ИЮЛЬ – ДЕКАБРЬ 1944 ГОДА

Венгерские конвои привели к психологическому преображению еврейских узников. Масштабы геноцида и промедление польского Сопротивления, которое постоянно откладывало день восстания, заставили их осознать, что они предоставлены самим себе. И могут полагаться только на себя.

С июня 1943 г. Sonderkommando готовилась к столкновению с мощным гарнизоном СС лагеря. «Это заняло у нас год», – говорит 20-летняя Лония Киршенбаум (27502) из Цеханува, одна из «бегунков» Розы Роботы. «Это заняло много долгих месяцев, – пишет Залман Левенталь в тексте, который тщательно спрячет[494]. – Именно поэтому благодаря усилиям и самоотверженности нескольких еврейских девушек, которые работали над [неразборчиво] боеприпасами [неразборчиво], чтобы дать нам немного материалов, которые должны были пригодиться нам в [неразборчиво] укрытии и [неразборчиво] в самом сердце [неразборчиво]».

Давиду Шмулевски понадобится еще много месяцев, чтобы украсть фотоаппарат из «Канады II». Член Sonderkommando Альберто Эррера, родившийся в Лариссе и работавший в крематории V, в августе 1944 года тайком сделает на территории крематория три снимка при содействии Альтера Файнзильберга, еще одного члена Sonderkommando. На одной из этих фотографий изображена группа женщин, бегущих голыми по роще Биркенау, а на другой – трупы, сваленные на земле, предназначенные для сжигания в яме. Пленку спрятали в тюбике зубной пасты и передали польскому Сопротивлению, доверившему ее польскому вольнорабочему, который 4 сентября 1944 года передал пленку краковским партизанам.

«Мы знали, – говорит Филип Мюллер, – что у нас не было никаких шансов выбраться живыми». Взрывчатку, бутылки с бензином, коктейли Молотова, сделанные Годелем Зильбером и Бородиным[495], распределили и спрятали в женском лагере (BIB), мужском лагере (BIID) и в Освенциме. Словачка Эдита Фридман рассказывает, как хранила бутылки с бензином под своим тюфяком. Словачка Цилька Вахтер и бельгийка Лола Брифтрегер – обе очень активные участницы сети Розы Роботы – рассказали, как прятали бутылки с коктейлями Молотова под горами одежды в раздевалке и закапывали их за жилыми блоками.

Восстание Sonderkommando опиралось на помощь девушек из «Канады II». «Жены некоторых членов Sonderkommando жили в нашем маленьком лагере (BIIG). Они разговаривали с мужьями через забор. Мужья даже предупредили их, что восстание назначено на определенный день», – объясняет Линда Райх. Жены должны были поджечь одежду на складах и вызвать огромный пожар.

Несмотря на обыски, доносы, бдительность эсэсовцев, невероятные женщины – истощенные, беззубые и измученные побоями, принесли «словно колонна муравьев, несколько граммов взрывчатого порошка», – говорит участница Сопротивления Полетт Сарси. Другие крадут ножницы, секаторы, ножи, куски пил и листового металла и приносят их в лагерь в полых буханках хлеба. Ханка Вайсблум рассказывает, что она попросила ножницы у капо l’Union и получила их. «Он подошел к моему столу и без слов протянул мне буханку хлеба. Когда я вернулась в лагерь, обнаружила, что внутри лежали ножницы. <…> Мы с ужасом думали о последствиях, но не настолько, чтобы не действовать. Мы считали, что не сможем выжить. Была огромная разница между ужасом перед страданиями [под пытками] и ужасом умереть ни за что». В женском лагере BIA «силуэты», не останавливаясь, проходят перед еврейскими женщинами и шепчут им, чтобы они зарывали в землю все, что отрубает, и все, что режет.

Каждая девушка знает только двух женщин: ту, которая ее завербовала, и ту, которая должна стать ее сообщницей. Таков приказ Розы. Многие из выживших говорят, что никогда не знали, что их подруга или сестра сыграли хоть какую-то, пусть даже самую незначительную, роль в восстании. Это стало известно только после Освобождения.

Содружество между заключенными, как мы уже говорили, начинается в тюремной камере, в набитом вагоне, в команде, в переполненной койке блока. Они потеряли своих родителей, братьев и сестер. Дружба становится сильнее, чем кровные узы. Когда одна просит о помощи, другая беспрекословно подчиняется. Именно так словачка Марта Биндингер (1511) носила порох, не зная, что именно она носит. «В апреле-мае Эстузия [Вайсблум] дала мне небольшой легкий пакет и попросила хранить его до тех пор, пока она или кто-то другой не придет за ним. Пакет был завернут в тряпки. Его забрала Роза Робота. Так происходило несколько раз. Роза берет пакет из моих рук, улыбается и уходит, не сказав ни слова. Однажды Эстузия сказала мне, протягивая новый пакет: “Мы сможем покинуть эту дыру!”». Цилька Вахтер говорит: «После смерти [сестры] Сары мне больше нечего было терять. И когда порох понадобился, я отдала его Годелю[496]». И добавляет: «Блоковая Маргарет Кремски помогала младшим девочкам. Многие узницы присоединились к сети Роботы. Регина Ледор, Эстузия и Ханка Вайсблум, Ала Гартнер, Ривка Сафирштайн, Роза Груенапель, Зенка Фришлер, Хая Кройн – самые известные, но и другие молодые девушки согласились выступать в роли переносчиц».

