МАРТ – АПРЕЛЬ 1942 ГОДА
Политическому руководителю Словакии Войтеху Туке[14] потребовалось всего три недели, чтобы хладнокровно ликвидировать еврейскую молодежь своей страны. Три недели, чтобы подготовить родителей к «тихому» расставанию со своими детьми. В морозных первых числах марта 1942 года Тука приказывает лидерам еврейских общин страны объявить в синагогах, что холостые юноши и незамужние девушки в возрасте от 15 до 25 лет должны три месяца послужить, чтобы помочь своей обескровленной родине. В назначенный день молодым людям надлежит явиться в призывной центр своего города или деревни, с вещами и ранцем с провизией на три дня – сухофрукты, вяленое мясо и хлеб, – потому что по прибытии на объекты организационные проблемы могут привести к нехватке еды. Однако правительство предусматривает возможность освобождения от призыва для профессоров и преподавателей.
Каждое домохозяйство должно было заполнить специальный формуляр на своих детей. Лишь немногие семьи побегут спасать отпрысков от «службы своей стране». Евреи стремятся доказать правительству, что они патриоты. Однако после 3 сентября 1940 года представителей этой национальности исключили из школ, университетов и конфисковали у них имущество – дома, фабрики, заводы и банковские счета. А с сентября 1941 года сотни мужчин были отправлены в трудовой лагерь.
Евреи не знают, что 2 декабря 1941 года Тука встретился в Братиславе с послом Третьего рейха Гансом Лудином и обязался выплатить немцам по 5000 крон (500 рейхсмарок) за каждого еврея, депортированного из Словакии[15]. Эту колоссальную сумму надлежало, конечно же, изъять у евреев[16].
На протяжении трех недель новостей не поступало. А 20 марта семьям сообщили, что девушки уезжают первыми. Ополченцы из военизированной организации «Глинки»[17] придут за ними на следующий день, обходя дом за домом.
* «Труд освобождает» (нем).
В то время, когда евреи выходят из синагог, бойцы «Глинки» стучат кулаками в двери их домов в городах и деревнях неподалеку от северной границы Польши. В черных рубашках с черными галстуками, в черных пальто, такого же цвета ботинках, в кепках, увенчанных знаками отличия «Глинки», они представляют собой зловещее и устрашающее зрелище. На груди в портупеях у них висят кинжалы без ножен.
В Снине они уводят 50 девушек. В Гуменне – 320, в их числе – Ирену Ференчик, Хелену Цитронову, дочь кантора синагоги, и двух сестер Фридман – Эдиту и Леа. Из города Левоча – 80, включая 25-летнюю Габриэлу Браун, чья семья в XVIII веке, когда императрица Мария-Терезия разрешила евреям покинуть гетто, основала в городе первую общину. В городе Банска-Штьявница[18] Берковичи спрятали Фанни и Магду, своих старших, а младшую – 16-летнюю Берту[19] – в Прешове, у соседки. Не обнаружив девушек, члены отряда «Глинки» забрали их отца. Мать в слезах достала Берту из укрытия и привела ее бойцам, чтобы вызволить мужа. В Стропкове Рузене Амзель, сжимая ручку чемодана, присоединилась к 129 молодым девушкам, одетым во все самое лучшее, чтобы не постыдить свои семьи.
И когда в доме Кауфманов, богатых торговцев из Макова, появляются бойцы «Глинки», чтобы забрать дочь Злату, мать поворачивается к 14-летней Перел, которой нет в списках. «Иди со своей сестрой, – говорит она. – Обещай мне присматривать за ней!». Злата в ярости: ей снова навязывают малявку! Мать настаивает на своем. И обе сестры покидают дом. В Михаловце Магда Хеллингер (24 года, не замужем) присоединяется к сестрам Шварц, Регине и Селии. В каждом городе молодые девушки садятся в автобусы, которые везут их в сторону Прешова.
В Прешове семья Рот решает спрятать 18-летнюю Алисию. «Мой чемодан был собран три недели назад, но потом мама отвела меня в дом соседки и умоляла ее спрятать меня на два или три дня. Соседка согласилась. Утром в субботу, день, когда нас забирали, обезумевшая мать пришла за мной. Бойцы «Глинки» угрожали бросить меня в тюрьму, если я не явлюсь». Алисия приходит домой, надевает плащ, поверх которого набрасывает пальто, и хватает чемодан. На пороге дома ее отец, пекарь и ортодоксальный еврей, кладет ладони на голову дочери и благословляет ее. Алисия идет в пожарную часть, место сбора девушек из Прешова. Ее имя находят в списках и впускают. Часом позже их конвоируют на вокзал юноши из их же деревни, превратившиеся в сторожевых псов. Родителей, которые пытаются присоединиться к своим дочерям, жестко оттесняют, и им приходится следовать за колонной на расстоянии.
Поезд доставляет девушек в конечную точку путешествия, крупный город Попрад, раскинувшийся у подножия Высоких Татр, – горного массива, создающего естественную границу с Польшей.
В тот субботний день в Попраде царили беспорядки. В списке было 60 девушек. Этта Циммершпиц, 16 лет, сирота, оставшаяся без матери, готовится покинуть дом со своей старшей сестрой Фанни. В ошеломлении она наблюдает, как ее отец зажигает в субботу огонь, чтобы напоить чаем и кофе девочек-подростков, которых бойцы «Глинки» гонят посреди дороги на глазах у молчаливой толпы, собравшейся на тротуарах. Люди следят у окон, с балконов за юными девушками, шагающими мимо них с чемоданами и ранцами. Этта и Фанни присоединяются к своим четырем кузинам – Розе, Фриде, Маргит и Мальвине Циммершпиц, которые управляли вместе с родителями лучшей гостиницей в городе.
