АПРЕЛЬ – АВГУСТ 1942 ГОДА
Пока словацкие еврейки учатся жить в угнетении, среди насилия, Лангефельд создает структуру лагеря и распределяет должности в команде: бывшая чиновница Марго Дрекслер отвечает за контроль над командой регистрации, Эльфриде Кок будет управлять прачечной, Луиза Шульц – кухней, Элизабет Фолькенрат и ее сестра Гертруда Венигер – заведовать пошивочной. В течение нескольких месяцев эти Aufseherinnen будут распределены по разным должностям.
Управление кадров – мозг этой машины. В мужском лагере оно свое. И в женском оно тоже должно быть. Лангефельд назначает Терезу Брандл ответственной за переклички (Rapportführerin) и Управление кадров, расположенное в блоке № 4. Нацисты помешаны на подсчетах количества узников. Они считают даже мертвых. На обеих ежедневных перекличках каждая блоковая должна объявить общее количество девушек на вверенном ей участке, указать, сколько из них «на ногах»[53], сколько больных и умерших. Полученная общая цифра затем сравнивается с суммой из «Книги учета» Kommandantur. Если данные двух перекличек не сходятся, перекличка повторяется до того момента, пока они не совпадут; после этого по команде свистка все могут расходиться, а кухня получает информацию о том, сколько порций нужно приготовить. Если все же результаты подсчетов отличаются, эсэсовцы переворачивают лагерь вверх дном, чтобы найти пропавшую узницу. Никакие оправдания не принимаются. Оставили в туалете, уснула от усталости, избита или убита – заключенные быстро понимают, что эти две переклички – священны. Их жизнь зависит от того, как быстро они появятся по сигналу тревоги, подаваемому свистками.
Лангефельд делает назначения среди заключенных из Равенсбрюка, которые станут элитой лагеря: уроженка Берлина 32-летняя Ева Вайгль[54], направленная в Прагу Германской коммунистической партией для поддержки Сопротивления и арестованная гестапо, получает статус управляющей лагеря и нарукавную повязку с надписью «LA»[55]; Берта Теге и Луиза Мауэр сохраняют свои должности Läuferin, Гертруда Фринк (772) назначена блоковой больницы, Герда Шнайдер (586) берет на себя управление блоком № 4, штаб-квартирой бюро трудовых ресурсов, ее помощницей становится Штеффи Кунке. Выбор Лангефельд лукав: все эти женщины – коммунистки. Oberaufseherin знает – они сделают все возможное, чтобы защитить женщин от побоев. Они попытаются убедить их в том, что дисциплина и послушание могут спасти их жизни. Капо, с другой стороны, – зеленые и черные треугольники. Они будут беспощадно руководить трудом невольниц.
Свидетельницы Иеговы отправляются трудиться в дома офицеров СС, которые платят Гессу 30 марок в месяц за их услуги. Oberaufseherin доверяет этим верующим женщинам, которые отказываются от побега, так как ожидают освобождения с Небес.
Две округлые, нежные последовательницы этого верования были направлены на работу к самому Рудольфу Гессу. Софи Штиппель[56] (619), 50 лет, уроженка Мангейма, становится его поваром. После смерти дочери Аманды в 1929 году эта лютеранка преодолела свое горе благодаря общине свидетелей Иеговы, которая приняла ее в свои ряды и поддерживала. Софи продолжила проповедовать учение Свидетелей, после того как Гитлер запретил секту. Она знала, на что идет. По доносу соседа в 1936-м она была приговорена к заключению в лагере Моринген, где познакомилась с 47-летней Эммой Кюблер (339), которая помогала Гессу с уборкой и стиркой. Уроженка Базеля, мать троих детей, Эмма Кюблер владела мясной лавкой на юге Германии. В 1936 году ее арестовало гестапо за передачу в Швейцарию листовок и документов. Женщины вместе побывали в лагерях Лихтенбург и Равенсбрюк.
На третье утро в барак с еврейскими женщинами врывается Aufseherin. Она выбирает узниц наугад и бросает им повязки. Некоторые, как Янка Бергер (2653), отказываются ее надевать. Те же, кто согласились, стали главными в жилых помещениях для заключенных и ответственными за порядок. Они подчиняются немке, старшей по блоку, которая приказывает секретарю и нескольким уборщицам принести и раздать еду. Получившие повязки не знают, что обзавелись работой «под крышей», которая защитит их от преследований капо и суровых условий.
На четвертый день во время переклички перед насквозь замерзшими женщинами появляется гигант с багровым лицом любителя пива. SS-Hauptscharführer Генрих Шварц[57], 44 года, уроженец Мюнхена, пробовал выучиться на фотографа, прежде чем в 1931 году вступить в СС. Получив назначение в баварскую полицию, служил в Дахау и Маутхаузене. В женском лагере Освенцима Шварц возглавил бюро труда.
Шварц шествует сквозь ряды узниц, число которых приближается к трем тысячам: тысяча с волосами и две тысячи обритых. Громким голосом он объявляет: «Мы ищем парикмахеров! Прачек! Поварих! Нам нужны секретари и бухгалтера! Явитесь в блок № 4, чтобы зарегистрировать свою профессию». Свисток Aufseherinnen оповещает об окончании переклички.
«Освенцим был словно новый город, где все нужно было создавать заново», – объясняет Эльза Вальднер (3931), уроженка польского Цешине, города, разделенного на две части рекой Олза. После захвата Польши немцами Эльза перешла реку, полагая, что найдет спасение на территории Чехословакии.
Кандидатки сотнями направляются в блок № 4, где регистрируют свои номера. Секретарей и бухгалтеров принимают в комнате на нижнем этаже, где эсэсовцы из Politische Abteilung дают им тест на знание стенографии, чтобы убедиться в профессиональном соответствии. Тех, кого выбирают эсэсовцы, отправляют в душ, затем им выдают полосатую форму и шарф.
В сопровождении капо часть узниц покидают женское отделение, чтобы предстать перед Максимилианом Грабнером, который должен подтвердить их назначение в Politische Abteilung. Грабнеру не потребовалось много времени, чтобы понять, что эти секретарши, талантливые и запуганные, могут заменить заключенных-поляков, которые служили у него писарями.
Сохранились имена трех девушек-секретарей. Двух Грабнер оставляет для Kommandantur – Эдит Грюнвальд (3508), 23 лет, уроженку Холице, и Лилли Тоффлер (4738), 22 лет, из Прешова. Они значатся в Регистратуре[58], но ничего не смогут нам рассказать: Лилли будет расстреляна в 1943 году в блоке № 11, а Эдит[59], заключенная на три года в польскую тюрьму после Освобождения, откажется говорить. Но Янка Бергер и Рене Веселы (2069), работавшие в отделе позже, дадут показания. Янка рассказывает: «Я считала быстрее машины». И Рене вторит ей: «В Освенциме не было компьютеров. Но у нас имелась лишь минута, чтобы разыскать запрошенное СС дело заключенного».
Девушки из Регистратуры на основе двух перекличек должны рассчитать количество живых в мужском и женском лагерях. Эта перепись основана на строгой классификации личных карточек (красных для мужчин, белых – для женщин), лежащих в выдвижных ящиках[60]. Данные рассчитываются путем вычитания числа смертей за день. Цифра, зафиксированная в Регистратуре, представляет собой абсолютную точку отсчета, что подтверждается карточками из выдвижного ящика. В СС ответственные за перекличку должны будут выяснить ее, даже если придется держать узниц на ногах в течение нескольких часов. Но расчеты быстро оборачиваются головной болью, потому что каждые два-три дня в лагерь прибывают около тысячи заключенных, а число смертей продолжает расти.
Карточки умерших с датой смерти и аббревиатурой хранились в ящиках вместе с карточками живых. Их хранили в Регистратуре, чтобы иметь возможность впоследствии ответить на вопросы гестапо, в частности, о гражданском статусе покойных и членов их семей.
Еврейки со временем поймут, что нижний этаж Kommandantur представляет собой первый круг лагерной администрации.
Зал Регистратуры охраняет Unterscharführer Карстенсен Лоренц Кристиан, 50 лет, родом из Вальсбюлле (Германия). Он – человек старой закалки, бывший сержант полиции, имеющий лишь свидетельство об окончании начальной школы. В 1940 году он вступил в СС и служил в лагерях Флоссенбюрг и Маутхаузен, перед тем как оказаться в Освенциме.
Этот огромный зал переходит в коридор, в котором расположены три кабинета. В первом сидит 22-летний эсэсовец Герберт Киршнер, бывший служащий и правая рука Грабнера. Второй кабинет называется Отделом досье[61]. На каждого узника ведется свое собственное дело, подвешенное на стержне в железном шкафу. Если у тех евреев, которые виновны лишь в национальной принадлежности, в нем лежит только форма допуска, то у арестованных по политическим причинам и преступников досье представляют собой пухлые тома. Там содержатся фотография заключенного, сведения о его образовании и профессии. Если человек преступник, то добавляются материалы его дела, если он арестован по политическим мотивам – отчеты гестапо. Там же лежат письма, не пропущенные цензурой, независимо от того, написаны ли они самим заключенным или отправлены ему родственниками. Папка с досье дополняется отзывами капо о его поведении и отчетами СС, в которых перечисляются правонарушения: кража хлеба, картофеля, сигарет, курение во время работы, запрещенные предметы, обнаруженные при обыске, сведения о телесных наказаниях, количество дней, проведенных в изоляторе 11-го блока, лагерной тюрьме. Третий кабинет – Отдел умерших. Когда папок с досье становится слишком много, их связывают и отправляют вниз – в подвал и архив. Работу по сортировке досье выполняли пятеро польских узников-билингвов. Когда Грабнер решит, что административной работой будут заниматься только еврейки, он оставит Феликса Мылика (92) и Виллибада Пайека (26790).
Наконец, третья узница-секретарь, Сари Вакс (1550), уроженка Прешова, миниатюрная, светловолосая и сообразительная, приписана к бюро регистрации актов гражданского состояния (Standesamt) – зеленому бараку, пристроенному к крематорию.
Эти три молодые девушки отделены от остальных евреек и живут в блоке № 4, предназначенном для заключенных из Равенсбрюка, составляющих элиту лагеря: Lagerälteste, Läuferinnen, секретарш Регистратуры и свидетельниц Иеговы. Им больше не разрешается бывать в бараках, где живут их сестры по несчастью, или даже заговаривать с ними. Девушки имеют доступ к секретной информации[62], за разглашение которой им грозит смертная казнь.
На шестой день после того, как открылся женский лагерь, Лангефельд назначает заключенных из Равенсбрюка управлять только что созданной ею в блоке № 3 больницей. Помимо сестры Ангелы (512), весь остальной персонал – коммунистки: медсестра Эмми Томас и блоковая Гертруда Фринк находились в заключении с 1934 года, капо Орли Райхерт (502) – с 1936-го, домработница Анни Блюмауэр (443) – с 1940-го.
Затем Лангефельд требует, чтобы узницы-еврейки сообщили, есть ли среди них врачи и медсестры. Словачки молчат.
Маргита Швальбова (2675)[63], 28 лет, уроженка города Липтовски и четвертый ребенок отца, который трудился на мельнице, решается сделать шаг вперед. Лангефельд пристально смотрит на нее. Швальбова описывает это следующим образом: «Oberaufseherin была дородной старухой из СС. Если бы я встретила ее на улице в мирной жизни, я бы подумала: вот женщина из среднего класса, заботливая мать нескольких детей». Почему она так долго не отвечала? – спрашивает Лангефельд. Швальбова бормочет, что она не врач и не медсестра, ее отчислили в начале пятого курса университета. Она не объясняет, почему, эсэсовка и так знает – из-за еврейского происхождения.
Лангефельд отправила Швальбову в блок № 3, к доктору фон Бодману, чтобы он оценил ее знания перед тем, как назначать в больницу.
«Фон Бодману было около 35 лет. Он был грузным, лысым, носил очки. Он напоминал ветеринара и вел себя соответственно», – написала Швальбова после освобождения. И добавила: «Он считал, что знает все на свете, и обращался с заключенными как со слугами». Фон Бодман задает Швальбовой вопросы и принимает в больницу. Как только он уходит, какая-то немка с пришитым к робе регистрационным номером 512 протягивает ей белую блузку: «Я сестра Ангела, ответственная за форму одежды здесь. Прошу следовать за мной».
Когда они переступили порог комнаты, к новенькой поворачиваются две женщины, занятые инвентаризацией аптечного шкафа. Швальбова предлагает свою помощь. Список лекарств готов быстро: несколько тюбиков мази против зуда, бинты, таблетки «Элеудрон» – быстродействующий противомикробный препарат, используемый для лечения людей и скота, древесный уголь против диареи и красные таблетки «Пронтозила» – антибактериальное средство, открытое в 1932 году в лаборатории компании «Байер». Обезболивающие отсутствуют. Перечень медицинского оборудования минимален: один стетоскоп, два или три скальпеля, несколько щипцов, одни из которых тонкие, хирургический нож, две пары ножниц, нитки и иголки для ушивания ран, шприцы разных размеров. Нет ни тонометра, ни перчаток, ни медицинских ламп.
Персонал спит на первом этаже. Палаты для больных находятся в полуподвальном помещении, больные лежат на двухъярусных кроватях под присмотром медсестер-нацисток в черных платьях и белых фартуках. «Медсестра СС Фрида[64] избивала пациентов», – рассказывает Швальбова.
В третьем блоке Маргита сближается с немками из Равенсбрюка. «Когда вас арестовали?» – спросила я. «В 1934-м». Швальбова признается: «В 1934 году? Как я жила в то время, как мы все жили? Мы относились ко всему слишком равнодушно, слишком беспечно! Концентрационные лагеря, гестапо? Мы дрожали, услышав эти слова, до мурашек по коже. Моим первым другом стала сестра Ангела Ауч, 42 года. Она рассказала мне, что отсидела в лагере три года за оскорбление фюрера и подстрекательство населения к восстанию. Но она была аполитична».
Сестра Ангела, уроженка Рёллеккена, из конгрегации сестер Святой Троицы, ордена, посвятившего себя работе с бедняками, – воплощение невинности. Вплоть до того, что на ее широком голубоглазом лице появилась улыбка, когда Брасс ее сфотографировал.
10 августа 1940 года, отправляясь в деревню за молоком, сестра Ангела остановилась перед несколькими женщинами, которые обсуждали немецкий корабль, затопленный союзниками у берегов Норвегии. Узнав о гибели десятков моряков, она вздохнула: «Гитлер, какое бедствие!» Один из жителей деревни, нацист, бросился в гестапо, чтобы донести на нее.
Когда двумя днями позже ее арестовали следователи гестапо, сестра Ангела была потрясена. Ее заключили в тюрьму в Инсбруке за «оскорбление фюрера» и через семнадцать дней отправили в Равенсбрюк, где отняли специальное религиозное одеяние.