В бельгийскую сеть входили Гиза Вайсблюм, Сара Голдберг, член советской шпионской сети «Красный оркестр» Лола Брифтрегер, Сара Гутфройнд и Чана Ганкарская, все прибывшие с конвоем № 21 из Мехелена и назначенные, благодаря Мале Циметбаум, в обувную команду. Часто, вскрывая полые подошвы, они обнаруживали золото и драгоценности, которые им удавалось красть и передавать Саре Гутфройнд, которая, в свою очередь, отдавала их Мале, выступавшей в роли посредника.

В Освенциме Иегуда Лауфер и Исраэль Гутман продолжали получать граммы пороха. «Мы приносили “порошок” Моше Кульке из Цеханува, который передавал его Бруно Бауму», – пишет Иегуда Лауфер.

Планы крематория

Архитектор из Праги Вера Фолтынова (42808), 38 лет, была арестована гестапо в родном городе в апреле 1943 года вместе с мужем и членами Национального Сопротивления. После короткого пребывания в тюрьме Терезин она была отправлена в Биркенау, куда прибыла 22 апреля. Брюнетка, энергичная и политически активная, эта молодая женщина не позволила эсэсовцам сломить себя. Первым делом она отметила для себя постоянную опасность, которой подвергались женщины, бегавшие по лагерю, где кругом встречались канавы. На Краковском процессе она заявила: «Я бы хотела описать вам систему канализации в больнице и в лагере. Это был канал длиной около 120 м и шириной 3 м, окруженный деревяшками, которые служили помостками. Если пациентка была настолько больна, что не могла держаться на ногах и падала в канаву, ее отправляли в газовую камеру, так как это обходилось дешевле, чем выдавать ей чистую одежду».

Благодаря тому, что у гестапо имелось досье на нее, Вера поменяла несколько работ: в качестве медсестры она присутствовала при чудовищной селекции, организованной Менгеле для искоренения сыпного тифа[497], затем была сортировщицей в блоке посылок для заключенных. Ципи удалось организовать ей работу в блоке посылок, где 20 декабря Вера встретилась с отцом. Эсэсовец Бантрок застал отца и дочь в объятьях друг друга и избил обоих. Отец потерял сознание и через несколько дней умер. 30 декабря Ципи устроила Веру на работу в бюро Bauleitung. «Наше бюро отвечало за подготовку различных расчетов, касающихся крематориев, за подготовку планов бараков на складе “Канады”, а также за проектирование улиц. В конце 1944 года меня попросили сделать несколько чертежей, демонстрирующих Postenkette [цепочку хранения]. Я также подготовила список материалов для строительства крематория».

К Вере Фолтыновой (42808) обратились Отто Краус и Эрих Кулька, два чешских участника Сопротивления – один еврей, другой нет, – и одновременно полька Кристина Хорчак. Веру попросили принести планы крематориев или хотя бы скопировать их. Она ответила, что постарается. Для этого завербовала еще одну сообщницу, еврейку Валерию Валову. Это было рискованное дело, требующее стальных нервов – остается только удивляться, как им удалось его провернуть. Реализация заняла несколько недель. «Мы смогли скопировать предварительные планы крематориев, чтобы их можно было переправить за пределы лагеря. Мы были уверены, что никогда не выберемся из этого ада, но хотели, чтобы однажды о нем узнал весь мир». Три оригинала, каждый из которых хранился в двух экземплярах в архивах Bauleitung, будут переданы Тосе Пентковской.

В то же время в лагере распространяли инструкцию, переданную Малой Циметбаум и Розой Роботой[498]: «Откажитесь пассивно встречать свою смерть! Те, кого выбрали на селекции, должны бежать к колючей проволоке и быть расстрелянными часовыми». Дине Блектиной (24692), «бегунку» Розы Роботы, едва исполнилось 12 лет, когда ее депортировали в Биркенау. В лагерь ее приняли благодаря находчивости подруги, которая от ее имени ответила на вопрос врача СС, уточнившего возраст Дины. Дина вспоминает, всхлипывая: «Роза пришла в наш блок в одно из воскресений 1944 года. Она сказала нам: “Слушайте меня внимательно! Не задавайте никаких вопросов и делайте, как я вам говорю! Если однажды вас заставят забираться на грузовики, идущие в крематорий, вспомните, что я вам сказала! Прыгайте с грузовиков и бегите к электрическим заборам! Не идите в крематорий живыми!”» Дина добавляет: «Никто не понимал, зачем она приказывала нам так поступать. Я не знала, что Роза участвует в Сопротивлении».

Спасение Берты Фальк

Заключенные увлеченно следили за новостями с фронта. Известие о каждом освобожденном городе или стране вселяло в них надежду. В Биркенау им приносили новости Генрих Порембский и Давид Шмулевский. Работниц l’Union информировали их товарищи, которые шептали им сквозь зубы имена городов, освобожденных союзниками. В Райско женщины прятали под камнями послания, возвещающие об освобождении Франции, Брюсселя и Люксембурга. В то же время секретарям в Standesamt удавалось следить за событиями на фронте. «Мы дожидались, – рассказывает Рая Каган, – когда Кристан уйдет на обед в столовую, чтобы зайти в его кабинет и просмотреть его газеты на немецком языке».

