма и насилия.
Клодетт Блох заявила на суде в Кракове: «Одна полька из Равенсбрюка сказала нам: “Если Мандель назначили Oberaufseherin, это означает – они хотят, чтобы этот лагерь стал еще страшнее”».
Мандель родилась 10 января 1912 года в Мюнцкирхене, Верхняя Австрия, – деревне, расположенной в 200 км от Вены. Ей исполнилось 30 лет, когда ее назначили директором женского лагеря в Биркенау – невероятный карьерный рост для дочери сапожника с посредственным образованием. После начальной школы она поступила в коммерческое училище, но через год бросила его и пошла работать кельнершей в пивной. В 20 лет она переехала к сестре, вышедшей замуж за швейцарца, и зарабатывала на жизнь, трудясь горничной в отеле. Спустя два года Мандель вернулась в Мюнцкирхен и устроилась на почту. Ходили слухи, что она вернулась в деревню, чтобы ухаживать за матерью, страдающей нервным расстройством. Вскоре она потеряла место почтмейстера. Мандель была слишком неуравновешенной, чтобы удержаться на работе.
Все изменилось, когда войска Рейха в марте 1938 года аннексировали Австрию. Дядя Мандель, полицейский инспектор в Мюнхене, устроил ее на место Aufseherin в лагерь Лихтенбург с 15 октября 1938 года. Блондинка с голубыми глазами, Мандель была красива, но, похоже, не подходила для этой работы, потому что была невысокого роста.
Курс обучения, который она прошла вместе с 49 женщинами-охранницами, проявил ее характер: Мандель выделялась среди других жестокостью применяемых ею наказаний и издевательствами над жертвами. После расформирования тюрьмы Лихтенбург Лангефельд назначила ее начальницей лагерной тюрьмы – Zellenbau – в Равенсбрюке, и дала карт-бланш на то, чтобы «ломать» женщин, которые сопротивлялись. Мандель обливала их ледяной водой, била плетьми, закрывала окна в камерах, урезала хлебные пайки и лишала драгоценных писем родных. Польки прозвали ее «Mancia Migda», «свирепый зверь». Немки называли ее Брунгильдой, по имени валькирии, несущей смерть.
На процессе в Кракове Мандель утверждала, будто была лишь администратором. Она контролировала работу Aufseherinnen и проверяла численность заключенных. Насилие она применяла только для выполнения приказов.
Следует добавить, что Мандель была самой образованной среди Aufseherinnen. И она превосходила их в пристрастии к роскоши. По прибытии ей был выдан велосипед, как и всем остальным членам команды. Но она потребовала автомобиль и лошадь – и получила их.
Через несколько недель после того, как Мандель вступила в должность, Schutz Мюллер был переведен на другое место. Гесс не стал его заменять и позволил Мандель единолично управлять лагерем на протяжении почти полугода. Она была слишком проницательна, чтобы оспаривать приказы коменданта, который никогда не жаловался на нее. Между ними царило полное взаимопонимание.
Освоившись, Мандель начала игру на выбывание. Новая Oberaufseherin назначала на высшие посты тех, кто был ей предан: Терезу Брандль понизили, отправив на склад одежды. А уродливая Марго Дрекслер, Zimbata, которая непрестанно восхищалась красотой Мандель, была назначена на должность Rapportführerin. Эльфриду Рунге в Будах заменила Элизабет Хассе, которая сразу же уезжает, чтобы возглавить наводящий ужас маленький лагерь. А пожилая Эмма Циммер приняла руководство созданной в Биркенау командой наказаний.
На следующий день после прибытия Мария Мандель величественно прошествовала в бюро трудовых ресурсов. Она окинула взглядом работниц и холодно произнесла: «Jüden! Aufstehen!». Еврейки! Берегитесь! Евреек выгоняют из кабинета, их преследует капо Регина, которая тыкает им под ребра своей дубинкой, чтобы добиться расположения Мандель. Потеряв работу, эти заключенные также потеряли свои места в «элитном» блоке и попали в женский блок, где не было ни воды, ни уборных.