К 3 апреля 1942 года, через восемь дней после прибытия первого конвоя, под стражей в Освенциме содержатся 4758 заключенных. Секретари регистрационной команды, назначенные Грабнером, перегружены, царит ужасный хаос.
Катя Зингер (2098) носит на предплечье повязку, которая означает – она одна из старост камер блока № 9. Она родилась 15 декабря 1920 года в городе Марикове, в еврейской семье с пятью детьми. Катя заканчивала обучение по специальности «управление» в Оломоуце, недалеко от Братиславы, когда ее схватили.
Пока подруги по несчастью погружаются в отчаяние, Катя пытается понять, какое место она может занять в механизме лагеря. Подчиниться? Выступить против? Предложить свои услуги? Эти три вопроса будут преследовать ее, но дадут некоторое преимущество по отношению к другим девушкам. Катя подмечает звания офицеров СС, их обязанности и взаимодействие с немецкими заключенными, которые выполняют их приказы.
Она отмечает для себя, что Ева Вайгль, старшая из заключенных, передает приказы Oberaufseherin Йоханны Лангефельд блоковым; каждая Aufseherin несет ответственность за один блок и они подотчетны только старостам блока, которые носят красную нарукавную повязку с черной буквой «B». У капо повязки желтые.
Будучи блондинкой с мелкими белыми зубами, Катя уверяет всех, что она не еврейка и арестована по ошибке. Она обладает способностью внушить доверие и быстро становится популярной. Катя умеет улыбкой заставить себя слушаться, а ее слова другие узницы принимают в качестве знака расположения к ним. Когда девушки возвращаются в барак, измученные работой, там чистота, еда распределяется справедливо и царит покой. Влияние Кати на словачек растет с каждым днем.
Гесс и Лангефельд сходятся во мнении, что еврейки должны работать наравне с мужчинами. На восьмой день все, за исключением секретарей и нескольких девушек, обслуживающих блоки, отправлены на работы за пределами лагеря. Капо просто указывают на них своими дубинками. Родные и двоюродные сестры, подруги разлучены. Тех, кто отказывается, подвергают побоям.
Каждая колонна предстает перед сестрами Шварц, стоящими рядом с решеткой, фиксируя число узниц, уведенных капо, и место, куда они отправляются. В сопровождении эсэсовцев, Aufseherin и ее собаки они проходят ворота под выкрики капо, задающей темп.
Первыми в Биркенау отправляются команды по разбору завалов. Едва они покидают лагерь, как надзирательница приказывает: «Стоять! Разувайтесь!» Узницы должны идти в шахматном порядке и маршировать босиком по маршруту Кайютез, привязанные друг к другу. «Мы не привыкли ходить босиком. Наши ступни кровоточили», – свидетельствует Габриэла Браун (1337)[65].
Освенцим от деревни Биркенау отделяют 3 км, но этот марш-бросок – болезненный и мучительный – длился нескончаемо долго. В конце концов шеренги узниц прибывают на место, занятое домами, разрушенными в результате бомбардировок 1939 года.
«Обувайтесь!»
Вдали русские военнопленные воздвигают ограду лагеря, другие узники ставят бетонные столбы. Десятки столбов валяются на земле. Девушки и не думают о побеге. Они не говорят по-польски, головы у них обриты, одеты они в русскую форму. Куда им бежать?
Капо открывает дверь небольшого дома, назначает одну из узниц раздавать кирки и тачки, затем распределяет работу: тридцать девушек вынимают кирпичи, двадцать – вытаскивают стропила, еще тридцати приказано выстроиться в цепочку и загружать все это в тачки.
Девушки голыми руками передают по цепочке камни. Ладони болят, разрушаются ногти, ломкие от скудного питания, – узницы вкалывают как машины. Бывает, ошибаются, и камень падает на ногу или повреждает руку. Тяжелораненых не лечат, их просто уволакивают прочь. Заключенные с тачками должны катить их к сараю, где другие разгружают их содержимое. Все это – двери, окна, черепица и кирпичи – будет использовано заново.
Одна из капо назначает группу узниц на разбор разрушенных домов. Она указывает на ствол дерева и приказывает использовать его в качестве тарана. «Когда стена рухнет, девушки, стоящие впереди, погибнут под ее завалами, а остальным будет дарована лишь отсрочка», – рассказывает 21-летняя Розе Вайс из Травны, отправленная в лагерь вместе со сводной сестрой Эдит 17 лет. «Тех, кто отказывался нести таран, избивали до тех пор, пока они не подчинятся», – свидетельствует Маргарет Шлазингер (2693).
Эдита Фридман (1970) с сестрой Леей была приписана к «водной команде», отвечавшей за доставку воды из реки Вислы. «Мы должны были выложить илистое дно реки камнями. Это был бессмысленный труд. Через несколько дней нам приказали снова переложить камни». Каждый вечер эти измученные женщины выходили из реки и в своей мокрой одежде занимали места в строю, где их ожидала перекличка.
Aufseherin Эльфриде Кок, 27 лет, вступившая в ряды СС десятью годами ранее по совету тети, взяла на себя управление командой прачек.
Этта Циммершпиц и ее сестра Фанни (1755) маршируют в колонне из сотни заключенных, по пять человек в ряд. Они проходят мимо трех зданий – Kommandantur, административного корпуса и больницы, и доходят до Stabsgebäude, два этажа которого отданы под жилье для Aufseherinnen.
Узниц отправляют в подвалы, где комнаты, просторные и глубоко расположенные, с толстыми стенами, следуют одна за другой. Первую комнату превращают в мастерскую для команды швей, которая должна чинить русскую форму, выдаваемую вновь прибывшим. «До Освенцима я работала на машинке с электроприводом, что было редкостью в то время», – объясняет Аранка Рознер (1190). Форма была рваной и окровавленной. Из двух комплектов удавалось сшить лишь один.
Прачек отправили в подвалы, превращенные в постирочную, где из стен сочилась влага, а пол всегда был залит водой. В больших чанах, наполненных холодной водой, замачивали форму Aufseherinnen. Куртки и юбки были помечены ярлыками с именами хозяек. Кружевное и атласное белье следовало стирать в теплой воде. Горе той узнице, которая повредит эту одежду.
Во второй комнате в огромных котлах кипятили простыни, штаны и нижние рубашки. Их вынимали палкой, бросали на деревянную доску и терли вручную. Женщины работали молча, кожа их пальцев сморщилась от мыла и пара, поднимавшегося из больших котлов.
Последняя комната зимой использовалась для сушки белья. Под потолком тянулась металлическая проволока, расположенная так высоко, что приходилось вставать на табуретки, чтобы развесить белье.
В свете закатного солнца колонны босиком возвращаются в женский лагерь. Сотни девушек маршируют, поддерживая своих раненых подруг и по четверо таща на носилках мертвых.
Польские узники наблюдали прибытие молодых евреек, красивых и хорошо одетых. Теперь поляки проходят мимо колонн скелетов со сморщенными лицами и ногами в язвах. Менее чем за месяц девочки-подростки превратились в онемевших от побоев замарашек.
Антони Матерковски (6015), впоследствии вице-губернатор Хелмского воеводства, вспоминал: «Каждый день десятки узниц возвращались с работы, умирающие, измученные тяжелым трудом, голодом и побоями. Аумайер стоял со свитой офицеров и унтер-офицеров у главного входа в лагерь под надписью Arbeit macht frei и с удовольствием наблюдал за большой процессией. Некоторые мужчины пытались помочь девушкам, пряча хлеб, ведро воды, пару перчаток.
Численность заключенных продолжает расти. С бритыми головами, в робах все девушки – на одно лицо. Продовольственные пайки уменьшаются. «Эсэсовцы заметили, что первые несколько дней мы почти не ели. Они уменьшили пайку хлеба; суп стал жидким, почти без мяса», – вспоминает Этта Циммершпиц. 9 апреля, в первый день Песаха, несмотря на испытываемый голод, девушки решили не есть хлеб. «Мы пошли на это ради наших родителей», – объясняет Берта Беркович (1048), уроженка Банска-Штьявницы. Мы твердили себе, что скоро нас освободят».
Лишенные сахара, соли и мучного, девушки заметно исхудали. Чтобы выжить, нужно оказаться в первых рядах при раздаче еды. Те, у кого не хватает сил, чтобы отстоять свое место в очереди, ложатся спать на пустой желудок. И в рядах этих голодающих женщин, которые больше не в силах часами стоять в очереди за миской горячего супа, вспыхивают драки.
Когда у девушек прекращаются менструации, распространяется слух, что эсэсовцы подсыпают в суп порошок Avo, чтобы вызвать аменорею.
У заключенных больше нет сил мыть лицо и руки перед едой: очередь к раковинам слишком длинна, а необходимость отдыхать слишком настоятельно заявляет о себе. Девушки говорят себе: какой в этом смысл, если приходится проводить день и ночь в этой русской форме, мокрой и покрытой грязью? Но некоторые из них отказываются сдаваться. Чтобы не потерять человеческий облик, они жертвуют часом сна, отстирывая одежду, и просят своих подруг из швейной команды залатать дыры в форме.
«Катя Зингер, – рассказывает Рене Веселы, – ввела правило: чтобы получить суп, ты должна умыться. Это спасло наши жизни!»
Постепенно некоторые девушки начали «организовывать» свой быт. «Когда миновал первый шок, мы стали набивать свои подстилки соломой, чтобы согреться», – рассказывает Хелен Шпитцер. «Из тряпок, отданных нам швеями, сшили мешочки, чтобы класть туда куски хлеба и носить на шее», – объясняет Алисия Рот (1287). Этот драгоценный хлеб раздавали только по вечерам. Нужно было научиться делить его на две порции, чтобы съедать один кусок вечером, а другой – в обед на следующий день. И самое главное – хорошо прожевывать его, кусочек за кусочком, крошка за крошкой.
Самые находчивые затачивают на камне кусок листового металла и делают себе ножи. Они также отдают себе отчет, что их жизнь зависит от немки-капо, которая водит их на разборку зданий. Некоторые 20-летние девушки демонстрируют лидерские качества, другие ведут себя покорно или впадают в апатию. Те, кто принадлежал к сионистским или религиозным молодежным движениям и знал о важности солидарности, собираются вместе, чтобы оценить ситуацию.
Спустя две недели после создания женского лагеря Хедвига Гесс, жена коменданта лагеря, подала новое заявление в бюро труда. Она нашла двух свидетелей Иеговы для присмотра за своими детьми и уволила немецкую гувернантку и польскую домработницу, которые трудились на нее в течение нескольких месяцев. Вместе с Софи Штиппель и Эммой Кюблер на вилле коменданта теперь служат четыре свидетельницы Иеговы. Им не приходится далеко ходить на работу – заборы из колючей проволоки граничат с садом Гесса. Хедвига Гесс выгоняет свободную польку Янину Щурек, которая шила на нее, чтобы не платить, и подает заявку на узницу из бюро труда. Так как все свидетельницы Иеговы уже были распределены между семьями офицеров СС, Шварц предложил ей словацкую еврейку Марту Фукс (2043), хозяйку салона по пошиву одежды в Братиславе. Хедвига Гесс поселила молодую женщину у себя на чердаке и приказала переделывать одежду, взятую из чемоданов заключенных.
Еврейская швея работает выше всяческих похвал. Хедвига Гесс вернулась через две недели с новой охапкой одежды. Марта Фукс оглядывает эту гору и бормочет, что она могла бы шить быстрее, если бы у нее была помощница. К тому же у нее есть кузина-швея. Она могла бы подогнать наряды под супругу коменданта.
Хедвига Гесс записывает идентификационный номер кузины. И на следующий день застенчивая брюнетка, 19-летняя Херта Фукс (4787), уроженка Травны, поднимается вместе с Мартой по лестнице на чердак коменданта.
Марта и Херта Фукс отвечают за создание нарядов для Хедвиги Гесс.
Заинтригованные звуками «клюк, клюк, клюк», ежедневно доносящимися до них со дня приезда, словачки из 10-го блока решили найти их источник. Шум доносился из блока № 11. Окна, выходящие на него, заколочены досками, но, прильнув глазами к отверстиям от сучков, девушки пытаются понять, что же им запрещено видеть. Они обнаруживают обычный пустой двор, огороженный черной стеной. Тогда они продолжают караулить и ждут, когда же снова раздастся «клюк, клюк, клюк».
В конце концов они видят мужчин в рубашках, босиком марширующих к черной стене. «Клюк, клюк, клюк». Мужчины падают, их грудь пробита пулями.
В лагере убивают людей. Кто? И почему? Они предупреждают Фриду Циммершпиц, свою блоковую, которая спешит сообщить об этом немкам из Равенсбрюка.
Эрна Кемперманн поведала на Франкфуртском процессе: «Еврейка из блока № 10 пришла предупредить меня. Она сказала: “Хотите кое-что увидеть? Тогда следуйте за мной”». Эрна пошла за Фридой. «Я вошла в 10-й блок, дрожа от отвращения, потому что блок, где жили еврейки, кишел вшами и паразитами». Не давая Эрне времени расспросить о закрытых ставнями окнах, Фрида Циммершпиц просит ее заглянуть в отверстие в одной из досок. «Я увидела груду обнаженных мужских трупов. Эти мужчины были расстреляны. Затем заключенные схватили трупы и бросили их на тележку для сельхозработ. Я отвернулась, и меня стошнило от ужаса».
Эрна Кемперманн сообщила о случившемся своим подругам по несчастью, которые решили попытаться выяснить подробности.
Однажды Рахель Фаркас (4494), 19 лет, подслушала, как офицер СС объяснял своему коллеге, что нужно сделать для получения увольнительной. «Застрели одну из девушек! И скажи, что ты помешал ей сбежать».
Эсэсовец так и поступает. Он набрасывается на заключенную и хватает ее за воротник робы. Она испускает мучительный крик, но ей удается освободиться. Эсэсовец ловит ее за лодыжку и тащит за собой под звук трескающегося черепа. На фоне этого шума еще слышны отчаянные крики о помощи. Он поворачивается и стреляет жертве в сердце.
Девушки из команды смотрят на это, окаменев. Но юная Нойфельд реагирует. Она высокая, худая, с заостренными чертами лица. Ее голова дурно выбрита «парикмахером», лохмотья висят, развеваясь на костлявом теле, она похожа на пугало, которых словацкие дети устанавливают на полях, чтобы отпугивать скворцов. Нойфельд разводит руки в стороны, поворачивается к словачкам из Гуменне, Братиславы и Стропкова и призывает: «Не работайте на эсэсовцев, не делайте для них ничего! Восставайте! Умирайте стоя!»
Солдат целится в нее и стреляет. Пуля попадает узнице в живот. По возвращении в лагерь труп девушки укладывают перед блоком № 1, а раненую Нойфельд доставляют в больницу блока № 3.
Орли Райхерт командует уложить девушку на койку, сестра Ангела разрывает простыню на полосы, чтобы вытереть кровь. Но врывается фон Бодман, выкрикивая приказы. Маргита Швальбова подчеркивает: «Нам не разрешили ее лечить. Мы должны были оставить ее на полу и смотреть, как она истекает кровью».