В тот же вечер 999 девушек были заперты на заброшенном заводе в Попраде: 285 из них – подростки, 521 в возрасте 20 лет, 152 исполнилось 30 лет, 40–40, а одной – 58[20].
Превращенный в перевалочный центр, завод окружен забором из колючей проволоки. Гигиенические условия внутри минимальны. Спят на матрасах, разложенных прямо на бетоне, и приходится организовать дежурства, чтобы носить воду из фонтана. Еду не раздают. Девушки питаются тем, что привезли с собой.
Юноши бродят вдоль забора, чтобы увидеть своих сестер и невест. Брату Габриэлы Браун удается перекинуться с ней словом. Он служил в армии и дал сестре такой совет: «Делай то, что они говорят, но никогда ни на что не вызывайся добровольно». Жених Рузены Грабер из Снины раздобыл униформу «Глинки», чтобы увидеться с девушкой. «Мы поговорили через забор. Он сказал мне – ты едешь в Польшу, в концентрационный лагерь».
На второй день Алисия Рот носит воду. Идя с двумя наполненными до краев ведрами в вытянутых руках, Алисия пересекается с бойцом из Прешова, которого знает еще с начальной школы. Юноша шепчет ей: «Беги, беги… Оттуда, куда тебя везут, возврата нет». Опешившая Алисия Рот смотрит на него: «О чем ты? Я еду работать на обувную фабрику “Бату”».
В течение двух дней семьи забрасывают часовых записками, чтобы попасть к лидеру «Глинки», который принимает их откинувшись на спинку стула и напустив на себя важный вид. У отца Магды Хеллингер только один вопрос: его дочь открыла в Михаловце детский сад. Почему ее забрали, ведь правительство освободило учителей начальной школы и профессуру от трудового лагеря? Лидер пожимает плечами: «Одна еврейка перекупила у меня учительский билет вашей дочери за 20 000 крон. Дайте мне 20 000 крон, и я освобожу ее. Тем хуже для той женщины, которая мне заплатила». Будучи слишком беден, чтобы заплатить такую сумму, отец безутешен. Он плачет: «Она самый красивый цветок в моем саду, и у меня нет денег, чтобы его сохранить». Магда ведет отца обратно к воротам, пытаясь его успокоить: «Если меня не заберут сегодня, так заберут завтра. Или возьмут другую девушку, чтобы счет сошелся. Я вернусь». Она еще не знает, что они больше никогда не увидятся.
Девочки-подростки понимают, что многих пожилых женщин, сидящих сейчас на матрасах, забрали вместо дочерей, бежавших в поисках убежища в Венгрию.
Во вторник, 24 марта, стояла непроглядная тьма, когда 999 еврейских женщин доставили на станцию и посадили на поезд, состоящий из вагонов для перевозки скота и санитарного вагона. Там нет окон, лишь закрытый сеткой проем в верхней части стены. Чтобы выглянуть наружу, нужно забраться на чемоданы. Когда двери запирали, девушки оказывались в кромешной тьме.
«Бойцы “Глинки” посадили нас в вагоны, без еды, поставив ведро для справления нужд. Мы пели, чтобы придать себе смелости», – рассказывает Эдита Фридман из Капушан.
С первыми лучами солнца лица буквально приклеились к зарешеченным отверстиям, под скрежет сцепок поезда и стук колес по рельсам, наблюдая тревожным взглядом за проносящимся мимо пейзажем – роща, деревня, каменные стены, водоем, станция, через которую поезд проносится на полном ходу и чье название девушки кричат своим попутчицам обеспокоенными голосами. Когда поезд останавливается в чистом поле, конвоиры спрыгивают вниз на платформу, чтобы размять ноги. Но двери опломбированных вагонов не открываются. Затем поезд вновь трогается с места.
Очень быстро женщины убеждаются, что состав увозит их дальше, чем находится фабрика «Бата». Некоторые перешептываются, что их везут к границе. В вагонах звучат песни, распевая которые, девушки пытаются унять тревогу. Родившись в деревне и выросши в семьях, в которых в пятницу вечером перед началом шаббата поют гимны, они играли у рек и плели венки из полевых цветов. И они цепляются за свои поднимающие волну нежности воспоминания, чтобы не плакать.
На границе поезд останавливается. Бойцы «Глинки» покидают платформу и не возвращаются. Их место занимают эсэсовцы в черной форме из дивизии «Мертвая голова»[21], которые носят на воротнике эмблему в виде черепа с костями.
Поезд снова трогается с места и въезжает на территорию Польши. Моральный дух молодых девушек падает. Что происходит? Куда их везут?
Они и не подозревают, что женский конвой, отправляющийся из немецкого лагеря Равенсбрюк, в этот момент мчится на полной скорости, чтобы опередить их и прибыть в Освенцим первыми.
Освенцим, 26 марта 1942 года, четверг. Отправившийся из лагеря Равенсбрюк поезд следует по линии железной дороги, тянущейся из Праги, которая до войны именовалась «линией кайзера Фердинанда». Состав с пронзительным свистом пересекает вокзал Освенцима, проезжает несколько сотен метров будто в замедленной съемке и останавливается на запасных путях. Он состоит из пассажирского вагона и двадцати вагонов для скота.
Дверь пассажирского вагона открывается. В проеме появляется женщина: на ней серая пилотка, серые мундир и брюки-кюлоты, черный плащ и такого же цвета ботинки. Она бежит по перрону, улыбаясь солдатам, стоящим вдоль рельсов. За ней следуют еще девять женщин, одетых так же.