Мандель проинспектировала лазарет и больницу, выгнала работавших там евреек под предлогом того, что они занимались «саботажем». Швальбова вспоминает о судьбе медсестры Тамары Грюнбергеровой, которая спасала девушек в Освенциме и умерла от истощения через несколько недель в одной из внешних команд. Всех изгнанных заменили на немок. Выгнали ли Ципи? Нет. Она принадлежала к Politische Abteilung, поэтому подчинялась только Грабнеру.
Не обошли стороной и полек. Швея Хелена Пшетоцкая (6798), 58 лет, рассказывает: «Мандель ходила по улицам с огнестрельным оружием на поясе <…>, она била узниц по лицу, и ее пощечины были настолько сильными, что женщина падала в обморок от первого же удара. Затем Мария Мандель била жертву ногами, пока та не теряла сознание». С ней согласна Мария Будзяшек (23359), 26 лет: «Я работала на кухне и помню, что взяла немного хлеба для одной из своих подруг. За это Мандель на четыре месяца отправила меня в SK [Schtrafkommando, штрафную команду].
Когда в конце сентября Ходис явилась на виллу коменданта, Хедвиг Гесс сообщила, что в ее услугах больше не нуждаются. Хотела избавиться от соперницы? От узницы, которая доставляла слишком много хлопот? Прошли те времена, когда они смеялись с комендантом. В ответ на это Ходис написала письмо коменданту, в котором объясняла, что с ней произошло, и поварихе Софи Штиппель, умоляя ее не верить распространяемым о ней слухам.
На эти послания ей никто не ответил. Однако Дрекслер сообщила, что она приговорена к наказанию в Будах. Возмущенная, Элеонора Ходис забросала Гесса и Штиппель новыми письмами.
Пришлось заставить Ходис замолчать. 16 октября Aufseherin Элизабет Хассе сопроводила ее в одиннадцатый блок Освенцима, крикнув часовому: «Эта не вернется!» Как ни странно, в тюремной книге блока № 11 не указаны номера узников. Ходис провела там полгода, Клодетт Блох – восемь дней, Анни Биндер – больше недели. Бойцы польского Сопротивления, пойманные с лекарствами, проводили месяцы в одиночных камерах, не говоря уже о польских гражданских лицах, доставленных туда гестапо Катовице, которых эсэсовцы неделями заставляли гнить в камерах, прежде чем их казнили.
Запертые в мужском карцере, но в разных камерах, узницы общались друг с другом, перестукиваясь или громко разговаривая вслух.
Камера № 26, в которой ожидала приговора Элеонора Ходис, была особенной. Она рассказывает: «В моей камере были табурет и кровать с тюфяком. Мне даже разрешили оставить кошку». Как она смогла взять с собой животное, когда ее перевели из штрафного изолятора в одиннадцатый блок? Но присутствие кошки подтвердил капо Хуго Брейден.
Ходис барабанила по камням, кричала и вопила. Некоторые узницы повышали голоса. Это были голоса убийц-капо из Буды, которых эсэсовцы обещали освободить при условии, что они сознаются в своих преступлениях. «Этих женщин убьют, – говорит Ходис, – инъекцией фенола в сердце». А Пери Броад добавляет: «Для лагерных властей смерть шести капо была достаточной, чтобы искупить преступления, совершенные в Будах».
Несмотря на селекцию в больнице, бараках и у ворот лагеря, когда команды уходили на работу и возвращались, эпидемия охватила лагерь.
Маргита Швальбова упала в обморок. Ее губы были черными, язык распух, она бредила. Сестра Ангела прятала ее несколько первых дней, самых критических. Маргита рассказывает: «Сестра Ангела вымыла меня. Принесла мне бульон вместо воды, она убивала на мне вшей. Вечером она брала мою руку в свою и рассказывала о святых и их чудесах. Она знала, что я атеистка, но среди всего этого ужаса и несчастья это был островок нежности и дружбы».