После нескольких госпитализаций в психиатрическую клинику Орли Райхерт попыталась освободиться от бремени Освенцима, записав свои воспоминания. Она так описывала фон Бодмана: «Его руки были руками мясника, глаза – заледеневшими окнами. Достаточно было увидеть его однажды, чтобы утратить всякую надежду».
Двое убийц получают награду и увольнительную.
Прельстившись вознаграждением, эсэсовцы идут вразнос. Число смертей на разборах завалов все растет и растет. Женщины-заключенные, изодранные собаками, получают пули в голову. Гиммлер понимал, что нападения собак вызывают большую покорность, чем побои со стороны капо.
Еврейки страдали от бессонницы, анорексии и поведенческих расстройств. Смирившись, молча сносили побои и отдавали свою пайку хлеба капо, чтобы купить хотя бы день покоя. Их подруги по несчастью пытались их успокоить и даже выполнять за них работу, но они были бессильны спасти девушек.
А еще были те, кто ради выживания превращался в настоящих гадюк. В третьем блоке, населенном в основном апатичными и ранеными узницами, требуется все больше медсестер. Больница может помочь женщинам только словами утешения. Но команда больницы усиливается. Маргите Швальбовой удалось уговорить фон Бодмана принять в штат свою двоюродную сестру Эну Вайс, которая три года изучала медицину, прежде чем ее отчислили с факультета, и 30-летнюю Эдиту Бокову из Жилины, единственного в больнице дипломированного врача, а также еще двух или трех медсестер.
Каждую неделю Лангефельд и Шварц собирают капо и блоковых для подведения итогов. Орли Райхерт сообщает, что в аптеке закончились лекарства. Когда их можно будет достать? Лангефельд говорит, что нескоро. Больничному персоналу придется обходиться тем, что осталось. И медикаменты должны выдаваться исключительно немкам.
«После убийства Нойфельд, – рассказывает Маргита Швальбова, – фон Бодман начал убивать неизлечимо больных пациенток[66] инъекцией фенола в сердце. А мне медсестра СС Эрика поручала отвозить эти трупы в морг, расположенный в подвале третьего блока». Когда Грабнер и Аумайер решили отправить к ним тележку, которую толкали заключенные польки, девушкам пришлось поднимать трупы и вывозить их из блока.
На глаза эсэсовцам попадались узницы с округлившимися животами. Фон Бодман решил принять меры. «Фон Бодман делал женщинам аборты. Женщины могли быть на третьем или восьмом месяце беременности – ему было все равно. Около двадцати заключенных третьего блока прошло через его руки. Все они скончались в больнице от заражения крови», – рассказывает Маргита Швальбова.
А еще бывали странные приказы: узницам назначались операции, в которых они не нуждались. Катарина Фельдбауэр (2851), 20 лет, уроженка Сеницы, благодаря Маргите сумела попасть в больницу на пару дней. «В третьем блоке было пятнадцать больных евреек. Медсестра СС Эрика[67] спросила, у кого не удален аппендикс. Я подняла руку, не понимая, что означает этот вопрос. Я больше не могла выносить этой жизни: либо больница, либо смерть. Эрика выбрала трех девушек. Польский заключенный, доктор Василевски[68], прооперировал нас». Операции проводились в блоке № 21 мужского лагеря и закончились септическим шоком. «Сестра Ангела поддерживала нас, заботилась и присматривала за нами, – продолжает Катарина. – Две другие девушки через некоторое время умерли». Катарине удалось выжить. Она была очень слаба, но фон Бодман решил, что она слишком долго занимает койку, и выписал девушку.
Инъекции фенола в сердце, ненужные операции и аборты встревожили медицинский персонал, который поспешил предупредить евреек: «Не ходите в Revier[69], это опасно. Только если вы серьезно больны». Медсестры понимали страшную истину: больница не была предназначена для лечения. Ее целью было заманивать слабых и раненых и убивать, чтобы эсэсовцам не приходилось выискивать их там, где их прятали подруги[70].
Узницы старались следовать этому совету. Чтобы вылечить диарею, они глотали подгоревший хлеб; для лечения ран прикладывали к ним тряпку, смоченную мочой. Им нужно было справляться самим, даже если раны причиняли боль. «И в особенности если раны были серьезными, – говорит Эдита Бокова. – Но если вы приходили в воскресенье, вас могли лечить тайно».
В этот день женщины из медицинской бригады принимали узниц в прачечной. «Сестра Ангела, – рассказывает Маргита Швальбова, – заранее кипятила воду и готовила бинты. Сестра присматривала за дверью, пока девушкам оказывали помощь. Медсестры прикладывали к вывихам пакеты со льдом, наносили мазь на ссадины на ногах, раздавали таблетки. Рузена Грабер (1649) подтверждает слова Маргиты: «Многие из этих немок помогали нам. Тайком. Среди них были осужденные по самым разным статьям. За оскорбление расы, проституцию, по политическим мотивам. Но среди них встречались и замечательные женщины».
Через месяц после создания женского лагеря, 27 апреля, с разницей в несколько часов в Освенцим прибывают два конвоя с польскими женщинами. Первый автозак остановился перед Aufseherin Дрекслер, которая приняла 69 узниц, доставленных из краковской тюрьмы Монтелупих.
Деревенские и городские жительницы, студентки, представительницы рабочего класса, – эти женщины распространяли листовки, передавали приказы, оружие и деньги, организовывали встречи с агентами. Они молчали под пытками и держались вместе в тюремных камерах. Их возглавляла Антонина – Тося – Пентковска (6805), которую они называют своей «матерью». Темноволосая, черноглазая, 42 года, во время Первой мировой она была офицером связи и медсестрой. После перемирия в первый раз вышла замуж и родила сына, Романа Вежбицкого. После оккупации Польши Тося и ее второй муж прятали в своей квартире оружие и укрывали евреев. Гестаповцы арестовали их 31 марта 1941 года. Ее мужа и сына, 17-летнего Романа, гестаповцы отправили в Освенцим, а ее заперли в тюрьме Монтелупих.
Тося Пентковска рассказывает: «Мы видели этих юных узниц, словацких евреек, одетых в русскую форму. Их головы были обриты, они были истощены – страшное зрелище. <…> Во время допросов нас пытало гестапо, нас долго держали в тюрьме, но мы не могли поверить, что скоро станем такими же, как они. Они выглядели как персонажи фильма ужасов».
Второй конвой с 70 женщинами прибыл после полудня из Тарновской тюрьмы. Среди них была 40-летняя Зофья Чайковская (6873), ставшая первым дирижером женского оркестра в Освенциме.
С полек снимали украшения и одежду, но их вещи складывали в бумажные пакеты с регистрационным номером, и еврейки смотрели на это с изумлением. Затем полькам выдали лагерную форму. Divide et impera! Разделяй и властвуй! Такова была стратегия СС, чтобы между разными группами узниц не завязывались связи. Замысел СС заключался в том, чтобы в каждой общине создавалась своя атмосфера, чтобы каждая община заботилась о своих членах и ненавидела другие. Затем эсэсовцы выбирали из этих общин нескольких узниц, которым предлагали некоторые привилегии.
Полькам бреют подмышки и лобки, но оставляют волосы на голове. Однако четверых из них все же обрили налысо, что видно на снимках[71]. Не взбунтовались ли они во время регистрации?
В составе этих двух конвоев было несколько евреек, арестованных за подделку документов или контрабанду нескольких луковиц и мешка муки, купленных на черном рынке[72]. Грабнер приказал обращаться с ними как с нееврейками: им не должны были брить головы, им полагалась лагерная форма и платок. Однако они должны были пришить на свою форму по два треугольника: желтый, потому что они еврейки, и красный, поскольку, по мнению СС, они совершили политические преступления.
Словацкие еврейки начали подозревать полек в том, что они стукачки на службе СС. Был дан наказ: не приближаться к полькам. Однако позже словачки выяснили, что польские еврейки получили «особое» обращение, так как были арестованы гестапо.
Полек поселили в блоке № 8. Станислава Старостка – Стефания, Стеня (6865)[73], 25 лет, бухгалтер, брюнетка, была выбрана Лангефельд в качестве блоковой, поскольку говорила по-немецки. Она была арестована гестапо в январе 1940-го в Тарнове и приговорена к смертной казни, но приговор был заменен пожизненным заключением.
В то время как Старостка носила нарукавную повязку, остальные были назначены в водную команду или команду по расчистке полей. Польки понимали – чтобы выжить, нужно работать в помещениях: в кухонной команде, в администрации, больнице, швейной мастерской.
Обнаружив в начале мая, что женщины в регистре перечислены не в алфавитном порядке[74], Грабнер выбрал двух польских секретарей из управления кадров мужского лагеря и приказал им следовать за собой в женский сектор.
Лангефельд, предупрежденная одной из Läuferin, подбежала и напомнила начальнику Politische Abteilung, что она отказывается принимать мужчин в «своем» лагере, независимо от того, являются они офицерами СС или нет. Но Грабнер знал, как поставить коменданта женского лагеря на место. Притаившись за окнами четвертого блока, немки пытались осмыслить происходящее: присутствие двух заключенных-мужчин, неподвижно стоящих на Lagerstrasse, и разговор между Oberaufseherin женского лагеря и начальником Politische Abteilung. В лагере нужно быть в курсе всего, а потом делать вид, что ничего не знаешь.
Два поляка в сопровождении Грабнера вошли в четвертый блок. «Эти заключенные, – объявил Грабнер, – объяснят вам правила работы нашей администрации. С этого момента вы будете придерживаться нашей системы»[75].
Людвиг Раевский (4217) и Ян Тренбачовски (9504) будут работать в женском отделении в течение трех недель. Оба принадлежали к лагерному движению Сопротивления, и им удавалось информировать Лондон о злоупотреблениях нацистов. Они были единственными узниками – наряду с возившими мертвых на тележках и «парикмахерами», – кто мог наблюдать условия содержания женщин. И они пользовались любым моментом, когда Дрекслер, руководящая работой администрации, отвлекалась, чтобы нашептывать узницам советы и передавать информацию, а затем повторяли вслух свои объяснения, которые можно было свести к нескольким словам: сортировать вновь прибывших в алфавитном порядке, прежде чем заполнять их анкеты и присваивать им регистрационный номер; заводить карточки в нескольких экземплярах, потому что каждое лагерное отделение – Kommandantur, бюро кадрового управления, склад одежды, лазарет и секретариат СС должны получить по копии для своих досье.
Немецкие заключенные протестовали против этой дополнительной работы, особенно из-за того, что им приходилось записывать данные от руки аккуратным почерком, так как Грабнер требовал, чтобы все было написано разборчиво.
Книгу учета женского лагеря (Hauptbuch) доверили Эрне Кемперманн. В этом журнале были перечислены в порядке прибытия все узницы с указанием номера, имени, фамилии, даты рождения и национальности. Для Грабнера эта книга – главный источник информации на случай, если карточка потеряется или заключенный сбежит.
И еще одно важное нововведение: Unterscharführer CC Ганс Штарк, сотрудник регистрационного отдела мужского лагеря, назначен Грабнером руководителем женского секретариата. Штарк поступил на службу во 2-ю бригаду «Мертвая голова», SS-Totenkopfverbände, в 16 лет. Через полгода он стал часовым в Заксенхаузене, где был самым молодым солдатом в своей роте. Начальство завершило его обучение, отправив на «стажировку» в Бухенвальд и Дахау. Штарк, переведенный в 1940 году, в возрасте 19 лет, в Освенцим, заявил на Франкфуртском процессе, что он «поддался внушению». По приказу начальства он убивал мужчин, женщин и детей у черной стены 11-го блока и участвовал в отравлении заключенных газом[76]. Один человек, которого нужно было убить, десять, сто… враги Рейха не имели для него ни лица, ни имени.
Штарк пристает к секретаршам. Немки отказываются терпеть домогательства этого эсэсовца, который сопровождает любой приказ взмахом пистолета. У них за спиной годы лагерной жизни, они гнили в подземельях. Но еврейки трепещут при каждом его появлении, и Штарк развлекается, терроризируя их. Он пинает Флору, словацкую еврейку, и вышвыривает ее из кабинета, приказывая сто раз выкрикнуть его имя.
На Франкфуртском процессе Эрна объяснила, что он приказал ей считать крики Флоры. Чтобы положить конец мучениям девушки, она сказала Штарку число, превышающее реальное. Впав в ярость, эсэсовец потребовал, чтобы она сама сто раз прокричала: «Я должна уважать начальство!» Эрна пожаловалась Еве Вайгль, Lagerälteste, которая донесла эту историю до Лангефельд. Oberaufseherin ответила: «Единственные приказы, которые вам надлежит выполнять, – мои».
Когда Штарк потребует показать ему записи, Эрна попытается помешать. Бюро завалено работой, и Oberaufseherin запретила ей тратить время. «Я думала, он взорвется». Штарк вцепился в пистолет, но в этот момент в кабинет вошли Грабнер и Аумайер. «Когда Грабнер был рядом, Штарк сдерживался, понижал голос».
Яростно сверкая глазами, Грабнер обратился к Эрне Кемперманн. «Ты! Ты следишь за актуальностью Hauptbuch, так?» Она тихим голосом уверила его, что так и есть. «Хорошо! Продолжайте в том же духе! Следуйте за нами, Штарк».
На следующий день Штарк сообщил Эрне, что «с Флорой покончено и она следующая. А повод он найдет».
«Еще, – рассказывают выжившие словачки, – в лагерь заезжали черные грузовики, которые увозили больных и раненых в другой лагерь». Гермине Хиршлер (2531)[77], 21-летней уроженке Прешова, пришлось испытать это на собственном опыте. У нее была травма ноги, и она услышала, как по дороге с работы домой ее капо кричала: «Больные узницы! Больные узницы!» «В тот день начались перевозки на черных грузовиках. <…> Нас было около двухсот женщин в грузовике, и я была единственной молодой девушкой среди пожилых. Oberaufseherin обратила на нее внимание. Что она делает в грузовике? «А, – ответила доктор-словачка, – у нее небольшой разрыв связок, но она быстро встанет на ноги».
Лангефельд приказывает «молодой хромой девушке» покинуть грузовик. А увезенные не возвращаются. В конце концов узницы поймут, что уехавших на грузовике отравили газом.
В показаниях Гермины Хиршлер не указан день, когда ей удалось избежать смерти, но выжившие рассказывают, что «черные грузовики» появились 19 апреля[78], когда с четвертым словацким конвоем в Освенцим были депортированы семьи. В тот день в женскую секцию попали 536 женщин и младенцев, в то время как их братья, отцы и мужья были распределены между Аушвицем и Биркенау. Некоторые даже оказались на втором этаже 11-го блока, где женщины-заключенные из 10-го блока умудрялись их окликнуть, несмотря на то, что окна были заколочены досками[79].