Одиннадцатая старше их всех. Толстое тело, массивная грудь, седые волосы собраны в пучок; она обута и одета, как и первые десять, но ничто в ее прическе или одежде не указывает, что она их главная, их Oberaufseherin[22]. Йоханна Лангефельд, в девичестве Йоханна Мэй, родилась 5 марта 1900 года в городе Купфердре (Германия), в семье лютеран. Узница Маргарет Бубер-Нойманн, служившая ее секретарем в Равенсбрюке, описывает свой опыт работы в нескольких предложениях: «Она была воспитана в националистической среде. Гиперинфляция стала причиной распада ее семьи. Поражение в Первой мировой войне и оккупация Рейнской области французами ужасно ранили ее патриотические чувства. Именно это обратило ее к нацизму, и Гитлер стал для нее героем и идеалом».
Негодуя и мечтая о возрождении великой Германии, Иоханна Мэй в 24 года выходит замуж за шахтера из Рура, Вильгельма Лангефельда, который два года спустя умирает от болезни легких, не подарив ей детей. Чтобы получить хоть какой-то доход, Йоханна Лангефельд сдает внаем комнату в своей квартире. Ее квартиросъемщик делает ей ребенка и исчезает. В результате этой недолгой связи в 1928 году на свет появляется сын Герберт, как раз в то время, когда Веймарскую республику начинает лихорадить от последствий экономического упадка, массовой безработицы и беспорядков, вызванных действиями набирающей силу нацистской партии.
Йоханна Лангефельд – мать-одиночка. Чтобы избежать домыслов, они с ребенком переезжают в Браувейлер, где она поступает на должность надзирательницы в доме «перевоспитания» женщин-алкоголичек и матерей-одиночек. Это место должно научить «потерянных женщин» домоводству и управлению семейным бюджетом. Лангефельд продержится там до 1937 года. После поражения Третьего рейха она объяснит американским следователям, что ее уволили, поскольку она не была членом нацистской партии. Но ходили слухи, что она также запустила руки в кассу.
Лангефельд вступает в ряды НСДАП, нацистской партии, 30 сентября 1937 года. А 1 марта 1938 года она получает должность Aufseherin[23] в Преттине, в замке Лихтенбург, полуразрушенном здании XVI века, в 1933 году превращенном в мужской концентрационный лагерь. Когда в 1938-м мужчин перевели в Заксенхаузен, в замок начинают отправлять преступников, коммунистов и свидетелей Иеговы. Эсэсовец Макс Кёгель, 40 лет, бывший пастух и горный гид, управляет лагерем, но за заключенными надзирают женщины скромного происхождения, не входящие в СС, не получающие званий и отличий, несмотря на то, что они выполняют те же функции, что и мужчины. Для такой женоненавистнической организации, как СС, они всего лишь вспомогательный персонал. Поскольку все же необходимо передать этих женщин под юрисдикцию СС, Гиммлер находит решение, создав женское подразделение СС – Gefolge.
После закрытия лагеря Лихтенбург Лангефельд, замеченную Гиммлером, назначают Oberaufseherin нового женского лагеря в Равенсбрюке. 1 марта 1939 года в сопровождении 28 Aufseherinnen она перевозит в него 867 узниц.
Генрих Гиммлер установил в Равенсбрюке двойную власть: Макс Кёгель должен выполнять его приказы, а Лангефельд руководить Aufseherinnen и надзирать за работой и дисциплиной узниц. Маргарет Бубер-Нойманн поясняет: «Ей подчинялись все Aufseherinnen лагеря. Это она назначала блочных и капо. Через ее руки проходили административные бумаги, в том числе и списки команд. И важная часть ее работы заключалась в тщательном изучении рапортов Aufseherinnen об узницах. Это она решала, обоснован ли рапорт и следует ли его передать коменданту лагеря. Ее комментарии играли решающую роль в назначении наказания, решение о котором принимал комендант».
После оккупации Польши в сентябре 1940 года Равенсбрюк был полон цыган, польских евреев и лиц нееврейского происхождения. Воодушевленная расширением лагеря, Лангефельд выступает против Кёгеля, которого презирает, повторяя, что только женщина должна руководить женщинами. Конфликты множатся, битва за власть усиливается, в отсутствие приказов Гиммлера все ставится под сомнение. Лангефельд по собственной инициативе участвует в Aktion 14f13 (эвтаназии заключенных) и 20 ноября 1941 года выбирает 850 женщин-инвалидов, которые будут убиты в Бернбурге[24].
Максу Кёгелю удается вытеснить из Равенсбрюка свою неудобную коллегу, в следующем году отправив ее в Освенцим, что преподносится как повышение. Но за месяц до отъезда, в феврале 1942 года, Лангефельд безжалостно руководит второй селекцией заключенных, признанных негодными к работе.
Когда Лангефельд выходит из поезда, ее встречают двое офицеров СС, которые, вытянув руки, кричат «Хайль Гитлер!». Начальник конвоя дает ей на подпись путевой лист, затем вручает поименный список тысячи пленниц, погруженных в поезд в Равенсбрюке.
Лица сгрудились вокруг решетчатых отверстий, пытаясь рассмотреть, куда же они прибыли. Поезд остановился в какой-то глуши. Но лагерь должен быть близко, поскольку вдоль рельсов расставлены эсэсовцы.
Наконец Лангефельд отдает приказ открыть двери вагона. Раздаются крики: «Raus, Raus, Raus [вон, вон, вон]!». Земля находится более чем в метре от платформ, но нет ни ската, ни ступенек, чтобы облегчить спуск. У женщин нет багажа; на них платья и удлиненная куртка из серого холста в полоску, синие вискозные чулки, которые собираются на коленях; на ногах – изношенная обувь.