Новость о высадке союзников в Нормандии всколыхнула Биркенау. «Это сказка? Нет, об этом рассказала Мала», – пишет Фаня Фенелон. «Мы узнали о высадке от польских и французских заключенных, работавших на огородах и во фруктовых садах», – говорит Клодетт Блох, все еще находящаяся в Райско. «В фермерской деревне Цезарю сообщают о высадке союзников, и эсэсовцы словно сходят с ума. Нарочные снуют во всех направлениях. Райско был полностью дезорганизован», – говорит голландец Йохан Бекман (45218), 25 лет, родившийся на индонезийском острове Борнео и депортированный вместе с братом с конвоем французских коммунистов. Бекмана, назначенного в бюро Bauleitung, попросили передать сообщение словенке Ноэми Трпин (75040), с которой он незнаком. Бекману достаточно одного взгляда: ясные глаза, улыбка, сверкающие зубы – она прекрасна. Это была взаимная любовь с первого взгляда. Бекман возвращается в Освенцим потрясенным. Молодые люди снова увидятся в заключении лишь однажды, ненадолго, в Райско, но поклянутся друг другу в верности. Через два года Йохан найдет следы Ноэми и женится на ней заочно. Чтобы вывезти девушку из Югославии, он напишет письмо Тито, умоляя его выдать жене паспорт и разрешить ей присоединиться к нему в Париже. Тито согласится. Через три года после высадки союзников в Нормандии Ноэми на «Восточном экспрессе» прибудет в Париж.

Берта Фальк теряет всякую осторожность. Назначенная в команду ученых Райско, она пишет стихотворение об освобождении Парижа. Стихотворение будет обнаружено во время земляных работ в июле. Эсэсовцы заставят ее перевести текст. В конце концов Берту отправят в одну из камер 11-го блока. На Краковском процессе Берта Фальк допрашивала сидящую на скамье подсудимых Марию Мандель: «Вы помните заключенную 14184, которую хотели отправить на смерть, потому что она описала в стихотворении освобождение Парижа союзниками?» Мандель хранила молчание. Берта продолжила свои показания: «Мария Мандель кричала: “Ты пробыла в заключении два года и до сих пор не поняла, что живой ты отсюда не выйдешь!”».

Узницы Цезаря в Райско жестоко расплачивались за каждый проступок: за кражу лука француженку Жермен Пикан изгнали из команды; за «организацию» трусиков Клодетт Блох на неделю заперли в 11-м блоке; Аню Биндер отправили в камеру на несколько дней за то, что она осмелилась отправить сообщение Йозефу Габису; Лилли Тоффлер в 11-м блоке застрелили.

Ученые решают спасти Берту Фальк. Они знают, что умолять Цезаря бессмысленно: эсэсовец отказывается защищать своих заключенных. Единственное решение – манипулировать его второй женой, Рут Вайнман, которая потребовала, чтобы Берта и Мари-Элиза Нордман написали ей докторскую диссертацию. Мари-Элиза предстала перед женой Цезаря и сообщила, что именно Берта обладает большей частью данных, отсутствие которых поставит под угрозу написание научной работы. Им срочно нужно найти узницу, которая сможет провести исследования с нуля.

Мари-Элиза уходит и бросает «микро-Ванду» – прозвище, данное жене Цезаря за научную посредственность, – бледнеть от тревоги. Мария Мандель и Рут Вайнман, ни одна из которых не хочет терять лицо, приходят к соглашению. Фальк не приговорят к смертной казни. Ей предстоит пребывание в штрафном изоляторе с 14 июля по 5 октября, но раз в неделю будут приводить в кабинет для написания диссертации под наблюдением Августа Богуша[499], злобного и отвратительного офицера СС.

Мала Циметбаум готовится к побегу

Леа Шиовиц утверждает, что Мала Циметбаум решилась бежать в 1943 году. После истребления венгров это стало для нее навязчивой идеей. Сжав кулаки, содрогаясь, Мала наблюдает за вереницей людей, тянущихся к крематорию. Как и все Läuferinnen, которые должны охранять двери, Мала видит все и не может никому помочь. Даже подать воды измученному жаждой ребенку. Как же убежать? Подруги продолжают твердить ей, что она полезна в лагере, помогает женщинам, но им не удается ее успокоить.

Шли дни, и трагические сцены повторялись. Первый луч надежды – сирена тревоги, из-за которой эсэсовцы, как безумные, бегут к убежищам. Над лагерем пролетают самолеты союзников. Но самолеты улетели, не сбросив бомб на крематории. Руководство лагеря принимает решение уменьшить освещение. Окна затемнили, прожекторы на сторожевых вышках приглушили. В l’Union, Zentralsauna и на складах «Канады II» с приходом сумерек наступает темнота, заключенные работают с налобными фонарями. В l’Union девушки, измученные тусклым светом, засыпают, и все чаще происходят несчастные случаи, все чаще руки попадают в дробилку или станком отрезает пальцы.