При появлении матерей с детьми словачки упали духом. Те, кто упрямо верил, что через три месяца сможет вернуться домой, осознали абсурдность этой надежды и искали спасения, совершая самоубийства: они кидались на находящиеся под напряжением заборы из колючей проволоки. Подруги по несчастью обнаруживали их на рассвете на проводах: сгоревшими дотла. А однажды утром Рузена Амсель (1031) упала в обморок, поняв, что ее двоюродная сестра Лаура бросилась на забор.
Через несколько часов Грабнер приказал капо снять с забора несчастных женщин. В Освенциме самоубийство считалось преступлением. Тех, чья попытка не удавалась, подвергали наказанию. Заключенные называли смерть от удара током «лазать по проводам». Перед тем как обугленные тела отцепили, их сфотографировал эсэсовец Бернхард Вальтер.
Эдмунд Чихоцкий (654), участник подпольного Сопротивления, отвечал за ежедневную уборку кабинета Грабнера, между 05:00 и 06:30. «Это позволяло мне, – говорит он, – просматривать его бумаги». У Чихоцки был комплект ключей, выточенный его товарищами из слесарной бригады. Он открывал ящики, читал и запоминал конфиденциальные документы. «Я обнаруживал фотографии, на которых были запечатлены инциденты, произошедшие в лагере. На одном из снимков была женщина, схваченная у забора, находящегося под напряжением. На другой – в узницу, бегущую к ограждению, стреляет со сторожевой вышки из винтовки солдат. Эти фотографии доказывают, что над жертвами совершались настоящие расправы, ведь заключенная с последней фотографии фактически закончила свою жизнь дважды.
Вновь прибывших сортируют на площади, где проводятся переклички. Женщин, пригодных для работы, распределяют по блокам № 9 и 10; матерей с маленькими детьми изолируют в 6-м блоке и запирают в комнатах, где они получают совсем мало еды, даже меньше, чем остальные. Ходят слухи, что их отправят в другой лагерь в нескольких километрах от Освенцима.
Габриэла Браун рассказывает: «Матерей с маленькими детьми поместили в отдельный блок. Никто не видел, кто они и откуда. Среди этих узниц были – как я узнала позже – моя сестра и ее сын четырех с половиной лет. Их всех отравили газом. Это было первое применение газа к еврейкам в Освенциме.
Узницы, за исключением работавших в секретариате, теряли счет времени, они помнили только драмы, трагедии и травмы. Этта Циммершпиц помнит день, когда чей-то голос назвал ее по имени, но не дату. Голос доносился из 6-го блока, к которому запрещалось приближаться. Девушка убедилась, что поблизости нет капо, и подошла к окну. Ее двоюродная сестра, запертая в блоке с двумя сыновьями, умоляла принести ей воды. Этта поспешила выполнить просьбу.
На следующий день Этта встретила двух узниц Равенсбрюка, которые шепотом поведали ей, что мать и дети были убиты в газовой камере. «Я подумала про себя: что за антисемиты придумали такую историю!» Но когда Этта зашла в прачечную, она увидела женские платья и детскую одежду, липкую от крови, которые капо приказала ей выстирать. «Я узнала платье своей сестры и костюмчики ее сыновей. Я понюхала одежду, но не почувствовала запаха газа. Они пахли кровью, слюной и мочой». Этта обменивается взглядом со своей сестрой Фанни, которой она передала ужасные слова немок. Сестры потрясены. Что все это значит? Где их двоюродная сестра? Где дети? Почему матери из шестого блока ночью исчезли?
Наряду с Бертой Теге, Луиза Мауэр, вероятно, – первый человек, который может обозначить дату начала геноцида евреев[80].
Для нее все началось одним майским днем. Луиза Мауэр, 36-летняя уроженка города Хохгайм-на-Майне, в 1930 году вступила в коммунистическую партию; была арестована в 1933-м, затем снова – в 1935-м. 16 сентября 1939 года отправлена в лагерь Равенсбрюк, где работала уборщицей, потом блоковой, затем была назначена Läuferin. В 1942-м в Равенсбрюке ее и Берту Теге вызвали в кабинет Лангефельд, которая приказала докладывать ей о заболевших. Заключенные поняли, что Oberaufseherin просит их заняться селекцией среди своих же подруг по несчастью. И они отказались подчиниться. «Эта роль не для нас», – ответили они Лангефельд, которая приняла их доводы и поручила своим Aufseherinnen отбирать больных.
Луиза Мауэр вспоминает, что в начале мая[81] Лангефельд издала указ о Blockspeer – о заключении женщин в блоки. Луиза обошла весь лагерь, приказывая узницам запереться в своих камерах. Вернувшись в контору, она застала там лишь Берту Теге. Остальные заключенные и эсэсовцы, работавшие в отделе, исчезли. Внезапно две Läuferinen увидели на Lagerstrasse колонну женщин, детей, стариков и больных в сопровождении солдат СС. Колонна направлялась ко входу в некое подобие элеватора[82], как назвала его Луиза Мауэр. Затем двое эсэсовцев, закрыв лица противогазами, бросили содержимое ящика в шахту и удалились. «Несколько мгновений спустя воздух наполнился ужасающими криками, которые постепенно смолкли. И тут мы поняли, – говорит Луиза Мауэр, – что только что стали свидетелями убийства трехсот человек». Мауэр сообщила об этой сцене Йоханне Лангефельд, которая побледнела. «Ради бога, никому не рассказывайте о том, что вы только что видели. Иначе вас ждет та же участь».
Берта Теге и Луиза Мауэр – не идиотки. Они понимают, что предупреждение Лангефельд серьезно и что следует хранить молчание. Стоит им заговорить, и они умрут. Но они не могут молчать. Они чувствуют, что убийства будут продолжаться, и дела будут становиться только хуже. В лагере тайно истребляют людей. Как рассказать об этом еврейкам? Как предупредить их о том, что их ждет?
Каждый вечер после того, как уходят Aufseherinnen, немки-политзаключенные с тревогой советуются друг с другом. Они обмениваются новостями и пытаются проанализировать и понять их. Что происходит в Освенциме? Точечная селекция, как в Равенсбрюке, или массовые убийства беспрецедентного масштаба? В этих лихорадочных беседах принимают участие Орли Райхерт, Штеффи Кунке, Ева Вайгль, Луиза Мауэр и Берта Теге.
Маргите Швальбовой удается внушить доверие Орли Райхерт, которая приглашает ее на эти встречи. Впервые в жизни молодая женщина присутствует при разговорах о политике, и эти целеустремленные и мужественные немки производят на нее глубокое впечатление: «Штеффи Кунке и Герда Шнайдер первыми поняли, какой должна быть наша миссия, которой мы впоследствии стали придерживаться: стремиться к тому, чтобы ставить людей с прогрессивными взглядами и сильным характером на руководящие должности. Речь шла не только о том, чтобы сохранить жизнь как можно большему числу узников, но и о том, чтобы избавиться от всех приспешников СС, которые использовали свое положение в корыстных целях и эксплуатировали других заключенных».
Штеффи Кунке рассказывает еврейкам об ожесточенной борьбе коммунисток в Равенсбрюке за уменьшение власти преступников и о том, насколько им стало легче, когда они согласились быть назначенными на должности блоковых и капо: насилия стало меньше и сформировалось, пусть робкое, но сопротивление. «Мы должны взять под свой контроль лагерь в Освенциме. Мы должны! Должны!» – повторяла она.
Маргита Швальбова привела на эти встречи сначала одну подругу, потом вторую. Катя Зингер, Вера Фишер, Хелен Шпитцер, Фрэнсис Шпитцер, Фрэнсис Манджел Тэк, сестры Циммершпиц, все те, кто занимал какую-либо «должность», кто сформировал авангард и ядро словацкого Сопротивления, так как они первыми смогли преодолеть психологический шок от прибытия в Освенцим. «Мы поняли, что должны общаться со “старыми” узницами, – рассказывает Хелен Шпитцер. – Нам пришлось многому научиться, причем очень быстро. Поэтому те из нас, кто владел немецким, начали опрашивать женщин из Равенсбрюка – политических узниц, не преступниц. Они провели в тюрьме долгие годы. У них был опыт выживания в лагерных условиях. Эти женщины помогли нам».
Такие встречи сближают Штеффи Кунке и Маргиту Швальбову, которая с любовью описывает подругу: «Благодаря атлетической фигуре, орлиному профилю и черным волнистым волосам она производила впечатление человека решительного, твердого и зрелого. Походкой и осанкой она напоминала рабочих во время первомайских маршей. Ее рукопожатие подтверждало это впечатление».
Женщины стали беседовать о политике, а затем доверились друг другу. 34-летняя Штеффи Кунке, поэт, философ и преподаватель, родилась в Вене в чешской семье и в 20 лет вступила в Социалистическую партию рабочей молодежи. Там она встретила Ганса, своего мужа-еврея. Пара, арестованная после аншлюса[83], была заключена в тюрьму без суда и следствия. Ганс оказался в Бухенвальде, Штеффи – в Лихтенбурге[84]. В 1939 году Штеффи перевели в Равенсбрюк, где назначили блоковой. Этой должности она лишилась в тот день, когда отказалась доносить на заключенную, которая прятала под матрасом марки. Даже после 25 ударов плетью Штеффи продолжала хранить молчание. Лангефельд приговорила ее к наказанию, но Штеффи не сдавалась. Ее наказание длилось два года.
Фрэнсис Манджел Тэк (4225), 20-летняя уроженка крошечной деревеньки Ломничка, рассказывает: эсэсовцы осознали, что заключенные с зелеными и черными нашивками не способны управлять нашими блоками. Сестры Циммершпиц сказали эсэсовцам: «Дайте нам командовать девушками». Так Циммершпиц получили должности. Фрэнсис добавляет: «Выжившие словачки обязаны своими жизнями сестрам Циммершпиц. Если бы преступницы из Равенсбрюка сохранили власть в блоках, они бы съели нашу еду и уморили нас голодом».
Семейная история Фрэнсис Манджел Тэк – это история судьбы. Осиротевшая в 14 лет, мать Фрэнсис, Мария, воспитывала четырех своих братьев. Чтобы отблагодарить дочь, отец предложил ей пожить месяц в Соединенных Штатах. Она прожила там семь лет, вышла замуж и родила двоих детей. «Мой отец настоял на том, чтобы побывать в Словакии. Мама купила билеты, рассчитывая провести там короткий отпуск. Но отец отказался возвращаться в США». Еще четверо детей родились в Словакии, но, благодаря отцу, получили американское гражданство.
Фрэнсис вела в своей деревне спокойную жизнь, пока ее и Розинку, младшую из братьев и сестер, не увезли в Освенцим с четвертым словацким конвоем. Розинка была слишком мала, чтобы попасть в список. Но она так плакала и отказывалась уходить, что бойцы забрали и ее[85].
По окончании регистрации, обрив и искупав новоприбывших в чане с грязной водой, Фрэнсис и остальных девушек отправили в седьмой блок. «Меня с 230 девочками поселили на чердаке. Мне повезло. Мы помогали блоковой приносить суп, резать хлеб и раздавать маргарин. Спали на соломе. Но чердак был просторным, и каждой из нас удалось получить немного уединения».
Благодаря невесте одного из братьев – имя которой она не называет[86] – Фрэнсис Манджел Тэк в одночасье выросла. «Она была полькой и прекрасно говорила по-французски. Ей удалось создать порядок. Она говорила: постройтесь, молчите, и вы получите свою пайку. Она научила меня руководить. Потому что я ничего не умела, я только что окончила школу, нигде не бывала, у меня было мало опыта общения с людьми, я был наивной и застенчивой».
Фрэнсис поняла, что все работы в лагере делятся на две категории: административную, включавшую уборку бараков и территории, сбор мусора, чистку туалетов и душевых, а также секретарскую работу; и уличную – снос зданий, земляные работы, переноску камней и работу в полях Райско, владении недалеко от Биркенау, которое было превращено в огромную сельскохозяйственную ферму.
Менее чем за месяц в Освенциме было зарегистрировано 6783 женщины – на девятьсот больше, чем в Равенсбрюке с территорией, превышающей женское отделение Освенцима в 10 раз. В то же время эсэсовцам потребовалось два года, чтобы заключить в лагерь 15 000 поляков.
Дни становились длиннее. Снег таял, земля прогревалась. Для женщин, измученных двумя ежедневными перекличками, весна означала надежду. Так было ровно до того дня, когда эсэсовец Шварц выбрал пятнадцать самых красивых словачек, приказав отвести их в душевую.
Ализа Розенблюм (1369), 19 лет, была примечательна разноцветными глазами: левый был коричневого цвета, правый – голубого. Ее родную сестру Йолену не отобрали, но двоюродную, 16-летнюю Эдиту Розу (1370) – да. Линда Райх, которая отказалась выполнять хозяйственные работы, пряталась в бараке. Она рассказывает: «Блоковая сказала мне – иди с девочками! Поверь мне, ты не пожалеешь».
С необыкновенной радостью девушки впервые с момента своего приезда вымылись, затем надели синие комбинезоны и покрыли бритые головы белыми платками в черный горошек. Эсэсовец заставил их покинуть женский лагерь и пройти несколько минут пешком. Они оказываются в небольшом лагере с забором из колючей проволоки и сторожевыми вышками по всем четырем углам. Здесь располагаются склады, называемые «Канадой», где стоят пять бараков и старый кирпичный дом. Вход сюда строго запрещен всем, кто здесь не работает.
Когда девушки встают вокруг большого стола, подъезжают грузовики, груженные чемоданами, которые подпрыгивают на кочках. За машинами, преследуемые капо и эсэсовцами, бегут узницы. Женщины узнают соседок и подруг из своих деревень. Некоторые забираются на грузовики, открывают чемоданы и высыпают их содержимое на расстеленные на земле одеяла. Когда капо решают, что одеяла достаточно заполнены, заключенные, которых подвергают оскорблениям и побоям, должны закинуть тюк себе на плечи, подбежать, чтобы высыпать содержимое к ногам евреек, и затем бегом отправляться за новым грузом. Эти перемещения имеют свое объяснение: чемоданы и сумки отправляются в барак под названием «кожевенная фабрика».
Капо из Равенсбрюка, Рита Штоссель (620), черный треугольник, руководит действиями евреек, которых она разделила на несколько групп «тряпичниц». Первая группа должна была прощупать подкладку, подолы и плечики одежды и вывернуть карманы. Найденное золото, серебро и драгоценности следовало просунуть в прорезь запертого на висячий замок сундука. В задачи второй группы входило спороть «звезды», третьей – отделить дорогую одежду и потом отсортировать ее на женскую, мужскую, детскую. Узницы складывали партии из десяти рубашек, десяти пар брюк, десяти платьев, перевязывали и ставили на них идентификационный номер заключенной. После дезинфекции эти партии упаковываются и грузятся на поезда, отправляющиеся в Рейх. Текстиль и меха доставлялись ассоциациям и городским управам Германии, которые распределяли их среди семей, лишившихся всего из-за бомбардировок союзников. Именно в Освенцим от них стекались просьбы о предоставлении постельного белья, пальто, предметов домашнего обихода, инструментов и других вещей.