Около пятидесяти узниц вооружены дубинками, благодаря повязке с надписью «капо» они выделяются из толпы. Под звуки свистка и лай собак капо организуют колонну в пять рядов вдоль поезда и дают знак Aufseherinnen, что можно начинать подсчет узниц. Необходимо удостовериться, что количество сошедших с поезда соответствует числу, записанному в документах начальника конвоя.
И вот первый сюрприз: на перекличке не хватает одной женщины. Узниц пересчитывают паникующие Aufseherinnen. Но опасения подтверждаются.
На станции Ополе, важном железнодорожном узле на юге Польши, где конвой останавливался на ночь, одна из заключенных сбежала. Берта Теге, нарочная (Läuferin) из Равенсбрюка, спешит предупредить Йоханну Лангефельд, которая требует имени беглянки. В результате проверки выясняется, что это Эльфрида Мартенс, 34 года, уроженка Дюссельдорфа; образованная женщина, владеющая немецким, английским и испанским языками. 16 августа 1941 года гестапо заключило ее в Равенсбрюк за антинационалистические идеи. Теге обменивается понимающими взглядами со своими подругами-коммунистками. Все они надеются, что Эльфриде удастся воссоединиться в Монако с отцом[25].
Девятьсот девяносто девять узниц Равенсбрюка, высаженные в Освенциме, имели арийское, австрийское и немецкое происхождения. Ни еврейки, ни польки в этот конвой не попали.
Лангефельд воспользовалась знаниями, полученными от Томаса Эйке, который обучал ее в Лихтенбурге: подчинение масс путем передачи власти преступникам. Она начала с того, что отобрала убийц и воровок (зеленые треугольники), которым доверила миссию по надзору за тысячами женщин в Освенциме, с целью обеспечения порядка и дисциплины.
Затем Oberaufseherin выбрала узниц с черными треугольниками, которых СС по разным причинам считали асоциальными элементами, – за проституцию, прогулы или халатность во время работы. Кроме того, она дополнила свой список примерно пятьюдесятью коммунистками и несколькими свидетельницами Иеговы. Последние места достались узницам, добровольно покинувшим Равенсбрюк: некоторые последовали за своими подругами, другие – опасаясь режима террора, который соратница Лангефельд, старая Эмма Циммер, внушающая страх своими садистскими наклонностями, должна была учредить в Равенсбрюке[26].
Отряд заходит в лагерь, не пересекая его ворот, над которыми висит девиз Arbeit macht frei («Труд освобождает»). Этот вход предназначен для узников-мужчин.
Под выкрики капо «Links, Rechts, Links»[27] узницы движутся вдоль забора из колючей проволоки и выходят на дорогу, слева от которой расположен крематорий, конторы гестапо и вилла Гесса, а справа – три больших строения, назначение которых обозначено табличками. На первом написано «SS Krankenhaus» (Больница СС); на втором «SS Standortverwaltung» (административно-хозяйственное управление объектом); в третьем, обозначенном «Kommandantur»[28], располагается комендатура лагеря. Предупрежденный о побеге, комендант лагеря Освенцим, штурмбаннфюрер СС 41-летний Рудольф Гесс, уроженец Баден-Бадена, наблюдает из окна своего кабинета, как эти узницы, измотанные годами заключения, подходят к воротам женского сектора. В своих мемуарах, написанных в тюрьме перед казнью, Гесс признается, что они внушили ему глубокую неприязнь: «Равенсбрюк прочесали, чтобы найти лучшее для Освенцима. Женщины-узницы превзошли своих коллег-мужчин в грязи и извращениях. Большинство из них были неоднократно судимы за проституцию, и некоторые из этих существ были отвратительны»[29].
Со смуглым лицом и черными глазами, облаченный в униформу от первоклассного портного, Гесс правит мужским лагерем, созданным им в мае 1940-го. На судебном процессе во Франкфурте в 1964 году, посвященном концлагерю Освенцим, судья Конрад Морген, выступавший в качестве свидетеля обвинения, описал его так: «Рудольф Гесс – слегка коренаст, крайне неразговорчив, выражается односложно, с каменным лицом».
План Гиммлера состоял в том, чтобы разместить женщин за 3 км от лагеря Освенцим, в деревне Биркенау, из которой жителей выселили. Работы затянулись, но Генрих Гиммлер отказался останавливать машину депортации. Власти оккупированных стран, лидеры ополчения и руководство железных дорог согласовали график, и не могло идти и речи о том, чтобы его нарушить. Именно поэтому Рудольфу Гессу пришлось принять женщин в мужской лагерь. Для узниц были предоставлены десять блоков с соответствующими порядковыми номерами. Чтобы разделить представителей двух полов, вдоль этих блоков была возведена бетонная стена; кузнецы соорудили отдельный вход, вырезав дверь между 10-м и 11-м.
Освенцим, охраняемый более чем четырьмя тысячами эсэсовцев, был неприступен. Но Рудольф Гесс пребывал в убеждении, что эти «развратницы» «взорвут» лагерь, в котором мужчины пребывали в заключении последние два года.
Узницы проходят по центральной аллее – Lagerstrasse, и с тяжестью на сердце знакомятся со своим новым лагерем. Равенсбрюк располагался рядом с сосновым лесом, его кварталы были окружены газонами и цветниками. «Мне никогда не забыть день моего приезда!» – пишет 42-летняя Берта Теге, уроженка Ахерна (Баден-Вюртемберг). Берта, имеющая квалификацию стенографистки, в 1921 году вступила в ряды КПГ, Коммунистической партии Германии, а в 1939-м была отправлена в Равенсбрюк[30].