Когда новость о высадке союзников в Нормандии разлетелась со скоростью метеорита, Эдек Галинский попросил Малу достать ему пропуска и пароли. Он хочет сбежать. Каков его план? Он объясняет, что у него есть форма и пистолет. Замаскировавшись под эсэсовца, он пойдет за Веславом Келаром, как будто сопровождая его на стройку. Первая цель – сарай Антония Шимлака, вольнонаемного поляка, работающего в лагере. Дальше они посмотрят.

Эдек – умный, красивый и пылкий. Годель Зильбер познакомил его с Малой, когда они пришли выполнить работы в женском лагере. Между этими двумя зародилось чувство, которому они не хотели давать название, но которое постепенно прибывало, словно вода в колодце. «Иногда они встречались в нашем блоке, и каждый раз этот момент был уникален. Она заходила внутрь, он заходил через несколько мгновений, они смотрели друг на друга, но оставались на расстоянии, и это расстояние, казалось, объединяло их. Они не прикасались друг к другу, не разговаривали», – говорит Фаня Фенелон. С помощью друзей и членов Сопротивления пара получила больше возможностей для встреч. Медсестра Анна Стефанская (6855), 24 лет, свидетельствует: «30-й блок был наименее заметен из караульного помещения. В 1943 году доктор СС Роде запретил эсэсовцам заходить в лагерь из-за инфекционных заболеваний. У Михала Кулы, который отвечал за обслуживание оборудования, были ключи от рентгеновского кабинета. Благодаря этому Мала и Эдек могли там встречаться».

Мала соглашается достать пропуск. Но она умоляет Эдека взять ее с собой. Узнав, что она станет частью команды, Келар решает отказаться от побега. «Троим смысла бежать не было. Мала была еврейкой. Антони Шимлак, из деревни Козы, колебался».

В какую страну хотела убежать Мала Циметбаум?

В Словакию? Во Францию? Несмотря на все вопросы журналиста, из-за волнения и плохого английского Годель Зильбер, который помог Мале подготовить побег, не смог объяснить, какому плану она собиралась следовать. Он лишь сказал: «Мы достали Эдеку офицерские значки. Он не мог подойти к воротам как простой часовой. Солдаты не позволили бы ему покинуть лагерь».

Келар и Галинский назначили дату побега на субботу 24 июня, потому что по субботам наблюдение в лагере было не таким строгим. «В это время, – утверждает Леа Шиовиц, – эсэсовцы всегда были пьяны». Если посмотреть на список Кассы и список капо Лео Глазера, можно заметить, что между 18 и 25 июня 1944-го в венгерских конвоях, направлявшихся в Биркенау, наступил перерыв. После всех этих дней, наполненных криками, слезами и зверствами, на лагерь снизошло некое подобие спокойствия.

24 июня двое молодых людей пережили несколько тяжелых часов. Ципи вспоминает: «Мала ночевала в блоке № 6, отведенном для команды раздевалки. Я зашла туда в обед. Блок был пуст, одна Мала лежала в постели. Ее парень Эдек стоял рядом. Я подумала, что у нее снова приступ малярии. Я спросила о ее самочувствии, Эдек стоял рядом, Мала выглядела нормально. Он навещал ее. Я ушла». Мала вскакивает с кровати, чтобы закончить приготовления. Гиза Вайсблум рассказывает: «Мала была спокойна, она застегнула на животе пояс, в котором было спрятано платье, не помеченное красным крестом».

Собрав воедино свидетельства Леи Шиовиц, Гизы Вайсблум и Веслава Келара, каждый из которых, словно тень, следует за Малой или Эдеком, готовящимся к побегу, мы можем реконструировать последние минуты жизни этой пары в Биркенау. В полдень, когда караульный СС покидает лагерь на мотоцикле, и пока заступает его сменщик, Мала и Леа входят в караульное помещение лагерной больницы. Мала выходит, одетая в синий комбинезон, как у сантехников, и несет на голове тазик, а Эдек надевает форму СС, которую прятал на картофельном складе. Пара встречается на Lagerstrasse. Эдек проходит в трех метрах от Малы. Молодая пара подходит к воротам, за ними наблюдают их друзья, сидящие на канализационных трубах и досках. Эдек пересекает большую цепь часовых и выкрикивает пароль.

Во время вечерней переклички сирена сначала срабатывает в мужском лагере. Двое заключенных считаются пропавшими без вести: Эдек Галинский и Тадеуш Блада (169495). Вторая сирена звучит в женском лагере: пропала Мала. Орли Райхерт пишет: «Сегодня по всему лагерю Биркенау шепчутся люди: “Вы слышали? – Что случилось? – Мала, бельгийская еврейка, убежала в форме СС [sic][500] со своим товарищем из мужского лагеря. – Слышишь, гудит большая сирена”». Начинается поисковая операция.

Двоюродная сестра Малы, ее бельгийские подруги, все люди, которым она помогла, не сдерживают радости. А Юлия Кац (46645), 19 лет, прибывшая с конвоем № 55 из Дранси, помнит, как пела «Bon voyage»[501]. Дважды спасенная Малой француженка Луиза Алькан воскликнула: «Мала сбежала! Это просто чудо! Надеюсь, у нее все получится! Кто-то постоянно сбегает из лагеря, но в основном это мужчины!».