Юные словачки за всю свою недолгую жизнь никогда не сталкивались с таким количеством дорогих вещей. Но для этих голодающих заключенных единственным чудом были хлеб, печенье или кусочек шоколада, найденные на дне карманов. Продукты питания были жизненно необходимы, в то время как драгоценности…
Их первым порывом было схватить краюху хлеба и сгрызть. Некоторые девушки стоят на страже, чтобы другие могли поесть. Когда приближается офицер СС или капо, они шепчут «Zex» – шесть по-словацки. Однако это срабатывает не всегда. В этом на собственном горьком опыте убедилась Ализа Розенблюм. Когда ее поймали за едой, она получила дубинкой по уху. Из уха хлынула кровь и потекла по щеке. «В следующий раз будет Meldung [рапорт]!» – крикнула капо. Ализа усвоила урок и несколько месяцев не ела найденное. Но ее спутницы набирались смелости и приносили в лагерь белье, носки, иголки, щипчики для ногтей, ножницы и мочалки, которые они засовывали в комбинезоны, запихивали в ботинки, прятали под язык.
Благодаря девушке из «Канады» Рене Корнрайх удалось «организовать» себе бюстгальтер. «Эта маленькая роскошь изменила мою жизнь. Моя грудь, на которой выступало раздражение от грубой ткани, стала меньше болеть». Вера Фишер (5236), 21-летняя уроженка города Нове-Место-над-Вагом, рассказывает: «Мы завшивели, каждый день убивали вшей целыми пригоршнями. Обнаружив, что насекомые не умеют проникать через хлопковые волокна, мы принесли несколько лоскутов в лагерь, чтобы ночью прикрывать грудь».
У эсэсовцев загорались глаза при виде потока продовольствия, иностранной валюты и драгоценностей; они стали одержимы этими сокровищами и мечтали осыпать подарками жен и невест. Но эти богатства были для них недоступны. Комендант, часовые, офицеры и врачи СС подписали документ, в котором говорилось: «Мне грозит смертная казнь, если я украду имущество, принадлежащее евреям».
«Только евреям разрешалось иметь дело с этими сокровищами. И это был наш шанс. Благодаря им мы смогли подкупить эсэсовцев», – говорит 18-летний Вальтер Розенберг[87], назначенный в команду «Канада».
Всего за несколько недель пять складов «Канады» превратились в пещеры Али-Бабы: там имелись драгоценные ковры, картины, музыкальные инструменты, подсвечники, канделябры и еда в кувшинах и горшках. Помимо этого, там хранились сотни бутылок спиртного, завернутых в полотенца и лежащих на дне чемоданов. Склады, несмотря на ежедневные поставки в Рейх, заполнялись в ритме прибытия конвоев с евреями. Сокровища множились.
Четыре сестры Циммершпиц осознали важность «Канады». Они надеялись собрать сокровища, которые позволили бы им осуществить опасный проект: «Они первыми из евреек задумались о побеге. Но чтобы подкупить эсэсовцев, требовалось золото, много золота», – вспоминает Фрэнсис Манджел Тэк.
Поэтому, когда Шварц запросил заключенных для работы в «Канаде», сестры Циммершпиц выбрали самых решительных. Вера Фишер сначала работала вместе с матерью на сборе свеклы в Райско, но сестры Циммершпиц заприметили ее и отправили в «Канаду». «Они дали моей матери работу уборщицы в 10-м блоке. В обмен на это я должна была воровать вещи из “Канады” и отдавать им часть».
Как бы ни казалось это необычным для евреек, четыре сестры Циммершпиц грубо обращались со своими невестками и кузинами. «Они устроили нас в “Канаду”, но больше не хотели с нами разговаривать», – вспоминает Этта Циммершпиц. «Они относились к родственницам холодно».
Из-за чего произошел разрыв отношений? Из-за того, что четыре сестры получили власть в лагере? Или оттого, что они оказались на стороне эсэсовцев? Позже родственницы осознали, что сестры таким образом решили защитить их, именно избегая общения.
Эсэсовцы обнаружили, что девушки угощаются едой на складах и обменивают бриллианты на хлеб. Они устроили личный досмотр, отбирая присвоенное у ворот маленького лагеря. Вера Фишер рассказывает: «Эсэсовец Виглеб ждал нас у ворот. Однажды я украла немного масла. Виглеб сделал мне знак выйти вперед, и мне пришлось выбросить содержимое своих карманов. Виглеб разразился хохотом, крича всем: “Эта девка испражняется маслом!”» Радуясь собственной шутке, Виглеб разыграл из себя великодушного хозяина и пропустил девушку, но предупредил, что в следующий раз, доведись ему поймать ее на краже, ей придется отведать плети[88].
Виглеб и его приятели, которые тоже хотят получить свою долю, заставляют девушек совершать мелкие кражи. «Узницы, которые искали сокровища, познали, что такое золотая лихорадка, – отмечает поляк Бернхард Чардыбон, капо “Канады” с июля 1942 по ноябрь 1943 года. – Выполняя приказы эсэсовцев, девушки подвергались огромной опасности. Если их ловили на том, что они пытались вынести какой-либо предмет со склада, их приговаривали к смерти. Эсэсовцы никогда не защищали заключенных, пойманных на месте преступления».
В действительности почти все сделки проходили через капо. Эсэсовцы были соучастниками, предлагая девушкам защиту и поблажки, в то время как капо манипулировали женщинами либо кнутом, либо пряником. В обмен на драгоценности и бутылки с алкоголем, часы и духи еврейки получали хлеб или лекарства. Некоторые соглашались на сделку из страха быть избитыми, чтобы не вылететь из команды или чтобы прятать больных подруг под грудой одежды.
Третьим каналом добычи сокровищ владел Рудольф Гесс. Для этого комендант обращался к заключенной Элеоноре Ходис.
Уроженка Вены, 39-летняя Элеонора Ходис, брюнетка с вьющимися волосами и выступающим лбом. Была ли она когда-то красивой? На фотографии, приколотой к бланку заявления о помощи, датированного 1949 годом, изображена женщина с изуродованным лицом. Из заявления следует, что Ходис с 1921 по 1927 год училась на медицинском факультете и что она владеет четырьмя языками: немецким и итальянским в совершенстве, английским и французским – с трудом. Действительно ли Ходис имела медицинское образование, или она придумала себе биографию?
Мы знаем лишь, что сложности у нее начались после аншлюса. Как-то эсэсовцы остановили ее на блокпосту и, заметив на ней значок НСДАП, отвезли в штаб-квартиру гестапо. После расследования и восьми месяцев заключения выяснилось, что Ходис никогда не была членом партии. Нацисты не любят, когда их символы «заимствуют». Ходис приговорили к двум с половиной годам тюрьмы за «злоупотребление, попытку совершить мошенничество, присвоение ложного звания с целью совершения измены».
Доктору Вибеку, помощнику нацистского судьи Конрада Моргена, который записывал ее показания по делу о коррупции в июле 1944 года, Элеонора Ходис заявила, что содержалась в Равенсбрюке с 5 декабря 1941-го[89] до отправки в Освенцим в составе конвоя Лангефельд.
Ее свидетельские показания[90] на пятнадцати страницах, упоминавшиеся на Нюрнбергском и Франкфуртском процессах, на протяжении десятилетий слово за словом анализировали историки. «Несмотря на некоторые несоответствия, в них содержится жизненно важная информация, которую мог знать только тот, кто находился в самом сердце системы Освенцима», – отмечает бывший узник лагеря Герман Лангбайн. Из показаний мы узнаем, что по прибытии Ходис незамедлительно была назначена в регистрационную команду. «Я оформляла еврейку Катю Зингерову»[91], – утверждает она.
Когда Хедвиг Гесс обратилась в бюро труда с просьбой найти ей вышивальщицу, Шварц направил к ней Ходис. «Она попросила меня починить ковер, и я работала два дня. В полдень мне подали роскошный обед, достойный лучших ресторанов, приготовленный поваром Софи Штиппель». Рудольф Гесс подошел к ней, указал на красный треугольник и сообщил, что правила лагеря запрещают ему принимать «политических» в своем доме. По этой причине Гесс должен был указать ей на дверь. Но Ходис вернулась на следующий день, чтобы отреставрировать «два гобелена, несколько автомобильных подушек и шелковый ковер». Ходис утверждает, что в тот день комендант попытался ее поцеловать, и она, испугавшись последствий, сумела отстраниться.
Вскоре Ходис была назначена в команду, которую она не называет. «Когда комендант входил в женский лагерь, он вызывал меня. Или приходил ко мне в контору. Он говорил о делах и как-то необычно смеялся. Я отвечала ему тем же, потому что, признаться, он меня привлекал».
Хотя Ходис скрывала свои махинации, узники Освенцима говорили: «Эта женщина была очень известна; у нее водились золото и драгоценности. Она находилась под личной охраной Гесса. <…> Ее прозвали “Нора Диамант”», – рассказывал капо Хьюго Брайден (15093) на Франкфуртском процессе. Гесс осыпал Ходис милостями: он предоставил ей отдельную комнату в 4-м блоке, разрешив украсить ее коврами, и выдал Ausweis, позволяющий ей покидать лагерь, чтобы «гулять по городу Освенцим».
Между этими двумя не могло быть и речи о романе или сексе. По крайней мере, пока. Золото, серебро, драгоценные камни важнее, чем интрижка. Оба преследуют одну и ту же цель: разбогатеть. А у Ходис есть еще одна надежда – освобождение. Ausweis позволил бы ей сбежать. Но Ходис слишком умна, чтобы рисковать. Она знает, что Гесс перевернет вверх дном Польшу, Австрию и Германию, чтобы ее найти.
Она довольствуется тем, что ждет обещанного им освобождения, наслаждаясь почтением, которое вызывает у эсэсовцев, капо и сокамерниц, ведь те понимают, защита какого высокого уровня ее окружает.
Знойный день 24 июня, берег реки Сола, протекающей недалеко от лагеря. Настолько жарко, что эсэсовцы, которые болтают с капо из Равенсбрюка, забывают, что должны надзирать за командой из 200 полек, которым поручено вязать пшеницу в снопы. Янина Новак (7615), вышивальщица, 25 лет, уроженка города Бендув, скрывается в высокой траве.
Исчезновение Новак обнаруживается при пересчете узниц перед возвращением в лагерь. Эсэсовец бежит предупредить Грабнера. Сирена, висящая на старом театре, оглушительно ревет. Грабнер расставляет большую цепь дозорных и отправляет отряды солдат и собак на поиски беглянки, в то время как Шварц рассылает телеграммы в гестапо в оккупированных странах.
Когда сенокосная команда добирается до лагеря, женщины предстают перед Рудольфом Гессом, Грабнером и Аумайером. На допросе у следователей из Politische Abteilung польки клянутся, что ничего не видели, что они работали. Тося Пентковска вспоминает: «Они приказали нам построиться в шеренгу и с криками и оскорблениями объявили, что примерно 20 из нас должны будут умереть. Мы стояли неподвижно, глядя гестаповцам прямо в глаза».
Ожидая пока Берлин утвердит приговоры, Гесс приказал узницам оставаться в шеренгах. Наконец, пришел ответ, что узницы должны остаться в живых, но их головы следует обрить. «Нас охватило неописуемое смятение, – рассказывает Тося Пентковска. – Эти женщины, мужественно ожидающие смерти, не выдержали. Они кричали, что не хотят терять волосы, впадали в отчаяние и рыдали. Больше всего другого они боялись оказаться обезображенными».
Сенокосная команда в сопровождении Aufseherin Эльфриды Рунге и «черных треугольников» из Равенсбрюка была отправлена в деревню Буды в 5 км от Освенцима, превращенную в лагерь для наказаний. Полек обрили, а на следующий день отправили чистить пруды, рыть канавы и выдергивать камыш.
Гесс распространил этот приговор на всех польских женщин – как тех, кто уже находился в лагере, так и тех, кому предстояло туда попасть. Но Брасс совершил невозможное, фотографируя своих сестер по несчастью, – наделил их красотой святых.
Только одна привилегия теперь отличала полек от евреек: полосатая лагерная форма.
В сумерках 24 июня конвой № 3 из Дранси прибыл в Освенцим. Слишком занятые охотой за беглой Яниной Новак, эсэсовцы не разгружали поезд до раннего утра. Наконец открыв двери, они обнаружили среди тысячи пассажиров 66 женщин, определенных в тюрьму Турель капитаном СС Даннекером, доверенным лицом Адольфа Эйхмана[92], отвечающим за депортацию французских евреев.
Обнажившись перед парикмахерами и эсэсовцами, они произвели фурор. Клодетт Блох (7983) вспоминает: «Гесс покинул свой кабинет в Kommandantur, чтобы полюбоваться на это диво – покрытые лаком ногти французских евреек с обритыми головами». Женщины подвергались саркастическим замечаниям и издевкам со стороны эсэсовцев, которые с идиотской ухмылкой повторяли: «Ach, Paris. Ach, Paris».
Женщины из третьего конвоя были зарегистрированы как «француженки», несмотря на то, что некоторые из них родились в Берлине, Франкфурте или Кишиневе. «СС интересовала только страна, из которой тебя депортировали», – объясняет Рая Каган (7984).
Рая родилась в Харькове (Украина), ей было семь лет, когда родители после погрома бежали в литовский Вильнюс. Получив степень магистра в области истории христианских культов, выйдя замуж, разведясь и год изучая древние рукописи в монастыре, в 1937-м она переехала в Париж, чтобы получить степень доктора философии в Сорбонне. Ее судьбу решило письмо, забытое в комнате, где во время изготовления бомбы были убиты два бойца Сопротивления. И гестапо поместило ее в Турель. Выйдя на Lagerstrasse, Рая в изумлении остановилась: «Какие-то девушки танцевали “хору”[93]», – пишет она в своих воспоминаниях[94].
Семь бараков, отведенных под спальные помещения, были переполнены. Женщин, прибывших из Дранси, отправляли в одну из деревянных построек, которые Лангефельд распорядилась возвести между кирпичными блоками для размещения своих работниц. Блоковой у «француженок» стала Роза Циммершпиц (1487), в обязанности которой также входило бегать по лагерю с криком «Lagerhutte!», извещавшем узниц о наступлении комендантского часа.
На следующий день 14 женщин, прибывших из тюрьмы Турель, выстроились в три ряда перед четвертым блоком. Им приказали ждать Oberaufseherin, которая придет их допрашивать.