Стоит узницам выстроиться перед блоком № 7, как к ним подходит SS-Sturmbannführer Ганс Аумайер, 36 лет[31], начальник мужского лагеря. Бывший токарь-слесарь, безжалостный и непредсказуемый, он полон ненависти к польским заключенным, прозвавшим его Liotek, «Гном». Приближаясь к узницам, Аумайер кричит: «Выше дойки, вы, сборище шлюх[32]!»
По крику Achtung[33], поданному Aufseherinnen, женщины вытягиваются[34] и щелкают каблуками. К ним подходит второй эсэсовец. Ястребиный нос, лысина, пронзительный взгляд, SS-Untersturmführer Максимилиан Грабнер, 35-летний уроженец Вены, возглавляет могущественный политический отдел (Politische Abteilung), без которого лагерь не смог бы продолжать свое существование.
Грабнер был лесорубом, в 1920-е годы обучился на полицейского и благодаря этому смог устроиться следователем в венскую полицию. После аннексии Австрии отправлен в гестапо в Катовице. С момента своего назначения в Освенцим Грабнер контролировал четыре подразделения II отдела: учет заключенных, учет умерших, антропометрическую службу и лагерную полицию, которая выслеживала бойцов подпольного Сопротивления и тех, кто пытался сбежать, пытала и убивала их.
Эрна Кемперманн[35] заявила на Франкфуртском процессе: «Менее чем через час после нашего прибытия Грабнер распределил узниц: “Ты, ты, ты, ты… ты завтра регистрируешь женщин”».
Эти «ты, ты, ты» – черный треугольник Эрна Кемперманн (279), смуглая и пухлая женщина, заключенная в тюрьму Равенсбрюк в июле 1940 года за отказ работать по распоряжению бюро занятости в Дортмунде на оружейном заводе за 29 пфеннигов в день, и красный треугольник Анни Биндер (725), блондинка с глазами цвета незабудок, отправленная в Равенсбрюк в феврале 1942-го за Rassenschande («осквернение расы»); чешка Анни Нойман (912); Евгения Шулофф, 19 лет, и Хильдегард Шулейт, 36 лет. Они будут подчиняться капо по имени Регина, 22-летней венке, черному треугольнику.
24 марта депеша за подписью SS-Obersturmbannführer Либехеншеля известила коменданта Гесса о депортации 10 000 словацких евреек: «В каждом спецпоезде будет перевозиться тысяча узниц. Поезда пройдут через пограничную станцию Звардонь (Верхняя Силезия); они прибудут туда в 6 утра, где во время двухчасовой остановки перед транспортировкой к месту назначения будут переданы отрядам сопровождения Schutzpolizei [полиции порядка] под надзором контролирующего центра Катовицкой государственной полиции. Руководителям групп сопровождения будут предоставлены поименные списки. В отношении первых четырех конвоев с Reichsbahn[36] были предварительно согласованы следующие графики. Прибытие в Звардонь в 06:09, отправление в 08:06, прибытие в Освенцим в 12:20[37]».
Эсэсовец приходит предупредить Йоханну Лангефельд о том, что объявлено о прибытии поезда со словацкими евреями. Лангефельд возвращается на платформу, где будет происходить выгрузка, в сопровождении заключенных Берты Тиге и Луизы Мауэр и двух сестер-блондинок Aufseherinnen: старшей Элизабет Мулан Волкенрат и младшей Гертруды Венигер.
Вдоль рельсов развернут отряд СС и кинологическая бригада.
Берта Теге вспоминает испытанный ею шок: «Я давно не видела такой красивой одежды, такой хорошей обуви».
В этот момент на платформе вспыхивает волнение. Эсэсовцы заметили мужчину, выходящего из санитарного конвоя. «Когда нас выгнали из вагонов, – говорит Сильвия Фридман[38], 18 лет, уроженка г. Бардеёв, – эсэсовцы окружили доктора Кауфмана. Он сообщил им по-немецки: “Я врач. Еврейская община поручила мне сопроводить этих девушек и вернуться в Словакию”. Офицер СС застрелил его у меня на глазах. Я была в ужасе».
Сильвия Фридман так никогда и не сможет оправиться после убийства своего дяди.
Начинается перекличка. И снова цифры не сходятся. Девушек не тысяча, а 999. Кого не хватает? В конце концов Aufseherinnen устанавливают, что Попрад отправил им лишь 999 евреек. Тысячным пассажиром поезда, собственно, был доктор Кауфман. Словачкам приказывают двигаться: шагом марш, rechts, раз, два, три, четыре, links, раз, два, три, четыре.
По пути от поезда к лагерю молодые девушки видят заборы из колючей проволоки, вооруженных солдат, сторожевые вышки. Огорченные тем, как молоды вновь прибывшие, польские узники пытаются предупредить их о том, какая судьба их ожидает. Восседая на крышах, они делают многочисленные жесты руками и гримасами. Но эти лысые истощенные существа в лохмотьях лишь усиливают ужас словачек. «Они махали нам руками, показывали свои лысины, – вспоминает Магда Хеллингер. Мы думали, что нас привезли в сумасшедший дом».
Девиз «Arbeit macht frei» успокаивает девушек, которые хватаются за это обещание. «Я сказала себе: те, кто будут работать, выживут», – вспоминает Эдита Фридман.
Заходя в женский сектор, словачки снова пугаются. За бетонной стеной поднимается шум толпы, слышны приказы, перемежающиеся жалобами и стонами. Что за ней происходит? Капо останавливают колонну перед блоком № 10, последним в ряду, в метре от забора, заграждающего доступ к 11-му блоку.