На пятнадцатый день, когда лихорадка начала спадать, врач СС Гельмут Феттер ледяным тоном сказал Швальбовой: «Вы лежите здесь уже целую вечность!» Это замечание означало: «Либо ты встаешь, либо умрешь!»
Тиф не делает различий между мучителями и жертвами. Так, 13 октября врач СС Кремер записал: «Cäsar[166] также болен тифом, его жена только что скончалась от этой болезни».
Цезарь выздоровел и в конце октября, чтобы не рисковать своим здоровьем и исследованиями каучука, приказал перевезти научную группу из Биркенау. Четыре польских агронома, Клодетт Блох, Элла Шлиссер, Анни Биндер и женщины из ее бюро воссоединяются с Раей Каган в Stabsgebäude. Через два дня к ним присоединились свидетельницы Иеговы, а после них – новая команда прачек и гладильщиц, состоявшая только из полек. Мандель распорядилась, чтобы только узницам нееврейского происхождения доверяли стирку униформы руководства немок. А еврейсих прачек отправили дробить камни.
Врач СС Бруно Китт, 32-летний уроженец Хайльсберга (Восточная Пруссия), высокий, худой и темноволосый, был обвиняемым на Гамбургском процессе 1947 года наряду с эсэсовцами из лагеря Нойенгамме. Член СС с 1933-го, он был переведен в Освенцим в июне 1942 года. Под присягой Китт заявил, что был всего лишь гарнизонным врачом: у него не было никаких контактов с заключенными. Принимал ли он участие в селекциях? Китт клянется, что нет. Его попросили указать место работы. Китт отвечает, что это было в 3 км от лагеря. Были ли в этой больнице заключенные? Китт утверждает, что нет: там лечили только персонал СС и семьи солдат[167].
В ноябре 1942 года миссия врача СС Иоганна Пауля Кремера была завершена. Доктор Китт, поправившись, должен был вернуться к своим обязанностям. В женском лагере сотни пациенток ждали его приезда: медицинский персонал не имел права принимать больных без его разрешения. Только он решал, лечить ли пациента или отправить его в газовую камеру. Жизнь и смерть – его великие привилегии. И даже когда пациент поправляется, Китт все равно решает, подарить ли ему несколько дней для «выздоровления».
Ханка Шиллер (17524), дрожа от лихорадки, отправилась в лазарет. «В конце концов доктор Китт приехал на своем велосипеде. Он не спеша убрал его, достал из кармана носовой платок и прикрыл им рот». Боясь снова подхватить заразу, Китт держался на расстоянии. «Он не осмотрел ни единой женщины. Врач Эна Вайс называла ему диагноз, объявляя: “У этой заключенной грипп, у этой – небольшая температура, но ничего серьезного”». Ханка подчеркивает: «Мы все болели тифом, и Эна Вайс прекрасно это знала. Она также знала, что если она скажет правду, мы окажемся в газовой камере, а она хотела спасти как можно больше женщин». Эна Вайс докладывала Китту только о самых безнадежных случаях, о женщинах, которые, как она знала, умирали, и для кого у нее не было ни лекарства, ни надежды.
Ханку Шиллер поместили в блок № 24, деревянный барак. Ей указали на койку, полную умирающих и трупов. «И с температурой в сорок градусов мы сначала должны были поднять трупы с отведенных нам коек и вынести их наружу. Только после этого мы могли раздеться и рухнуть на койку».
Пока одежда больной находится на дезинфекции, ей выдают грязное одеяло, но не робу. «Моя подруга пожертвовала своим хлебом, чтобы достать мне рубашку», – рассказывает Ханка.
Главный врач Эдита Бокова бегает от одной женщины к другой. Она смачивает водой их губы, прикладывает холодные компрессы на пылающие лбы; санитарки снуют туда-сюда, выливая содержимое ведер в канавы. Тиф косит женщин одну за другой. Заболев в свою очередь, Эдита падает без сознания. Ее вместе с матерью отправят в газовую камеру.