Охота

Узницы говорят, что Дрекслер беспокоилась. «Она думала, что Мала лежит в канаве после приступа малярии. Начались поиски». Когда эсэсовцы поняли, что Мала и Эдек сбежали вместе? В тот день сбежавших было трое. На следующий день, 25 июня, в телексе за номером 6351 Крамер сообщил в гестапо о побеге «Малки [sic] Циметбаум, рост метр шестьдесят пять, каштановые волосы, серые глаза, владеет французским, фламандским, английским, немецким, польским языками. Отличительная черта: татуировка на левом предплечье 19880». Второй телекс под номером 6352 указывает на «побег Эдуарда [Эдека] Галинского, рост один метр семьдесят сантиметров, светлые волосы, говорит по-польски, татуировка на левом левом предплечье 581, и Тадеуша Блады, рост один метр семьдесят сантиметров, светлые волосы, говорит по-польски, татуировка 169495».

Если их не поймают в течение трех дней, значит, их уже не поймают, повторяют заключенные. Орли Райхерт пишет: «Тысячи сердец желали этому побегу добра. Тысяча больших пальцев, сжатых в ладони, желали Мале успеха. Ведь Мала – знакомое нам имя, мы все любим ее, эту подругу, всегда готовую помочь каждому, которая ходит туда-сюда целыми днями по лагерю, не болтая лишнего, и которая спасла жизни сотням людей. Всегда с улыбкой, всегда оптимистичная, всегда дружелюбная». Маргита Швальбова убеждена, что «Мала, знакомая с самыми сокровенными тайнами лагеря, Мала, любимица лагерных властей, бежала с доказательствами, чтобы предупредить международную общественность о беспрецедентном преступлении, творимом в Биркенау […]». Она добавляет: «Допросы и обыски следовали один за другим. Всех Läuferinnen отправили обратно и перевели в изнурительные команды. Сали, Леа, Херту и Алисию допрашивал следователь Вильгельм Богер, который давал им пощечины. «После этого, – говорит Леа Шиовиц, – нас отправили динамитом взрывать руины. Нам пришлось бегать как безумным, потому что взрыватели, которые нам выдали, были очень короткими».

Надо было набрать новых Läuferinnen. Мандель приказывает блоковым назвать полиглоток. Словачку Ружену Амсель приняли на работу первой. «Моя работа заключалась в том, чтобы открывать ворота. Я ничего не могла донести до новоприбывших. Они верили немцам, а не узницам. Они не хотели думать о том, что шагают на смерть».

Второй стала Элен Персиц (78738), 32 лет, уроженка Российской империи. Она приехала в Берлин в возрасте 4 лет, вышла замуж в 17 лет, затем сбежала в Ниццу. Элен говорит на шести языках. Блоковая отправляет ее к эсэсовке Руйтерс, которая дает ей работу Малы. Элен, переодетую в голубое в белый горошек платье Läuferinnen, переводят в 4-й блок. Она обнаруживает, что статус позволяет ей пригласить в свой блок подругу на ночь, получить дополнительную еду или перевести одну из женщин в хорошую команду. «Я увидела, как одна из моих подруг зашла в блок № 25. Я спросила у врача СС, значится ли она в списке приговоренных к крематорию. Он взглянул на список и ответил утвердительно. Я спросила, можем ли мы ее выпустить. Врач согласился и зачеркнул номер. Он вывел мою подругу из 25-го блока. Теперь мы понимаем, что Мала в полной мере пользовалась этими привилегиями, чтобы помогать своим подругам».

Третья Läuferin – Рената (70159), сестра виолончелистки Аниты Ласкер. Сестры нашли друг друга в лагере… благодаря обуви. Прибыв в Биркенау через неделю после Аниты, Рената вспоминает: «В кабинете регистрации я заметила на ногах секретаря черные ботинки с красными шнурками. Я спросила ее: “С каким конвоем прибыли эти ботинки?” Секретарь ответила: “О, они принадлежат девушке, которая сейчас в оркестре”. Я сказала: “Это моя сестра”. Она привела Аниту, и мы крепко обнялись». Рената Ласкер вспоминает: «Мандель дала мне эту должность, потому что она, должно быть, подумала: если одна будет здесь, другая не убежит. Я носила записки, которые эсэсовцы передавали друг другу». Четвертой девушкой была венгерка. Рая Каган сообщает только ее имя – Манси.

Неделю спустя Антони Шимлак передает Келару сообщение от Эдека: он избавился от своей эсэсовской формы, с ним все хорошо. Мала и Эдек продолжают считаться без вести пропавшими. Их побег побуждает мечтать заключенных, которым нужны истории любви, рассказы о героизме, о связи между общинами, чтобы помогать держаться в этом смертоносном мире.

Шли дни. 7 июля, окрыленные докладом делегата Международного Красного Креста Мориса Росселя об условиях жизни в Терезинском гетто, эсэсовцы приказали уничтожить чешский семейный лагерь. На карту была поставлена судьба 10 000 человек. В последний момент Менгеле принимает решение отправить самых здоровых людей на заводы Рейха, которые нуждались в рабочей силе. Возмущенная Маргарета Глас присутствует при этом. «Менгеле снял свой пояс и положил на стол. Не говоря ни слова, он отобрал две тысячи женщин[502], а всех остальных отправил налево. Я сказала Орли: “Посмотри на его пистолет. Мы можем убить его”. Орли ответила: “Ты с ума сошла?”. А Эна прошептала: “Если мы это сделаем, лагерь взорвется”. И я решила поджечь наш блок: он был сделан из соломы. Блок моментально сгорел».