Марго Дрекслер[39], 34 года, Aufseherinnen из Саксонии, уроженка Нойгерсдорфа, год прожившая в Словакии, говорит на дурном словацком языке. Речь сопровождается напряженным молчанием. Челюсть Дрекслер с неправильно растущими резцами уродует ее. У нее два длинных и изогнутых зуба, как у крысы. «Мы прозвали ее Zimbata (“Передние зубы”)», – говорит 18-летняя Эдит Роуз из города Спишска-Стара-Вес.
Угнетенным молчанием отвечают девушки на приказ Zimbata: «Оставьте свои чемоданы между блоками № 9 и 10. А ранцы с едой – перед ступеньками». «Одна из девушек спросила, когда мы сможем забрать наш багаж. Дрекслер дала ей пощечину», – рассказывает Линда Райх.
Словацкие еврейки оставляют свои пожитки. Дрекслер запускает узниц группами по сто человек в блок № 10. Там одна из заключенных Равенсбрюка заявляет им: «Я начальница вашего блока. Подчиняйтесь мне. Не пытайтесь сбежать. К заборам подведено напряжение».
Первые группы распределены по восьми комнатам первого этажа, следующие отправляют на второй этаж, а последние – на чердак. В бараках нет ни кроватей, ни матрасов. СС ограничились тем, что навалили кучу гнилой соломы в одном углу и одеяла – в другом. Для того чтобы спать, нужно постелить солому и лечь вповалку, завернувшись в одеяла. Окна, выходящие на Lagerstrasse, не открываются; те, что выходят на 11-й блок, снаружи заколочены досками.
Расселив словачек, Дрекслер наконец разрешает им доступ к туалетам первого этажа. Но очень быстро, раздраженная, она отправляет их обратно справлять нужду в ведра, что стоят в каждом спальном помещении.
В этот вечер никого не кормят. И когда загораются прожекторы, свет освещает расстроенных девушек, которые, обнявшись, жмутся к стенам. Некоторые сидят в стороне, обдумывая ситуацию. Никаких фабрик фирмы «Бата» в этих местах они не видели. Они узницы… и надолго!
Молодые словачки заперты в блоке № 10, в то время как узницы из Равенсбрюка содержатся в 7-м.
Aufseherinnen покидают женский лагерь и собираются в пятистах метрах от места его расположения, в доме № 8 по улице Кольбего.
Комплекс бывшей табачной монополии[40], построенный после Первой мировой войны, состоит из четырех двухэтажных зданий, разделенных посередине центральным корпусом. Крыши у них двускатные, окна – высокие. Это здание будет играть важную роль в жизни женского лагеря. При создании Освенцима помещения здесь были переоборудованы под жилые нужды и бюро служб СС.
– Корпус 1 передан управлению Truppenwirtschaftslager (TWL)[41], отвечающему за хозяйственные нужды гарнизона, бухгалтерский учет, финансы, выдачу жалованья солдатам и управление денежными потоками.
– Корпус 2, Lagerhaus[42], переоборудован под склад для хранения круп, муки и сахара, предназначенных для нужд СС.
– Корпус 3, Stabsgebäude[43], приспособлен под жилье для состава СС, затем передан Aufseherinnen[44]. За проживание в одноместных комнатах взимается плата в размере 15 рейхсмарок в месяц, за комнату с совместным проживанием – 5 рейхсмарок в месяц. В каждой комнате имеется шкаф, комод, стулья и удобные кровати.
– Корпус 4, прозванный Unterkunft[45], превратился в контору администрации СС[46].
Первая ночь словацких узниц выдается короткой. Они просыпаются от криков и стука дубинками по двери: «Raus, Raus, Schnell, Raus… вон, вон, быстро».
Девушки вскакивают, топча соседок, бросаются в проходы, скатываются вниз по лестнице и оказываются в свете прожекторов на Lagerstrasse. В небе плывет тонкая и острая, как серп, луна. Перед ними – бетонная стена, отделяющая их от мужского лагеря. Aufseherinnen и капо сгоняют вместе, как собак, как стадо овец. Здесь не требуется куда-то спешить, суетиться. Узницы должны выстроиться в очередь перед своим блоком. Ровно перед своим блоком.
Тереза Брандль кричит, что во время переклички двигаться и переговариваться запрещено. Запрещено обращаться к эсэсовцам и смотреть им в лицо. Девушки не более чем «навозные мухи» – mistbiennes. Их дело – работать и подчиняться.
Перед седьмым блоком заключенные Равенсбрюка уже выстроились, как солдаты. Все, кроме свидетельниц Иеговы, которые отказались присутствовать при перекличке и которым в конечном итоге удалось добиться от Лангефельд разрешения на нее не являться[47].
Aufseherinnen начинают пересчет заключенных. Считают, ошибаются, начинают заново. Девушки падают, как кегли для боулинга. Тех, кто пытается им помочь, избивают дубинками. Брандль повторяет свой приказ: во время переклички стоять смирно. Когда туман рассеивается, Тереза Брандль дает сигнал свистком, означающий, что женщины имеют право разойтись и помочь подняться своим подругам.
Дрекслер поручает десятку девушек принести бочки с кофе. Под надзором Aufseherinnen они покидают свой сектор, проходят вдоль заборов и пересекают ворота мужского лагеря, где уже приготовлены пятидесятилитровые бочки.
«Каждую бочку должны были тащить две девушки, одна спереди, другая сзади. Этот груз было тяжело даже поднимать, не то что идти с ним», – рассказывает Магда Хеллингер.