Ее преемницей становится Эна Вайс, хотя она проучилась на врача всего три года. Чему она обязана этим повышением? Узницы убеждены, что Эна стала любовницей одного из врачей СС. Но Эна Вайс, несомненно, одной из первых среди евреек обнаружила, что может иметь дело с СС с высоко поднятой головой, разговаривать с ними без страха, глаза в глаза. В остальном сыграли роль ее преимущества. Она умна и отличается чувством юмора. Эна пытается убедить СС нанять врачей и медсестер из полек. Пытается, увы, напрасно.
Rapportschreiberin Штеффи Кунке продолжает попытки спасти женщин, приговоренных к газовой камере, отдавая секретарям распоряжение «забывать» вносить некоторые из номеров в список, отправляемый Грабнеру[168].
Штеффи Кунке никогда не сможет дать показания. Но Эрна Кемперманн, «черный треугольник», которая отвечала за регистрационную книгу (Numerbuch), объяснила на Франкфуртском процессе: «Еврейки работали в бюро трудовых ресурсов под моим руководством. Селекции проводились ежедневно. И каждый день я следила за тем, чтобы дела узниц исчезали. Нам удавалось спасти пятнадцать, двадцать, двадцать пять, тридцать женщин, вернув в лагерь. В лагере были живые мертвые и мертвые живые. Цифры на перекличках всегда сходились, и на утренней, и на вечерней».
Но эта попытка «создать короткое замыкание» в системе СС подставляла женщин под удар надзирателей. Узницы часами простаивали под моросящим дождем, штормом и порывами ветра, в то время как эсэсовцы в своих высоких резиновых сапогах и вощеных плащах пытались найти ошибку.
И количество инцидентов множится. Вызванная к Schutz Мюллеру, Клодетт Блох узнает, что она объявлена мертвой. Клодетт никак не отреагировала, и Мюллер отпустил ученую, потому что она находилась в подчинении у Цезаря. Рене Веселы обнаруживает, что фигурирует в карточках как мертвая, но ей удается незаметно это исправить. Затем в Kommandantur приходит письмо. Рене Веселы пишет: «История арийской свидетельницы Иеговы иллюстрирует бюрократический хаос, царивший в лагере. Ее мужу сообщили, что его жена умерла и что он может выкупить урну с ее прахом за определенную сумму. Однажды мы получили послание от этого господина, в котором говорилось, что его жена написала ему письмо такого-то числа, позднее даты, указанной в свидетельстве о смерти, и что на самом деле она жива».
Эсэсовцы посчитали, что за эту ситуацию ответственна капо Эрна Кемперманн. «Было проведено расследование. Меня признали ответственной за путаницу, и я была приговорена к наказанию».
Гесс, Мандель и архитекторы из строительного бюро Bauleitung[169] осматривают лагерь. Перед «красным домом» и «белым домом», где эсэсовцы травили евреев газом, гниет под дождем одежда жертв. Грузовики, которые могли бы отвезти их на склады Освенцима, слишком заняты, подбирая на пандусе людей, приговоренных врачами к смерти. Эта же проблема бросилась эсэсовцам в глаза, когда они обнаружили перед бараком регистратуры лагеря[170] горы одежды новоприбывших, которая портилась из-за того, что лежала на улице.
Биркенау необходимы новые склады. Архитекторы готовы спроектировать гигантские помещения, но им нужен год на строительство. Лагерь расширялся во всех направлениях, и везде не хватало древесины, черепицы, кирпича.
Тем временем самое простое, что можно было сделать, – это использовать некоторые блоки женского лагеря для сортировки и дезинфекции одежды.