21 июля происходят еще два побега. Ежи Белецки (243), 23 лет, назначенный слесарем на мукомольный завод, спасает из лагеря смерти Цилю Цибульску (29558). Он заметил ее в мельничной мастерской, где она чинила мешки. Сначала они разговаривали, прижавшись ртами к трещинам в стене. Он сделал ей несколько небольших подарков. Через несколько месяцев Белецки предложил ей сбежать. С помощью товарищей молодой человек получил пропуск и эсэсовскую форму и изобразил сцену, как солдат конвоирует пленного на строительную площадку. Stabsgebäude был в смятении. «Впервые из здания сбежала девушка», – отмечает Рая Каган. Белецкому и Циле вовремя удалось сбежать. Узнай они, что Эдека и Малу схватят, решились бы они на побег?

27 июля 1944 года в 17:30 Крамер отправил триумфальную телеграмму в полицию региона: «В ответ на запросы 6351 и 6353, Галинский и Циметбаум задержаны и с 26 июля находятся на посту Белиц [Бельско-Бяла]. Поиски прекратить». Беглецов привезли в Освенцим и заперли в двух камерах 11-го блока. Узнав о том, что их отправили в заключение, начали трястись те, кто им помогал. Келар, эсэсовец Любуш, Антони Шимлак, Леа Шиовиц и Гиза Вайсблюм готовятся к тому, что их вызовет Богер и подвергнет пыткам на Saukel – на «качелях»[503].

Уроженка Берлина Лили Майерчик (19332) прибыла вместе со своей сестрой Хелен в конвое Малы Циметбаум. Обе работали клерками в Politische Abteilung. В 1944 году Лили стала секретарем Богера. Она рассказывает: «Допросы проходили в нашем бюро. Мала никого не выдала. Нам удалось переговорить с ней в коридоре, хотя это было категорически запрещено». Харизма Малы была настолько сильной, утверждают секретарши отдела записи актов гражданского состояния, что Богер даже не стал ее третировать. Дженни Спритцер говорит: «[С Эдеком] обращались иначе, чем с Малой. Когда я впервые встретила его в коридоре, я подумала: “Какой он красивый, и какие у него утонченные руки”. Форма на нем была порвана, и он передвигался босиком. Но он встал прямо, поприветствовал нас и сказал: “Поцелуйте от меня Малу. Передайте ей, что со мной все хорошо”. Несмотря на все усилия, им не удалось заставить поляка признаться, что у них с Малой были отношения».

Так как доказательств причастности трех Läuferinnen не было, эсэсовцы в конце концов отпустили их из штрафной команды и перестали разыскивать сообщников пары.

Как нашли влюбленных? Повествования противоречат друг другу. Никто не слышал их признаний. Рассказывают разные истории, некоторые из них шиты белыми нитками.

Одна из историй кажется правдоподобной: готовясь пересечь границу, пара наткнулась на блокпост, и солдаты узнали юношу и девушку. Только капо из 11-го блока, еврей Яков Козальчик (93830)[504], смог рассказать нам крупицу правды. Исраэль Гутман объясняет: «Козальчик был мощным, крупным, расторопным евреем <…>. Он работал палачом. Когда немцам нужно было повесить заключенного, они поручали это Козальчику. Прошел слух, что он пытается помочь евреям, отправленных в изоляторы 11-го блока. Туда попадали немногие евреи. Туда помещали только тех, кто был замешан в политических заговорах: <…> заключенного, создавшего сеть, заключенного, который пытался установить контакт с партизанами за пределами лагеря, когда была обнаружена сеть для совершения побегов».

Молчаливый и дружелюбный, великан выхаживает Эдека после пыток, и позволяет паре иногда воссоединяться по ночам. Яков родился в Крынках в 1902 году и осиротел в возрасте 8 лет. Он отправился в Соединенные Штаты на океанском лайнере, который оказался на Кубе. Яков работал на острове носильщиком, прежде чем снова попытать счастья, на этот раз успешно. Он стал, по его утверждению, тренером немецкого чемпиона мира по боксу, Макса Шмелинга[505]. Останься Козальчик в Соединенных Штатах, он следил бы за войной издалека. Но судьба сыграла с ним злую шутку. Присоединившись к цирку, Яков отправился в турне по Европе. Он женился и осел в своем родном городе Крынки, где во время операции «Барбаросса» батальон СС обнаружил его поднимающим стокилограммовую неразорвавшуюся бомбу. В январе 1943 года Козальчик был депортирован в Освенцим.

Уничтожение цыганского лагеря

Начало Варшавского восстания польских партизан против немецких оккупационных войск 1 августа[506] 1944 года ознаменовало конец цыганского лагеря. В нем находилось более тысячи женщин и детей. Расформирование цыганского лагеря (BIIE) началось с того, что в трех лагерях Биркенау (BI, BII и BIII) заключенных закрыли в блоках. Маша Равин вспоминает: «Запертые в своих блоках, мы прислушивались к звукам снаружи. Время тянулось бесконечно. Вдруг двигатели грузовиков заревели на полном ходу». Эсэсовец Бонигут, который не может спасти цыган, решает сказаться больным, чтобы не участвовать в резне.