Узницы, пошатываясь, возвращаются в женский лагерь, где заканчивается раздача красных эмалированных мисок и деревянных ложек – единственных разрешенных столовых приборов, поскольку вилка и нож считаются потенциальным оружием.
«Эти миска и ложка – собственность Рейха. Обращайтесь с ними аккуратно, – приказывает Дрекслер. – Потерявшие останутся голодными».
«Кофе представлял собой не более чем отвар листьев, но горячее питье придало нам сил», – продолжает Магда Хеллингер.
Пока словачки заперты в помещениях для сна, узницы Равенсбрюка собрались перед дверью блока № 1. Идет дождь со снегом. Прислонившись носами к окну, молодые словачки наблюдают за происходящим.
Немки выстроились перед блоком, промокшие, молчаливые, словно смирившиеся и ничего не чувствующие. Время от времени эсэсовцы загоняют внутрь помещения группы по пятьдесят женщин. Это тянется бесконечно. Но что происходит?
Девушки, которые появляются из блока № 1, проходят второй этап регистрации: фотографируются и сдают отпечатки пальцев. Они покидают женский лагерь и присоединяются к блоку № 26 мужского лагеря.
К потолку первого этажа подвешены пронумерованные бумажные пакеты с личными вещами польских узниц, которых держат в лагере с 1940 года. Обручальные кольца, часы, ручки и одежда, конфискованные по прибытии, будут возвращены хозяйкам, сообщают эсэсовцы, в день освобождения.
Служба антропометрии (Erkennungsdienst) находится на первом этаже и включает в себя две камеры-обскуры, комнату для сортировки отснятых негативов, кабинет СС и большую фотостудию.
Десятью польскими заключенными-фотографами, художниками и ретушерами, работающими в этой службе, руководит 31-летний SS-Haupsturmführer Бернхард Вальтер, уроженец Фюрта, профессиональный штукатур, которому помогает эсэсовец Эрнст Хофманн.
Женщин, которых вводят в блок по одной, приветствует поляк Вильгельм Брассе (3444), который усаживает их на регулируемый по высоте стул. Портретист объясняет им процедуру. Будут сделаны три фотографии: один портрет в три четверти, на голове платок, завязанный у шеи; один в фас без платка; и, наконец, один в профиль справа.
Для третьего фото сиденье поворачивается на девяносто градусов, и становятся видны две пластины, приваренные к стулу. На первой несъемной табличке указано название лагеря, КЛ Освенцим. На второй отображаются категория и регистрационный номер узницы: «Aso» (асоциальная) для черных треугольников; «Pol» (политическая) для красных треугольников; «BV[48]» для зеленых треугольников – воровок и убийц. Буквы «IBV» означают свидетельниц Иеговы – фиолетовые треугольники[49]. Каждый дубль нумеруется.
Ассистенты Брассе проявляют все три снимка и затем отправляют их в секретариат, расположенный на первом этаже комендатуры. Стоит узнице замешкаться на стуле, как эсэсовец Вальтер нажимает кнопку, и из стула выскакивает гвоздь. Рыдающую от боли женщину направляют в бюро, где берут отпечатки пальцев.
На лагерь спускаются сумерки. Вскоре зажигаются прожекторы.
Aufseherin Дрекслер входит в блок № 10, выкрикивая на плохом словацком: «Десять минут, перекличка… свисток… идеальные ряды». Девушки делают несколько шагов по Lagerstrasse, но их глаза по-прежнему притягивают чемоданы, сложенные в проходе между блоками № 9 и 10.
Некоторые девушки сговариваются между собой. Чтобы забрать зубные щетки, расчески и трусики из чемоданов, нужно отвлечь капо и подержать ее поодаль. И прежде всего воспользоваться слабой освещенностью улицы. Линда Райх добровольно вызывается порыскать в багаже.
«Мои подруги устроили драку на Lagerstrasse. Я побежала к чемоданам и схватила все, что могла». Девушек разогнали кнутами и криками. Вернувшись в барак, Линда показывает свою добычу, и девушки начинают делить ее.
Так заканчивается первый день «нулевого года» пребывания узниц в Освенциме.
Но глубокой ночью тишину пронзает крик. Словачки вскакивают. Крики продолжаются: ужасные, нечеловеческие. «Никому так и не удалось успокоить Йоханну Грюнвальд, – рассказывает 18-летняя Маргарет Фридман из деревни Колбовце. С утра блоковая отправилась за помощью. Йоханну мы больше никогда не видели».
Йоханна Грюнвальд сошла с ума. Ей было 25 лет.
На рассвете словацкие еврейки слышат гонг, по которому просыпается лагерь. Они живо покидают блок, но недостаточно быстро для капо, которые дубинками учат девушек дисциплине. После переклички и раздачи кофе девушек отправляют в очередь перед блоком № 1, группами по сто человек. Дрекслер требует тишины в колонне. Дрожа на ветру, еврейки ждут, как немецкие узницы накануне.
В женском секторе появляются четверо польских узниц в сопровождении эсэсовца. Почти сразу пятьдесят девушек вызывают внутрь здания.
И там они узнают тайну этого блока.
Им приказывают кидать свои драгоценности в деревянную коробку. Немецкие заключенные Равенсбрюка, с черными и зелеными треугольниками на длинных куртках, бросаются на тех, кто мешкает, срывают с них кольца и ожерелья, вонзая в кожу ногти. Царапаясь и отталкивая их, словачки пытаются разобраться, что происходит. Получается, среди узниц будет иерархия по статусу? Приказы следуют один за другим: фотографии, письма, паспорта должны быть положены в ящик. Девушки подчиняются, но следует новый приказ: «Раздевайтесь! Складывайте одежду! Обувь оставляйте себе!» «У СС не было обуви, чтобы выдать нам, и мы смогли оставить свою», – объясняют выжившие узницы.