В срочном порядке организуют первую команду. В известность поставили только капо. Эсэсовцы попросили выбрать самых сильных и безжалостно отбраковывать изможденных. Но в лагере были «уши». На зачисление в команду явились десятки узниц. Команда собралась молниеносно. Тем, кого приняли, вручили красный платок и чистую робу. Их задача заключалась в том, чтобы возвращать одежду жертв газовых камер обратно в лагерь. Вера Фишер рассказывает: «Именно тогда я ушла из команды “Канада”. Я не хотела выполнять эту работу».
Алисия Рот и ее двоюродная сестра Дитер вербуются в ряды «красных платков». Алисия не помнит имен двух эсэсовцев, возглавлявших команду. Но помнит, что «один из них был совершенно сумасшедшим. Он заставлял нас ложиться в грязь, чтобы унизить. Второй проявлял сострадание. Когда в лагере должна была проходить селекция, он задерживал нас на работе».
Дитер и Алисия идут на риск, чтобы выжить. Во время сортировки одежды Дитер находит восемь золотых дукатов. Алисия должна их продать. В конце концов она замечает руководителя польского блока, который торгуется с женщинами из команды, и подходит к нему. «За восемь дукатов поляк дал мне четыре небольших булки и кусочек маргарина». Девушки были довольны: у них будет еда на два-три дня. И они договорились о кодовом слове, которым будут сообщать друг другу, что нашли сокровища: «Sommerkleider [летние платья]».
Вторую команду возглавлял Unterscharführer СС Герхард Эффингер, 22-летний уроженец Гамбурга, бывший кондитер, вступивший в СС в 1939 году. Эффингер заявил, что будет работать только с молодыми и красивыми польками. В этой команде мы находим Нарцисс Килан (13155), Ванду Мароссаньи и ее мать Елену. Нарцисс объясняет: «Мы работали в блоке рядом с бараком дезинфекции. Эффингер отобрал тридцать девушек». Ванда Мароссаньи добавляет: «Лагерная сеть Сопротивления поручила нам воровать золото и серебро и отдавать их тем, кто хотел бежать, а также брать мыло и одежду для женщин в лагере».
Северина Шмаглевская (22090), 26 лет, уроженка Пшиглува, несколько дней работала в Будах, прежде чем попасть в команду Эффингера. Студентка социологического факультета Варшавского университета, в начале оккупации она присоединилась к Сопротивлению. Ее арест был результатом случайности, а не слежки: страдая сильной близорукостью, она поправляла очки, и эсэсовец, решив, что она подает сигнал связному, бросился на нее. В своих мемуарах Северина долго вспоминает команду Эффингера и каким был этот бывший кондитер.
Чтобы женщины не воровали золото и бриллианты, Эффингер ввел правило: при входе в блок польки должны были раздеться и надеть синие рабочие комбинезоны. Только после этого им разрешалось приступать к разбору тюков, груда которых доходила до самой крыши. Северина пишет: «Девочки должны были открывать тюки с одеждой, которые каждый вечер приносили мужчины из Sonderkommando, трясти их, чтобы избавить от вшей, развешивать по балкам и уходить». Содержимое тюков тщательно не обыскивали, и девушки обнаруживали в карманах и подолах одежды то, что могло хоть немного улучшить их жизнь в лагере.
Затем в дело вступают дезинфекторы и распыляют «Циклон Б». Ванда Мароссаньи вспоминает: «Когда одежда была продезинфицирована, а бараки проветрены, мы могли возвращаться и проверять одежду. Но однажды мы отравились. Перепуганный Эффингер крикнул, чтобы мы бежали в свои бараки и приходили в себя».
«Мы находили драгоценности. Боже, какие это были драгоценности! Когда прибыли голландские конвои, мы обнаружили в них множество дорогих вещей. Пуговицы на одном из халатов были бриллиантами, обтянутыми тканью», – рассказывает Нарцисс.
«Уходя с работы, мы переодевались обратно в лагерную форму, но знали, где припрятать те мелочи, которые украли. Мы вели себя очень осмотрительно. С теми, кому что-то было нужно, мы встречались в туалетах. Мы снимали с себя свитера или нижнее белье и отдавали им», – объясняет Ванда Мароссаньи.