Штурмовики СС по громкоговорителю вызывают к воротам врачей и медсестер. Поляков отправили в штрафную команду, а евреев заперли в одном из блоков цыганского лагеря[507]. Врач Люси Адельсбергер сообщает: «Дорога в лагерь была перекрыта вооруженными винтовками эсэсовцами. Они плотными рядами стояли по обеим сторонам Lagerstrasse». В теплую туманную ночь Адельсбергер удалось добраться до блока с больными детьми. Как только она вошла внутрь, эсэсовцы забаррикадировали дверь. Доктор оказалась в компании двух изможденных медсестер, детей с блестящими от жара глазами и двадцати пяти матерей, которые ухаживали за своими детьми, больными ветрянкой и скарлатиной. Женщины обнимали малышей, утешали, их сердца сжимались от грохота идущей охоты. Голоса, то близкие, то далекие, пронизывают, как волны, деревянные стены. Женщины рыдают или молятся под рев приезжающих и уезжающих машин СС. В тишине раздаются крики подростков: «Предатели! Ублюдки! Убийцы!».

Когда наступила тишина, двери блока распахнулись, и внутрь ворвались эсэсовцы. Адельсбергер так завершает свой рассказ: «Людей вытаскивали из кроватей и тащили на улицу. Эсэсовцы и четверо польских заключенных работали вместе, каждый вел свой собственный счет. Мы беспомощно наблюдали. Эсэсовцы засовывали под матрасы палки, прочесывали с фонарями каждый уголок блока. Затем они снова заперли двери и исчезли вместе со своими жертвами».

15-летнюю Алису Лок[508], родившуюся в венгерском городе Шарвар, всегда будут преследовать воспоминания о той ночи. Ее глаза затуманены от слез; спрятавшись в своей койке в лагере С, она дрожит от страха. «Цыганский табор находился очень близко к нашим баракам. Мы слышали все – крики, плач, – когда их уводили. Цыгане знали, куда их увозят».

Ципи сдерживает слезы, рассказывая об убийстве цыган Дэвиду Бродеру, который брал у нее интервью в 1945 году в лагере для перемещенных лиц, организованном американцами в Фельдафинге, Германия. «Всю ночь напролет я слышала крики отчаяния. Девушки, работающие в лагере BIIG, рассказали нам, что детей живыми бросали в пламя».

Уничтожение продолжается вплоть до блока близнецов. Менгеле должен был принести их в жертву. Мартина Пузына свидетельствует: «В рабочей комнате четырнадцать цыган ожидали под пристальным взглядом эсэсовца, горько рыдая. Доктор Менгеле не сказал нам ни слова. Он приготовил десятикубиковый шприц и еще один – пятикубиковый. Первый он наполнил эвипаном, а второй – хлороформом. Затем принесли первого ребенка, 14-летнюю девочку. Менгеле приказал мне раздеть ее и положить на стол для препарирования. Затем он сделал ей инъекцию эвипана в правую руку. Когда ребенок уснул, он нащупал левый желудочек и ввел в него 10 мл хлороформа. Девочка, несколько раз дернувшись, умерла, и Менгеле отнес ее в морг. Все близнецы были умерщвлены таким же образом».

В ту же ночь произошла еще одна драма. Филипп Мюллер рассказывал на Франкфуртском процессе: «Капо Якова Каминского разбудил Отто Молль под предлогом того, что тот нужен в цыганском лагере (BIIE). По дороге Молль выстрелил ему в голову. Узнав о смерти Каминского, ячейка Сопротивления в Sonderkommando решила, что все кончено, что эсэсовцы узнали о планах их восстания. Что Молль собирается уничтожить их без всякой пощады. Но ничего не произошло. По мнению историков, убийство Каминского, вероятно, стало результатом соперничества между капо различного происхождения. Однако в качестве меры безопасности эсэсовцы решили перевести людей из Sonderkommando на чердаки соответствующих крематориев. Теперь ячейка Сопротивления разделилась. Некоторые ее члены жили в крематориях слева от Zentralsauna, другие – справа».

На следующий день после уничтожения цыган 35 француженок[509] узнали, что их увезут со следующим конвоем. Восемь француженок уже покинули Биркенау в январе 1944 года[510], но никто не знал, по какой причине. Этих женщин поместили в карантин в блоке на входе в лагерь. Мари-Клод Вайян-Кутюрье благодаря своим связям в бюро трудовых ресурсов узнала, что их должны были отправить в Равенсбрюк. 14 августа к ним присоединились семь последних выживших[511] из 31-тысячного конвоя. Среди них были и женщины-ученые. Пятьдесят француженок покинули Биркенау. Сорок девять из них пережили войну.

Катя Зингер и эсэсовец Герхард Палич

В то время как с 9 августа Лодзь, последнее крупное гетто Польши, опустошают, и поезда с его жителями прибывают к пандусу один за другим, Rapportschreiberin бюро трудовых ресурсов становится мишенью Герхарда Палича, одного из самых опасных эсэсовцев лагеря.