Наконец Лангефельд решила покинуть свой кабинет. «Высокая, пожилая, седовласая, она была похожа на директрису школы», – вспоминает Рая Каган. Лангефельд спрашивает у сидящих в первом ряду: «У тебя есть диплом вуза? Ученая степень? Ты работала в конторе? Обескураженная Рая несколько секунд медлила с ответом. Лангефельд дала ей пощечину. Узница пробормотала по-немецки, что у нее «диплом по философии». Лангефельд отмахнулась от нее. Несмотря на докторскую степень по биологии, Клодетт Блох не прошла отбор. Врач Тамара Иссерлис, 24 года, родившаяся в Сен-Клу в русской семье, и философ Соня Вейсбейн, 49 лет, уроженка Кишинева, также получили отказ. «Нам нужны секретарши со знанием немецкого», – говорит Лангефельд, которая в итоге выбирает Раю Каган, говорящую на пяти языках, Генриетту Болотин, уроженку польского Прушкува, владеющую тремя языками, а также Хелен Мела и Леонору Кауфман, уроженок Франкфурта, владеющих двумя языками. Остальные получают назначение в команды, занимающиеся работами на улице.
Четыре женщины, выбранные Лангефельд, приняли душ и облачились в полосатые платья и черные фартуки. Надев на голову белые чепцы, они отправились в Kommandantur с одной из Aufseherin, которая растолковала им, как вести себя в присутствии начальника Politische Abteilung: «Выходите вперед, вытянув руки вдоль тела, и слушайте, что он говорит, не задавая никаких вопросов».
Женщин представляют Грабнеру, который вскакивает на ноги и вглядывается в них. На Франкфуртском процессе Рая Каган укажет: «Он сказал нам: “Все, что вы здесь делаете, слышите и видите, должно оставаться тайной. Я запрещаю вам рассказывать о своей работе в лагере или даже говорить о ней между собой. Если вы нарушите этот запрет, мы вас уничтожим!”» Грабнер оставляет Элен и Лоретту в Kommandantur, а Раю Каган и Генриетту Болотин отправляет в Standesamt, бюро регистрации актов гражданского состояния. Для Раи бюро с подобным названием – служба, которая регистрирует рождение, браки и смерть. Но для чего, спрашивает про себя девушка, оно нужно в Освенциме[95]?
Женщины переступают порог Standesamt – казармы, выкрашенной в зеленый цвет. Первая комната, у входа, используется как помещение для допросов, проводимых следователями Politische Abteilung, которые подвергают заключенных пыткам.
В этом отделении оставались работать два поляка: капо команды, Клеофас Крупка (727), худой и желчный Volksdeutsch[96] в очках, по прозвищу Лео, и Роман Тауль (1108), 25 лет, бывший командир скаутов и патриот. Тауль пылает ненавистью к эсэсовцам, но ему удается обманывать их выражением покорности на лице.
В бюро под охраной двух эсэсовцев и техническим руководством капо Лео, которому приходилось выносить значительное давление начальника отдела, эсэсовца Вальтера Квакернака, 35-летнего уроженца немецкого Зенне, работали десять евреек. Светловолосый, с квадратным лбом и голубыми глазами, Квакернак[97] выносил смертные приговоры, любуясь фотографиями жены и четверых детей, водруженными на его столе.
Очень скоро секретарши Standesamt связали число регистрируемых ими смертей с парой белых перчаток, которые Квакернак надевал перед тем, как уйти на час-другой. Роман Тауль подтвердил их подозрения, шепнув, что Квакернак казнит заключенных в одиннадцатом блоке, что два-три раза в неделю в большом зале крематория он участвует в rozwalka – массовых убийствах мирных жителей – мужчин, женщин и детей, согнанных в группы по 200 человек при помощи гестапо в городе Катовице.
Эльза Вальднер (3923), 26 лет, столкнулась с ним, пролив три капли чернил на документ и испортив его. Квакернак прокричал: «Кто это сделал?». Лео Крупка вынужден был назвать имя виновной. Квакернак с ходу влепил Вальднер пощечину, после чего вернулся в свой кабинет. Эльза Вальднер рухнула в кресло, ее барабанная перепонка была разорвана. При мысли о том, что ее снова отправят в песчаный карьер – огромный раскоп, кишащий женщинами-заключенными, Вальднер испытала ужас, который был сильнее боли. Она уже отработала там несколько недель и знала, что, ослабев от голода, больше в нем не выдержит. «У меня не было другого выбора, кроме как подчиниться и стараться изо всех сил», – говорит она.
Секретариат возглавлял заместитель Квакернака, 20-летний Unterscharführer Бернхард Кристан. Небольшого роста, темноволосый и голубоглазый, Кристан руководит Лео Крупкой и секретарями при помощи дубинки. Он никому не доверяет и подозревает секретарш в саботаже. «Он подслушивал, ходил как волк по коридору и без предупреждения заскакивал в комнаты, чтобы наброситься на всякую девушку, которая поднимет глаза от работы», – вспоминает Рая Каган.
Садист и преступник, Кристан питал страсть к цветам. Лили Рейнер, 24-летняя уроженка Прешова, рассказывает: «Окно его кабинета было украшено растениями. Садоводство было его хобби. Рядом со своими цветами он заново открывал в себе искру человечности».
Кристан смотрит на Раю Каган и Генриетту Болотин, и этот взгляд унизителен для них не меньше, чем тон вопросов. Он повторяет предупреждение Грабнера и поручает Крупке присматривать за девушками.
«Мне потребовалось несколько дней, чтобы уловить суть нашей работы, – поведала Каган на суде над Эйхманом в Иерусалиме и на Франкфуртском процессе, посвященном Освенциму. – В свидетельстве о смерти[98] и в письме с соболезнованиями семьям за подписью коменданта мы должны были написать, что отравленные газом, убитые инъекцией фенола в сердце или расстрелянные узники скончались по причине болезни».
Чтобы помочь секретарям составлять эти лживые письма, врачи СС подготовили список из пятидесяти смертельных заболеваний (не считая заразных, таких как тиф): остановка сердца, пневмония, туберкулез, менингит, септицемия, астма, аппендицит и тому подобные.
Лили Райнер подчеркивает жадность эсэсовцев: «В письме, адресованном семьям, мы должны были добавить, что урна с прахом будет отправлена им за 25 рейхсмарок. Но в урну засыпали не прах конкретного погибшего, а горстку пепла из горы праха кремированных».
В дни, когда списки умерших в Standesamt поступали в большом количестве, секретари получали указание фальсифицировать дату и время смерти жертв. Происходящее в Освенциме должно было оставаться государственной тайной.
Бюро работает по принципу конвейера. «Редакторы» получают полное досье умершего и должны составить проект письма, сплетя воедино биографию заключенного и причины его смерти. Этот черновик передается «корректорам». Эльзе Груен (2084) объясняет: «Мы должны были проверить правильность написания имени и места рождения, сопоставить возраст покойного и причину смерти. Например, в бланке, подписанном врачом СС, в качестве причины гибели маленькой девочки значилось “слабость от старости”. Малейшая пропущенная ошибка считалась саботажем».
Лист отправлялся на утверждение Лео Крупке. После этого черновик передавали машинистке, которая вставляла бланк лагеря в валик печатной машинки и поправляла в соответствии с указаниями Кирхнера поля, интервалы, шрифт.
Шесть месяцев спустя Рая Каган присоединится к Сопротивлению. «Каждый раз, когда в рапорте (Meldung) было написано “застрелен’, я писала “сердечный приступ”».
Эти женщины, называвшие себя «секретарями смерти», жили в состоянии полной психологической подавленности. Они знали число ежедневно умирающих в лагере людей (от всех причин) и работали под крики тех, кого пытали в комнате для допросов.
В конце этапа существования бюро в лагере секретарей перевели в блок № 4, «немецкую казарму», где они подвергались притеснениям и где женщины из Равенсбрюка даже грабили их. Но были и плюсы: помещение для сна было чистым, а на кроватях лежали простыни.
После ночи, проведенной в 5-м блоке, четыре женщины, прибывшие из Дранси, были ошеломлены привилегиями, которые предоставлялись заключенным по линии Politische Abteilung. Заведующая блоком, темноволосая немка невысокого роста по имени Мария Мауль, семь лет провела по тюрьмам и лагерям. Она рассказала новеньким, что они освобождены от переклички на Lagerstrasse: их пересчитывают внутри блока. Одежду им меняют каждое утро, так как эсэсовцы требуют полной гигиены. И в заключение Мауль добавила: «Следите за тем, чтобы не заболеть. Вы потеряете и работу, и место в бараке».
Еда не была обильной, но узниц обслуживали спокойно, в то время как в соседних блоках очереди за супом были местом ссор, слез и обмана. Во время раздачи супа Рая Каган приметила чешскую заключенную Анни Биндер, и женщины обнаружили, что обе увлечены историей и филологией.
Анни Биндер (725), 30 лет, владеет пятью языками и говорит по-французски с небольшим акцентом. Уволенная после подписания Мюнхенского соглашения[99] из Министерства иностранных дел Чехии, она решила «забыть» сдать свой дипломатический паспорт, чтобы помочь друзьям-евреям вывезти деньги из страны. Она доехала до Швейцарии, чтобы положить эти деньги в банк, где познакомилась с еврейским врачом Йиндрихом Эпштейном. Пара была арестована 2 ноября 1941 года за Rassenschande (осквернение расы). Они смогли попрощаться, смотря друг другу в глаза напряженным, горящим взглядом в коридоре штаб-квартиры гестапо, в наручниках, когда его, толкая, вели в одну, а ее – в другую комнату. Эпштейн прокричал ей: «Не забывай меня!» Он был депортирован в Терезин; ее, после нескольких недель тюрьмы, в феврале 1942 года отправили в Равенсбрюк, где приписали к швейной команде, а месяцем позже – в Освенцим.
Голосом, осипшим от тревоги, Каган вспоминает девушек из своего конвоя. Как их спасти от работ в других командах?
Анни Биндер предлагает свою помощь. Она стала личным секретарем Иоахима Цезаря, очень влиятельного офицера СС, столь же влиятельного как Рудольф Гесс. И все потому, что Цезарь подчиняется Гиммлеру, который ожидает от него славы. Заключенные прозвали его Цезарем в честь римского диктатора из-за самоуверенности и того «царства», которое предложил ему Гиммлер. Его власть распространяется на деревни Буда, Харменсе и Бабица, но жемчужина владений – деревня Райско. Этот доктор агрономии в звании генерала пользовался в Освенциме такой же властью, как и Гесс. Гиммлер поручил ему наладить производство натурального каучука из семян кок-сагыза, разновидности одуванчика, украденного у русских во время реализации плана «Барбаросса». Семена привезли в Освенцим для высадки в теплицах Райско. Эта задача настолько секретна, что про нее говорят, только упоминая кодовое название – «4711». И, указывая на пятерых польских узниц[100], сидящих в отдалении, Анни Биндер добавляет: «Эти женщины имеют дипломы в области сельского хозяйства. Их перевезли из Равенсбрюка специальным поездом по просьбе Цезаря для посадки этих семян». Рая Каган бормочет: «Мои подруги – тоже ученые». «Назовите мне их имена и номера», – отвечает Анни Биндер.
Анни Биндер удалось вытащить несколько француженок из «внешних» команд. Так, она добилась, чтобы доктора Тамару Иссерлис приняли в качестве медсестры в блок № 3. Перед тем, как Иссерлис арестовали за то, что она прятала французский флаг под своей желтой звездой, врач опубликовала научную статью о желтухе у детей[101].
По рекомендации Анни Цезарь принимает на работу биологов Клодетт Блох и Аню Литвак, Эммануэль Фремиет, бывшую ассистентку в Коллеж де Франс, но отказывается брать химика Эллу Шлиссер. И все же Анни не сдалась, попросив Шлиссер предоставить ей больше аргументов, чтобы убедить Цезаря.
Элла Шлиссер, 31 год, рассказывает Анни свою биографию. Дочь берлинского мясника, она сбежала из дома в 16 лет, вращалась в среде коммунистов и стала актрисой кабаре. Поняв, что к власти приходят нацисты, в 1930 году Элла бежала в Париж, чтобы изучать химию. Французская полиция арестовала ее в сентябре 1940-го. Пока ее переводили из тюрьмы в тюрьму, Элла поддерживала себя, декламируя стихи Гёте[102].
Анни Биндер обратилась к Иоахиму Цезарю, который выслушал ее с ироничной улыбкой. Разве химия не полезна в агрономии? Разве с ее помощью нельзя рассчитать кислотность почвы или количество азота, необходимого растениям? Цезарь знает, что он всемогущ; одной заключенной в его команде больше, одной меньше – какое это имеет значение, когда сотни женщин умирают в лагере? Он отстраняет Биндер со словами: «Что ж! Попробуем! Если она не подойдет, мы отправим ее обратно».
И вновь благодаря Анни, Каган получает возможность организовать собеседование с Лео для Сони Вейсбейн. Но когда капо из Standesamt диктует ей несколько предложений, а потрескавшиеся пальцы Сони пытаются сомкнуться вокруг карандаша, рядом раздаются крики. В соседней комнате гестапо Катовице ведет допрос. Кнут свистит, жертва кричит, и уверенность философа в себе сходит на нет. Лео говорит: «Нет, у тебя ничего не получается. Ты не можешь сосредоточиться». Соню возвращают в ее блок. Она спрашивает Каган глухим голосом: «Как ты это выносишь?».
В тот вечер Клодетт Блох, Аня Литвак и Элла Шлиссер собрались в комнатушке Анни Биндер и Раи Каган.
Запасы военной формы красноармейцев в конце концов заканчиваются. На полках склада одежды осталось менее пятисот единиц обмундирования. А поезда все еще прибывают. Капо склада предупреждает Лангефельд: «У нас больше нет одежды для новоприбывших». Поэтому со складов «Канады» на грузовиках эсэсовцам доставляют горы невероятного тряпья, которое сваливают у входа в женский сектор: платья из шелка, шифона и кружева, прямые и с драпировками, складками, облегающие, разноцветные, юбки и подъюбники. Поскольку узницам также требуется обувь, в распоряжение эсэсовцев поступают туфли, балетки, мокасины, сапоги, сабо, бальные туфли, лодочки и тапочки, которые выдаются новым девушкам независимо от формы, материала, цвета и размера обуви.
После погружения в цистерну с застоявшейся водой еврейским девушкам наугад выдают слишком тесную, слишком просторную или слишком длинную одежду, с низким вырезом или оборками, а у стойки выдачи обуви – туфельки и сабо, балетки и сандалии. Женщины вынуждены работать, пока их тело сковано этими кандалами, и уже на следующий день их ноги покрываются волдырями, в которые проникает инфекция.
Эсэсовцы насмехаются над тем, что лагерь превратился в карнавал, в огромный цирк за заборами из колючей проволоки. Но Грабнера и Аумайера беспокоило, что женщины носили гражданскую одежду, – они опасались побега. Необходимо было пометить узниц, чтобы их можно было отличить от гражданских. Но как?