Затем была организована третья команда – шелковая. Здесь мы снова встретимся с Алисией Рот, которая недолго пробыла среди «красных платков». «Офицер СС спросил, кто может отличить настоящий шелк от искусственного. Я подняла руку». Шелковая команда была небольшим подразделением, защищенным от селекции. «Девушки считались настолько ценными, что однажды, – рассказывает Алисия, – эсэсовец сел на велосипед, чтобы вытащить узницу из газовой камеры».
Rapportführer Антон Таубе по-разному относится к людям. Каждый день он наносит некоторым девушкам пощечины, и они живут в страхе попасть в его руки. Его фирменная подпись – это синяк под глазом, ушиб, перелом или вывих плеча. Если узницы держатся на расстоянии от него или прячутся, Таубе выслеживает их и бьет. Они знают, что должны стоять прямо, несмотря на пощечины, пинки и удары дубинкой. Не плакать, не молить о пощаде. Такая позиция – ключ к выживанию. Упасть – значит умереть. Выстоять – значит жить.
Вера Фишер – истощенная, с выдающимися ключицами. Она поклялась выжить, и ничто не помешает ей нарушить клятву. Слова «Я им не достанусь» – ее девиз. У каждого выжившего своя история. Некоторые выжили, потому что покорялись, другие – потому что им повезло работать в хорошей команде, третьи – потому что были «полезны» машине смерти. Вера Фишер выжила потому, что была нахальной. С того момента, как оказалась в лагере, она отчаянно пыталась найти способ получить хотя бы несколько дней передышки. Эсэсовцы ищут биолога, секретаря, художника, – Вера отзывается. Эсэсовцы разоблачали ее, били и отправляли в штрафной изолятор, но она выстояла. И когда эсэсовец загнал ее в бараке в угол, чтобы изнасиловать, она легла на пол и раздвинула ноги. «Ладно, давай! Делай свое дело». Эсэсовец пнул ее, застегнул молнию и убежал.
До ареста Вера Фишер была богата и замужем. Сейчас ей всего 21 год, но выглядит она на двадцать лет старше. Она потеряла два зуба в тот день, когда Дрекслер ударила ее по лицу. Но ее влажные черные глаза блестели от гнева. Когда Антон Таубе решил «заняться» ей, подруги подумали: она долго не выдержит, сдохнет в грязи. «Они смотрели на мои синяки и повторяли: Ах! Антон Таубе снова тебя “обнял”!»
Таубе вызывает Веру Фишер. Он дает ей две звонкие оплеухи. Обезумев от боли, Вера решает, что ей больше нечего терять. Ее взгляд устремлен на убийцу, она кричит: «Будь проклята мать, которая тебя родила!». Абсолютно абсурдный крик, которым она подписывает себе смертный приговор. Женщина понимает это и, когда замолкает, ее сердце колотится, как сумасшедшее. Тем больше ее изумление, когда эсэсовец делает шаг назад и разражается рыданиями: «Убирайся, – кричит Таубе, его лицо конвульсивно сокращается, щеки мокры от слез. – Убирайся отсюда или я убью тебя!». Вера Фишер выходит из комнаты, внутренне улыбаясь.
Вечером в бараке Вера рассказывает подругам о дневном происшествии. Ципи, Магда и Катя слушают ее с изумлением. «Неужели ты заставила Таубе плакать? Эсэсовца Таубе[171]?»
Теперь словачки знают слабое место Таубе: его мать – его ахиллесова пята. И они не могут поверить, что он выдал себя. «С того дня Таубе больше меня не бил. А когда он проходил мимо, подносил руку к козырьку фуражки и говорил громкое Hello! на глазах ошеломленных девушек. Они говорили мне: «Этого не может быть. Он тебя изнасиловал, но ты не хочешь нам в этом признаться».