Обнаженные, прикрывая руками грудь и лобок, девушки проходят перед эсэсовцем, который осматривает их зубы, затем перед «парикмахерами», которые бреют им голову, подмышки и лобок. Светлые, темные, рыжие волосы усеивают землю. Сестры по несчастью смотрят друг на друга и не узнают; текут слезы, раздаются взрывы нервного смеха. Но страдания девушек еще только начинаются.
«Я услышала, как офицер приказал одной из девушек лечь на стол. На руках у него были резиновые перчатки, и он проделывал с ней что-то. Она кричала, как она кричала!» – вспоминает 22-летняя Рена Корнрайх (1716), уроженка села Тылич (Малопольское воеводство). Этот офицер в форме – доктор фон Бодман, 44 года, женат, отец троих детей. «Он лишал девушек девственности, чтобы убедиться, что они “чисты внизу”», – говорит Сильвия Фридман (1818). Чисты, то есть не прячут драгоценностей во влагалище. Некоторые выжившие говорят, что эту процедуру прекратили после первых пятидесяти девушек, другие – что после первой сотни. Габриэла Браун (1337) уверяет: «Через это прошли все».
Этта Циммершпиц утверждает, что ее тело не обшарили. «Мы были последними», – объясняет Эдита Фридман (1970). Один из эсэсовцев вышел с криком: «Они все девственницы!»
С затравленным взглядом и кровью на бедрах девушки оказываются перед мускулистой женщиной, рыжеволосой Филоменой Мюссгеллер[50], 41-летней сутенершей, арестованной в собственном борделе в Мюнхене. Мюссгеллер толкает их к чану, от которого несет дезинфицирующим средством. Еврейки должны погружаться в воду, в которой накануне мылись заключенные Равенсбрюка и которую никто не менял. Словачки выходят из воды в судорогах. Им не дают полотенец, чтобы вытереться, а бросают им куртку и брюки. Глядя на пуговицы, девушки понимают, что эту форму носили русские военнопленные. Нижнего белья им не выдают.
Рост Линды Райх (1173) – 155 см. Она, запыхавшись, натягивает форму, которую носил человек в три раза крупнее ее, закатывает рукава и затягивает брюки на талии с помощью веревки. Одежда запятнана кровью и кишит вшами.
Начинается новый этап: регистрация. Имя, фамилия, дата рождения, профессия, национальность, место депортации. На картонном листе справа указан список того, что необходимо заполнить, осмотрев узницу: размер и форма лица, цвет глаз, форма носа, форма рта, зубы, цвет волос, язык, на котором говорит заключенная. Позже для некоторых конвоев будет добавлена графа «вставные зубы», и узницам придется показывать свои золотые коронки.
Анни Биндер, назначенная в регистрационную команду (Aufname), завоевала сердца еврейских девушек. «Анни приняла нас с улыбкой, исполненной доброты», – вспоминает Рена Корнрайх (1760). Ружена Грабер (1649) подтверждает: «Я горько рыдала. Она сказала мне: “Не плачь, дитя мое. Ты должна держаться”. Мы виделись с ней после. Она многому меня научила!». Тяжело восприняв регистрацию первого конвоя словацких евреек, Анни Биндер свидетельствует: «С этими девочками-подростками обращались как со скотом. Через несколько дней я решила, что больше не буду регистрировать прибывших с конвоями. Это было слишком болезненно».
По завершении формальностей узница получает карточку с личным номером с приказом выкрикнуть его перед Aufseherin, капо, блоковой.
«В тот день я лишилась имени. Я превратилась в номер», – утверждают женщины.
Те, кто ждут снаружи, на холоде, под снегом, наблюдают, не веря собственным глазам, как появляются, склонив обритые головы, их подруги, и содрогаются от ужаса.
Разделение узниц на иерархические ячейки началось в тот день с немок, одетых в лагерную форму, с волосами, и евреек с обритыми головами, одетых в форму русских военнопленных.
Закончив регистрировать евреек под номерами от 1000 до 1997, их фотографируют со словом Jude, за которым следует их номер. Они просто еврейки. Без родины[51].
В преддверии вечерней переклички вторая колонна словацких евреек, удерживаемых СС почти четыре часа на пандусе для последней проверки, устремляется в лагерь: 789 девушек в возрасте от 15 до 25 лет, вывезенных из Братиславы. Среди них, в белом свадебном платье, 22-летняя Ирен Лангер[52], которую арестовали бойцы «Глинки», прежде чем она успела сказать «да» своему жениху. Брачную ночь она проведет в Освенциме в окружении двух своих сестер, Эдит и Лолы. «Глинковцы утверждали, что наш конвой отправят на словацкие фермы, чтобы восполнить нехватку рабочих рук», – говорит Хелен Спитцер (2286), которая собрала в чемодан свои самые лучшие наряды.
Девушки из первого конвоя нарушают строй, бегут, чтобы присоединиться к новеньким. Они обнимаются, целуются и плачут, а капо, подняв дубинки, пытаются их разъединить. Несмотря на крики и побои капо, во время переклички в женском лагере царит анархия и беспорядок. «Мы не имели никакой военной подготовки, – вспоминает Хелен Спитцер. – Мужчины – узники Освенцима, по большей части, служили в армии. Они умели подчиняться и часами стоять на месте. Мы же ничего не понимали в воинской дисциплине. И Aufseherin бегали вокруг нас, как оголтелые».