Тут-то Хелен Шпитцер и использует свой шанс. Хелен Шпитцер, 24-летняя уроженка Братиславы, в девять лет осталась без матери. Ее отец, портной, снова женился и оставил у себя пятилетнего Сэма, а Хелен отправил жить к бабушке в квартиру на том же этаже. Во втором браке у него родились еще два мальчика[103]. Юная девушка, занимавшаяся гимнастикой, плаванием и лыжами, вступила в ряды сионистского молодежного движения «Ха-шомер ха-цаир», но вскоре СС запретило евреям посещать школы и спортивные учреждения. В июне 1942-го Хелен все еще работала в команде по сносу зданий. Она была маленькой и крепкой, но, как и все ее подруги, которые маршировали босиком в Биркенау, таяла, как свечка.
Хелен, которую в лагере звали Ципи[104], старалась вести себя жестче, она научилась избегать ударов и укусов собак и старалась работать в ритме, который диктовали эсэсовцы. До того дня, когда камин рухнул на девушек, несущих таран. Ближайшие к камину женщины были раздавлены валом кирпичей и либо погибли, либо были тяжело ранены.
«Вернувшись в лагерь, я попросила у Евы Вайгль разрешения работать в другом месте. Вмешалась ли Lagerälteste?» Тем же вечером, во время переклички, Rapportführerin Тереза Брандль предложила художникам откликнуться. Ципи выкрикнула свой номер, и Брандль разрешила ей выйти из шеренги. Хелен объяснила, что она выпускница Братиславской академии изящных искусств и может доказать, что у нее есть талант, создав эскиз.
Ее берут на работу. Приняв душ, переодевшись и повязав на покрасневший от палящих лучей солнца череп платок, Ципи переезжает в блок № 4, потому что теперь она относится к Politische Abteilung. Вручив ей банку красной краски и кисти, Брандль приказывает девушке рисовать на спинках платьев евреек кресты. Работать она должна в отделе регистрации. «Я смешала киноварь со скипидаром и сиккативами[105], чтобы получить хороший цвет. Поначалу я при помощи линейки выводила полосы шириной два сантиметра на спинах моих подруг по несчастью, сверху вниз, от шеи к ногам».
Но метод с линейкой пришелся не по вкусу Брандль, которая приказала Ципи найти другой, если она хочет сохранить работу. Вертикальная линия от затылка до ягодиц, горизонтальная между лопаток, готово. Следующая! Быстрее, быстрее, быстрее. Помечать нужно было тысячи женщин.
Бывшие заключенные Равенсбрюка, которые, переходя из тюрьмы в лагерь, сами становились жертвами жестоких и глупых замыслов эсэсовцев, смеялись, смотря на уходящих еврейских женщин, чьи платья были пропитаны краской. Хорошо, что эсэсовцы не навязывали это унижение им, немкам.
Тереза Брандль также принесла Ципи отрез льна и портативный печатный станок. От словачки требовалось нарезать ткань на узкие полоски и печатать на них регистрационные номера для 7000 узниц, которые должны были исхитриться пришить эти ярлыки к своей одежде. Женщины бросятся лихорадочно искать иголки и нитки – удача для швейной команды, которая воспользуется ситуацией, чтобы «организовать» себе дополнительное питание, установив цену на эти принадлежности в размере половины куска хлеба.
Поезд, отправившийся из Братиславы, 4 июля, в День независимости Словакии, прибывает в Освенцим. В раскаленном вагоне Лилли Зонненфельд, уроженка Брно, которой через двадцать дней должно исполниться 29 лет, прижалась к Эугену, своему любимому мужу. На перроне вокзала брат Эугена вручил им документ за подписью министра внутренних дел Александра Маха[106], в котором говорилось, что чета Зонненфельд «должна быть выведена из состава конвоя по прибытии». Лилли цепляется за это обещание, которое, по ее мнению, даст ей право находиться в Германии и позволит жить в лагере с супругом. Молодая женщина не знает, что их разлучат, как только они покинут вагон, и что она проведет два долгих года, веря в то, что Эуген все еще жив, находясь под защитой документа. Не знает, что будет смеяться над предсказанием цыганки, которая настоит на том, чтобы прочитать линии на ее руке и скажет ей, что «она уплывет за моря, выйдет замуж и родит сына». «Но я уже замужем!» – воскликнет Лилли. Цыганка, которая также прочитала линии на руках спутниц Лилли, уйдет, ничего не ответив. Лилли побежит за ней, упрекая в том, что она отказывается предсказывать судьбу остальным. Цыганка прошепчет: «Как я могу сказать этим женщинам, что они, как и я, никогда не покинут этот лагерь, что они умрут в Освенциме?»
Но в ночь на 4 июля ни будущее, ни настоящее еще не известны, и когда двери вагона наконец открываются, пассажиры, обливаясь потом и погибая от жажды, выходят из вагонов, заваленных трупами.
До этого дня эсэсовцы довольствовались тем, что делили толпу на две шеренги. Женщины и дети на одной стороне, мужчины и подростки – на другой. Затем шеренги направлялись в соответствующие лагеря. Но в тот день эсэсовцы ввели новую систему, которой они станут придерживаться вплоть до эвакуации лагеря. Каждая шеренга должна будет подойти к врачам СС – фон Бодману, Фридриху Энтрессу и Бруно Китту. На пандусе также присутствуют Иоганна Лангефельд, Грабнер, Аумайер, Штарк и три Rapportführer мужского лагеря.
Грузовиков Man[107], припаркованных перед поездом, больше, чем обычно, а машина скорой помощи (Sanka), украшенная красным крестом, стоит на самом пандусе[108]. «Увидев логотип Красного Креста на грузовиках, я успокоилась. Как же я была наивна!» – говорит Лилли Зонненфельд[109]. Узники из команды «Канада», ответственные за сбор чемоданов с пандуса и укладку их на грузовики, поражены. Почему так много врачей? И почему так много машин? Неужели в этом поезде узников намного больше, чем в предыдущих?
Сначала эсэсовцы ведут колонну женщин и детей вперед к врачам, которые мановением руки отправляют пожилых женщин и матерей с детьми в одну сторону, а здоровых и крепких – в другую. По рядам работников «Канады» пробегает слово «селекция». Sortierung! По одну сторону – слабые. По другую – рабы, пригодные для работы. Эсэсовцы больше не хотят тратить время, принимая в лагерь бесполезные рты.
Поначалу селекция проходит гладко. Затем ситуация ухудшается. Женщины отказываются разлучаться со своими престарелыми матерями. Эсэсовцы нервничают из-за жары и света прожекторов. Они несколько раз стреляют в толпу, которая успокаивается в надежде на пощаду.
Эрвин Бартель (17044), секретарь в мужском лагере, расскажет на Франкфуртском процессе, что прибытие конвоя 4 июля опустошило его, потому что с того дня «записи» должны были измениться. «Штарк вошел в кабинет, его глаза остекленели, а мундир был покрыт пылью. Он опустился на стул и приказал подать себе воды. Затем он велел мне написать телекс, чтобы проинформировать бюро Главного управления имперской безопасности Рейха[110] о том, что конвой прибыл. РСХА хотело быть в курсе всего происходящего, и переписка между Ораниенбургом и Освенцимом велась ежедневно и непрерывно».
В первой строке телекса Бартель записывает количество мужчин, женщин и детей: одна тысяча человек. Во второй строке указано количество заключенных, принятых в лагерь: 264 мужчины и 108 женщин. «Штарк приказал мне произвести вычитание и подвести итог на третьей строке, за которой последуют слова Gesondert untergebracht, написанные отдельно».
Сердце Бартеля бешено стучит, когда он выводит «628», затем формулу. Куда подевались эти люди? Но вопросы задавать запрещено. Штарк выхватывает у него бумагу и комкает ее, выкрикивая, что ему нужны только две буквы – GU, только GU!
Бартель повинуется. Штарк ставит на бланке свою подпись и передает его Грабнеру, который должен поставить свою. Результаты приводят в ужас. В этот день в лагерь приняты лишь 10 % от первоначальной численности конвоя. После аббревиатуры SB, означающей Sonderbehandlung (специальное лечение), слово-прикрытие, означающее «казнь», Освенцим вводит новый код в ежедневной переписке с Берлином для обозначения количества пассажиров, которые никогда не будут зачислены в лагерь, никогда не будут зарегистрированы как прибывшие на пандус. Они просто будут убиты в газовой камере, как только сойдут с поезда.
До самого своего отъезда из Освенцима Бартель писал телекс по каждому прибытию конвоя, в котором сообщал о количестве мужчин, женщин и детей, отправленных на смерть, и о количестве пассажиров, принятых в лагерь. Вскоре он заметил, что телексы, отправляемые из Ораниенбурга, были подписаны неким Артуром Либехеншелем[111]. «Когда он приехал в лагерь в 1943 году, мы поняли, что он собой представлял».
В июле 1942-го в переполненный женский лагерь конвои без устали следовали один за другим. Тысячи вновь прибывших высыпали на перрон, и эта масса делилась на три шеренги: две небольшие, состоящие из молодых и крепких мужчин и женщин, которых эсэсовцы отводят в лагерь, третью составляли все остальные, которых отправляют к грузовикам, направлявшимся в «красно-белые дома»[112], где людей травят газом.
Дежурные отряды СС вызывали к пандусу каждую ночь. Несмотря на ненависть к евреям, эсэсовские часовые мучились от невыносимой тревоги. Регулярно перед их глазами повторялись душераздирающие сцены с криками, лаем собак и светом прожекторов. Для поднятия морального духа эсэсовцев Грабнер решает выдавать тем из них, кого назначают на пандус, премию. Вместе с половиной бутылки шнапса, сигаретами и дополнительным пайком эсэсовцы «проглатывают» угрызения совести и сотнями вызываются добровольцами. Алкоголь удесятеряет их жестокость и цинизм. У всех них на уме только одно: отстоять наряд и напиться.
Лангефельд сообщает секретарям управления кадров, что Гиммлер объявил о своем визите в Освенцим. «Гиммлер едет!» – пронеслось по баракам. Словацкие девочки-подростки были заинтригованы. Этте Циммершпиц было 11 лет, когда эсэсовцы конфисковали у евреев радиоприемники. Она не знает, кто такой Гиммлер. Она спрашивает у капо, отбывавшей срок в Равенсбрюке, а ныне – в Освенциме за кражу велосипеда: «Кто такой Гиммлер?» Капо смотрит на нее, словно на сумасшедшую: «В каком мире ты живешь?» «В лагерном», – отвечает Этта.
Aufseherinnen приказывают убрать в бараках, потому что Гиммлер может захотеть осмотреть корпуса. Клодетт Блох вспоминает: «Нам приходилось немыслимо много убирать, в частности, драить плитку, в ущерб уходу за больными в лазарете».
17 июля 1942 года[113] в 15:15 самолет с Генрихом Гиммлером и немецкими бизнесменами на борту приземлился на летном поле аэропорта Катовице. Делегация была принята комитетом по встрече почетных гостей, сформированным Рудольфом Гессом и Иоахимом Цезарем; затем все расселись по автомобилям и направились в Освенцим, украшенный огромными флагами со свастикой.
Программа двухдневного визита была очень насыщенной: посещение завода IG Farben, который будет производить синтетический каучук, теплицы в Райско, а также остановка перед 2-м бункером[114] в Биркенау (фермерским домом, покрытым белой штукатуркой), чтобы присутствовать при отравлении газом голландского конвоя. Каждый этап визита запечатлен на память фотографами-эсэсовцами лагеря, Бернхардом Вальтером и Эрнстом Хофманом. Будут сделаны сотни снимков, но двум нацистам не разрешат фотографировать убийство голландских евреев. После этого этапа программы начнутся торжества. По дороге на прием Гиммлер прикажет Гессу впредь сжигать трупы, потому что, предупреждает он, санитарная обстановка может стать катастрофической.
На второй день Гиммлер посетит склады «Канады», конюшни, мясную лавку и пекарню, а затем пройдет через ворота с надписью «Arbeit macht frei» между Гессом и Цезарем, вместе с влиятельными промышленниками в летних костюмах, которые явились, чтобы договориться о стоимости труда рабов в день.
Чтобы развлечь Гиммлера, Лангефельд организовала избиение дубинками. Aufseherinnen поставили десять узниц перед десятью табуретами. Гнетущая тишина опустилась на ряды женщин. Рая Каган вздрагивает при виде одной из француженок из своего конвоя[115]. Этта Циммершпиц кусает губы, узнав «двух девушек из Попрада».
Раздаются крики «Achtung! Achtung!». В женский сектор входит маленький тщедушный человечек в черной эсэсовской форме, которая, казалось, висела на его теле, как на вешалке. Лангефельд поднимает указательный палец. Зеленые треугольники сгоняют узниц с табуреток, Aufseherinnen поднимают хлысты.
Прижавшись к окнам третьего блока, за поркой наблюдает персонал больницы. Маргита Швальбова пишет: «Женщин с поднятыми юбками привязывали к деревянной балке. Двадцать пять ударов кожаной плетью, оплетенной колючей проволокой. И тысячи узниц, которых заставили смотреть на это. Страшный свист, затем крик: раз! – С какой силой, с какой мощью Aufseherin наносит удары – два! Не знаю, что было хуже во время этой порки – звериный рев избиваемых женщин или молчание пораженных ужасом узниц, стоящих в шеренгах по пять человек».
Лицо Гиммлера озаряется сладострастной улыбкой. Порка доставила ему удовольствие. Что ж, в женском лагере все идет как полагается. Избитых женщин, лишившихся сознания, тащат за собой преступницы из Равенсбрюка; ноги жертв волочатся по земле. Позднее Гиммлер, по словам Гесса, рекомендовал, чтобы в дальнейшем порка производились не Aufseherinnen, а капо.
В тот день Лангефельд просит Гиммлера об освобождении шести заключенных из Равенсбрюка. Гиммлер хочет знать, изменились ли их убеждения. Он задает им лишь один вопрос: «Что вы думаете о национал-социализме?» Эмми Томас ответила: «С 1934 года все, что я вижу, – это тюрьма и лагеря. Какое у меня может быть мнение?[116]». Гиммлер обратился к Луизе Мауэр. Жена коммуниста ответила: «С 1933 года я не видела ничего, кроме тюрьмы и концлагерей, и у меня исключительно отрицательное мнение о национал-социалистическом государстве[117]». Двумя неделями ранее, когда Мауэр лежала в больнице, больная сыпным тифом, фон Бодман хотел убить ее, сделав укол фенола. «Я выжила благодаря Эмми Томас, которая уговорила его оставить меня в живых».
Вернуться в Равенсбрюк[118] разрешат только Берте Теге, с условием, что она будет молчать об Освенциме. Остальные, освобожденные год спустя с определенными ограничениями, еще год отбывали наказание за пределами лагеря. Эмми Томас проработает прислугой у фон Бодмана до 1944 года; Фридерика Молотокас покинет Биркенау в 1944-м, месяц проработав в госпитале СС в Освенциме; Эрна Кемперманн останется в Биркенау до декабря 1943 года, затем проработает, оставаясь под наблюдением, в городе Освенцим, откуда сможет помочь Еве Вайгль тайком отправлять письма 10-летней дочери.
На допросе у американцев в январе 1946 года Лангефельд написала: «Я показала рейхсфюреру несколько досье. Гиммлер отдал приказ майору Рудольфу Гессу, чтобы ни одному руководителю, заместителю руководителя или сотруднику СС не разрешалось входить в женский лагерь, и в особенности начальнику лагеря превентивного задержания Аумайеру.
О каких досье шла речь? В которых содержались документы об отношениях Гесса и Ходис, вызвавших скандал в лагере? О кражах, совершенных Гессом, Грабнером и Аумайером в «Канаде»? Ведь Лангефельд не возражала против селекции и применения газа. Единственное, что объединяло ее с Рудольфом Гессом, – патологическая ненависть к евреям. Маргарет Бубер-Нойман сообщает, что «лицо Лангефельд превращалось в гримасу, когда с ней заговаривали о евреях».
Визит Гиммлера подходит к концу. Под впечатлением от преобразований в лагере, который он в предыдущий раз посещал 1 марта 1941 года, Гиммлер повысил Гесса до Obersturmbannführer и напомнил ему о целях: расширять лагерь Биркенау, уничтожать непригодных для работы евреев, способствовать росту Райско и поставлять рабов для Круппа[119], который создавал в Освенциме оружейный завод.
Гесс попытался воспользоваться ситуацией. Он пожаловался на беспорядок в женском лагере, подчеркнул, что Лангефельд отказывается ему подчиняться, и потребовал ее заменить. Гиммлер категорически возражал против этого. «Женским лагерем должна руководить женщина. И нужно назначить одного из руководителей СС ей в помощь». Но кто из руководителей согласился бы работать под началом женщины? Гиммлер также сказал: «Если царит хаос, наведите порядок. Применяйте суровые наказания: женщин-заключенных, которые воруют, курят, попадаются вместе с мужчинами, следует пороть, приговаривать к блоку № 11, отправлять в карцер или беспощадно расстреливать[120]».
Последнее «Heil Hitler!» на летном поле аэропорта Катовице, и Гиммлер со свитой исчезают в недрах самолета.
«По собственной инициативе, – заключает Гесс, – я быстро перевел женский лагерь под ответственность Schutzhaftlagerführer»[121]. Этим «Schutz»[122] был Пауль Генрих Мюллер, командир 2-й Wachkompanie[123]. Мюллеру, уроженцу города Киля, было 46 лет, и он имел опыт боевых действий на полях Первой мировой войны. Когда смолкли пушки, он прошел курс обучения на электрика, немного поучился предпринимательству и в 1933-м вступил в СС. «Он был тираном и безжалостным убийцей», – утверждают оставшиеся в живых люди, работавшие под его руководством. Мюллер был полон решимости навести в женском секторе порядок.
Рая Каган вспоминает: «Мюллер созвал собрание немок-капо, чтобы объяснить им, как уничтожать евреек. Они вернулись в 4-й блок, возбужденные, как дикие звери. На следующий день капо стали обращаться с еврейками по методу Мюллера». Ципи подтверждает: «Я присутствовала при том моменте, когда Мюллер приказал капо проявлять жестокость». Буквально сразу начались беспощадные репрессии. «Во время переклички, – добавляет Рая Каган, – Мюллер вызвал десять свидетельниц Иеговы, пожилых женщин». Больше всего Каган удивилась, увидев, как эсэсовец обрушил свою ярость на седоволосых женщин. «Он бил их, после чего топтал сапогами».
Каган не знает, что этих женщин подвергали гонениям в Равенсбрюке, чтобы заставить их салютовать нацистскому флагу. Лангефельд решила перевезти их в Освенцим, чтобы защитить. Узнав об их привилегированном положении, Пауль Генрих Мюллер решил, что их сопротивление недопустимо. И пагубно. Выжили ли эти женщины? «Они были в таком состоянии, что я не думаю, что им удалось долго продержаться», – заключает Рая Каган.
Гесс писал в своих воспоминаниях: «После визита Reichsführer, Standartenführer Блобель[124] из службы Эйхмана принес приказ Гиммлера: все братские могилы опустошить, а трупы сжечь».
Гесс потребовал, чтобы братские могилы были вскрыты. Трупы были выкопаны командой, состоящей из молодых евреев, а затем сожжены под руководством Франца Хёсслера и Отто Молля.
По свидетельству Гесса: «В конце лета мы начали их сжигать. <…> Мы обливали тела отработанным маслом. Позже использовали метанол. Это продолжалось без перерыва, днем и ночью. К концу ноября все братские могилы были опустошены».
Инфекция из вскрытых ям распространялась по лагерю, вызывая эпидемии.
Вплоть до 8 августа конвои следовали один за другим, без перерывов. Женский лагерь был переполнен. Подвалы и чердаки завалены спящими на полу женщинами, на регистрацию стояли огромные очереди, а Aufseherinnen все больше нервничали. Чтобы справиться с этим наплывом, пришлось нанять десяток новых секретарей.
Дженни Шпритцер (1291), 35 лет, отправленная в землеройную команду, воспользовалась своим шансом. Ее история – свидетельство того, как целые семьи отчаянно бежали в надежде найти убежище. Уроженка Львова, Шпритцер выросла в Берлине. После прихода Гитлера к власти она бежала вместе с мужем и семьей деверя в Роттердам; а когда немцы оккупировали Голландию, мужчины семьи потратили целое состояние, чтобы получить визы на Кубу. Но чтобы добраться до острова, им нужно было сесть на судно, пришвартованное во Франции. Вся родня загрузилась на поезд, следующий в Марсель, до которого они так и не добрались, потому что их интернировали в Пуатье, где Дженни чудом удалось вызволить из лагеря сына. На следующий день она и ее семья оказались в поезде, загруженном в Анже, из которого они высадились в Освенциме 21 июля.
Дженни Шпритцер обнаруживает, что ее блоковая имеет определенный вес и относится к ней с уважением. «Я стенографистка и владею несколькими языками. Я бы хотела работать в управлении. Вы можете мне помочь?» Тронутая вежливостью Шпритцер, блоковая отвечает, что сделает все, что в ее силах. «Она дала мне чистое белье, белый платок на мою лысую голову и – я едва могла в это поверить – обувь и чулки».
Дженни начинает работать в отделе регистрации, где тридцать женщин трудятся в две смены, чтобы справиться с потоком новоприбывших. Необходимо было нанять больше секретарей, но Шпритцер тщетно умоляла капо Регину принять на работу свою невестку, племянницу и еврейку Дуню Уриссон (10308)[125], 32 лет, бойца Сопротивления из батальона Фоша, с которой она подружилась во время пребывания в поезде.
Нора Мейер Удевальд (10255), 17 лет, прибыла с конвоем Дженни Шпритцер и в последний момент была выбрана для работы в отделе, который занимался снабжением продовольствием и обмундированием гарнизона СС – TWL[126]. Нора, носящая короткую стрижку с аккуратным пробором, родилась в Гамбурге. Затем ее семья эмигрировала в Антверпен. Когда немцы вторглись в Бельгию, ее отец был отправлен в лагерь Сен-Сиприен в Восточных Пиренеях. Мать продала свои драгоценности и купила билеты на поезд, чтобы присоединиться к нему. Выданные одним из проводников, мать, Нора и ее маленький брат оказываются в тюрьме города Ангулем. В Освенциме мальчика сажают на грузовик. Нора умоляет сначальника бюро взять на работу свою мать. «Эсэсовец пообещал, но ничего не сделал».
В начале августа Рудольф Гесс и Иоганна Лангефельд готовят женщин к переезду в Биркенау. Они решили выполнить эту задачу за четыре дня, так как нужно было организовать кухню и проконтролировать доставку продуктов питания из одного лагеря в другой. В Освенциме все уже было отлажено, тогда как в Биркенау еще не было ничего. Эсэсовцы планировали действовать быстро, потому что женщины продолжали бежать из подлагеря Буды[127]. Эсэсовцы даже опасались восстания, которое поддержали бы заключенные-мужчины.
В бюро трудовых ресурсов обстановка была напряженной, уровень стресса – невероятно высок. Секретари должны были регистрировать вновь прибывших, готовить бумаги к двум ежедневным перекличкам, инвентаризировать архив, маркировать и подшивать секретные документы и упаковывать досье на заключенных в коробки.
Регистратура Kommandantur вела свою картотеку, но женский лагерь должен был взять с собой собственную. Две команды секретарей по очереди, днем и ночью, разбирали бумаги под неустанным надзором капо, которые боялись, что их привлекут к ответственности за ошибки, допущенные их отделом.
Руководители лагеря договорились, что секретари покинут Освенцим последними вечером в воскресенье, 9 августа.
На следующий день грузовики доставят документы в 22-й блок Биркенау.
Какое количество женщин оставалось в живых в августе 1942 года в лагере Освенцим? Сколько из них умерли от голода, побоев или от пуль? Трудно оценить эти цифры. Мы лишь знаем, что последние 359 женщин, ступивших на землю Освенцима, прибыли 3 августа из Питивье[128]. В их числе была Берта Фальк (14148), 31-летняя уроженка румынского Галаца, имеющая степень бакалавра по общей химии. Берта, обладательница высокого лба и каштановых волос, проживала в Париже неподалеку от велодрома Вель-д’Ив[129] и была помещена в него перед тем, как ее отправили в Питивье.
4 августа, когда Рудольф Гесс решил, что 268 голландских женщин, отобранных из конвоя в Вестерборке, будут сразу отправлены в Биркенау, начались серьезные беспорядки. Для Гесса не имело значения, что кухни еще не были оборудованы: женщины просто попостятся четыре дня, и все.
Фрэнсис Манджел Тэк рассказывает историю этого провала. Она входила в одну из первых шеренг женщин, отправленных в Биркенау, где еще ничего не было готово и где к ограждениям, по ее словам, еще не было подведено электричество. «Эсэсовцы забросили нас в лагерь и ушли. Мы, заключенные, остались одни, совершенно одни. Оставался лазарет. Гертруда Фринке, блоковая больницы, была предупреждена: больных будут перевозить в новый лагерь на грузовиках».
Понимали ли Гертруда Фринке и Орли Райхерт, что эти женщины обречены? Немки утверждают, что они советовали еврейкам уходить из больницы. «Говорите, что выздоровели. Уходите!»
Шарлотта – Лотта – Френкель (2065)[130], 19 лет, одна из немногих, кто прислушался к их советам. Депортированные со вторым словацким конвоем, Лотта и ее сестры Эрика и Лилли были определены в команду по разбору зданий под началом бывшей проститутки, капо с черным треугольником, 26-летней Урсулы Рате (494). Как-то в июне Лотта раньше закончила свою работу. «Я побежала помогать сестрам. Но капо избила меня и отправила в команду наказаний».
Когда Лотта вернулась, Урсула Рате преобразилась. Девушка встретила Лотту с улыбкой. Лотта бросила на нее неуверенный взгляд, пытаясь понять, в чем ловушка. Но Урсула продолжила смотреть на нее благосклонно и стала поручать легкую работу. Однако Лотта недолго смогла пользоваться благосклонностью капо. Она заболела менингитом, «болезнью, – по словам Швальбовой, – которая приняла характер эпидемии и выкашивала заключенных». Лотта отказывалась ложиться в больницу, несмотря на мигрень и рвоту. Когда она упала в обморок во время переклички, сестры положили ее на одеяло и отнесли в третий блок.
Она все еще мучилась от боли, когда появился офицер СС и крикнул: «Кто тут способен бегать?». Лотта встала и назвала свой номер, ее примеру последовали еще около тридцати узниц. Эсэсовцы дали им разрешение покинуть больницу. Все остальные, у кого не хватило духу солгать, у кого не было сил бегать под солнцем, остались в кроватях.
Вернувшись в свой барак, Лотта Френкель узнала, что ее сестры отправились в Биркенау. «Как тебе удалось покинуть больницу? – спросила ее блоковая. – Ты счастливица, поверь мне!»
В дальнейшем, чтобы покинуть больницу, требовалось получить приказ за подписью фон Бодмана, который отказывался выпускать больных под предлогом того, что в лагере может вспыхнуть эпидемия тифа. Девушки с травмами рук, страдающие от солнечного удара или дизентерии или мечтающие об отдыхе, 15, 18 и 20 лет, были заперты в блоке № 3 и должны были уповать на свою счастливую звезду.
В четверг, 6 августа, Лангефельд объявила, что команды больше не будут выходить на работу на стройки в Биркенау. Не могло идти и речи о том, чтобы смешивать этих узниц с теми, кто там находился. Несколько тысяч женщин остались без дела. «В один из дней ни одна из шеренг не выполнила никакой работы. Никто не знал, почему. В любом случае перерыв шел на пользу. Женщины могли прилечь на матрас и отдохнуть в течение дня», – говорит Дженни Шпритцер.
«Многие были удивлены этой мерой, некоторые были в восторге, но я боялась. Женский сектор превратился в “лагерь кочевников”», – пишет Рая Каган.
Женщины снова могли перевести дыхание. После утренней переклички одни пользовались возможностью вычесать вшей, другие встречались с подругами. Толпа задерживалась, чтобы поболтать, на Lagerstrasse, пока эсэсовцы и капо продолжали опустошать лагерь, барак за бараком. К 9 августа в Освенциме остались только прачки и секретари. В полдень Рае Каган удалось уговорить охранника отвести ее в бывшее женское отделение. Она хотела увидеться с Аней Литвак, которая находилась в больнице, в постели.
Часовой пытался ее прогнать, но по волшебному слову Politische Abteilung ее впустили. Lagerstrasse была захламлена лохмотьями, мисками и одеждой. Рая вбежала в третий блок: «Аня горела в лихорадке. Я попыталась найти Тамару Иссерлис». Но на пороге больницы Рая в изумлении замерла, наблюдая дикую сцену, разворачивающуюся на Lagerstrasse: Аумайер, уперев кулаки в бедра, криками подбадривал капо, которые грузили полуголых пациенток на грузовик. Тех, кто сопротивлялся, обзывали «старыми козами, ослицами и шлюхами», их били и бросали в кузов, как мешки с мукой.
Вся команда больницы выстроилась у стены. Со слезами на глазах, сжав кулаки, медсестры смотрели на женщин, за которыми они наблюдали и ухаживали ночь за ночью. Рая встречает взгляд Тамары, веки той сужаются, чтобы предупредить Раю – капо ее заметили. Женщина толкает Каган: «Чего тебе нужно? Что ты тут ищешь?» Рая Каган убегает, эсэсовец, с которым она пришла, следует за ней по пятам. В это же время часовой сообщает Элеоноре Ходис, что ее ждут в доме коменданта. «10 августа Рудольф Гесс организовывал на своей вилле вечеринку в честь моего дня рождения».