Теоретически Катя сексуально неприкосновенна для эсэсовцев. Она еврейка, даже если утверждает обратное. У эсэсовцев не было сомнений в ее принадлежности. А приказ Гиммлера был таков: всякие любовные или сексуальные отношения между еврейкой и арийцем, тем более офицером СС, строго запрещались[512].

Говорить, что эсэсовцы никогда не применяли насилия по отношению к еврейкам – просто фарс. Участник Sonderkommando Залман Градовский описывает отвратительные изнасилования, совершаемые карателями в крематориях. «Oberscharführer Форст прикасался к половым органам каждой молодой женщины, проходившей обнаженной в газовую камеру. Были случаи, когда эсэсовцы всех званий засовывали пальцы в половые органы красивых молодых девушек». Судья Морген становился свидетелем того, как часовых в караульном помещении обслуживали еврейки, превращенные в сексуальных рабынь. Не говоря уже о педофилии, которой занимались нееврейские капо по отношению к еврейским подросткам («pipel»). Но не пойман – не вор.

Когда Палич кладет глаз на Катю, девушка оказывается в безвыходной ситуации: если она скажет «да», она пропала, если скажет «нет» – тоже. Ханка Шиллер считала, что должна сказать «нет» и пожаловаться Мандель. Ципи быстро замечает странное присутствие Rapportführer Герхарда Палича в блоке № 4. Она обращается к девушке: «“Катя, что он здесь делает?”. Она ответила: “Он пришел навестить меня”. Я сказала: “Катя, он убийца”. Она посмотрела на меня, не говоря ни слова. Из-за этого случая мы постепенно охладели друг к другу». Катя вспоминает конфронтацию с Ципи. Но она отрицает, что молчала. «Ципи всегда была со мной откровенна. Однажды она спросила: “Ты его любишь?” Я ответила: “А что в нем можно любить?”»

Довольствовался ли Палич простым флиртом? Принуждал ли он девушку подчиниться? Катя Зингер говорит Ципи, что она, раз так вышло, хочет воспользоваться тем, что у нее появился защитник. «Я добавила, что мы могли бы помочь многим. Но если бы его взяли, меня бы взяли тоже. Благодаря ему я смогла помочь нескольким заключенным в мужском лагере. Они сообщали, что кому-то нужна помощь, и благодаря Паличу я могла это сделать. Он спрашивал меня, почему я помогаю им, а я отвечала: “Это мой народ”. Обычно это были словаки или чехи, не политические заключенные».

На фотографии, снятой Брассом, Палич – высокий, стройный и светловолосый, в черной униформе и в высоких сапогах. У Брасса был приказ ретушировать фотографии эсэсовцев: он должен был стирать морщины, прятать темные круги и мешки под глазами, убирать живот, чтобы он не торчал из-под мундира, и представлять их в лестном виде – делать снимок воина нового порядка. Заключенные же описывают Палича без прикрас: Rapportführer среднего роста, тучный, его бледное лицо искажено последствиями злоупотребления алкоголем. Саксонскому фермеру Паличу было 20 лет, когда он вступил в отряд «Мёртвая голова».

Его назначили в лагерь Ораниенбург, который открылся через день после Дахау, а затем отправили в Лихтенбург и Заксенхаузен. Этот офицер СС не отличался особым умом, но быстро продвигался по службе. В мае 1940 года в Заксенхаузене ему было приказано отобрать 30 узников, совершивших некогда серьезные преступления, и доставить их в Освенцим, чтобы они командовали польскими заключенными и «ломали» их. Палич стал «железной рукой» Гесса. Начиная с ноября 1941 года он хладнокровно расправляется во дворе блока № 11 с участниками Сопротивления и семьями с детьми, словно с зайцами, попавшимися на хозяйском поле. Его преступления подробно описаны в десятках показаний, хранящихся в Государственном музее Освенцим-Биркенау.

В своих мемуарах Гесс изображает отвращение: «Он совершил больше всего убийств, пуская жертве пулю в шею. Я наблюдал за ним несколько раз, но никогда не мог уловить ни малейшего движения чувств. Он выполнял свою ужасную работу спокойно и хладнокровно, безо всякой спешки, с бесстрастным лицом. И за все время его службы в газовых камерах я ни разу не видел ни малейших признаков садизма. Вероятно, он был настолько эмоционально закален, что мог убивать снова и снова, не задумываясь о своих действиях».

Когда жена Палича в ноябре 1942-го скончалась от тифа, он потерял опору. Свободная полька, присматривавшая за его двумя детьми, клянется, что слышала, как он кричал от боли. Гесс жалуется, что горе сделало Палича неуправляемым, что он связался с бандитами, стал воровать золото и драгоценности со складов, а сеть обезумевших от страха заключенных, которые слепо служили ему, сделала его очень влиятельным. Гесс заключает: «Со смертью жены он потерял последние внутренние устои, последние запреты. Он начал пить без ограничений и постоянно вступать в сексуальные связи. Женщины, особенно охранницы, сменяли друг друга на выходе из его квартиры. Прежде я никогда не слышал, чтобы он был в таком замечен. Вероятно, это привело его к связи с латышской еврейкой в Биркенау, где он в конце концов был арестован».

Как всегда, Гесс умудряется перепутать истории. Он знает, что латышку звали Вера Лукан[513]. Блоковая из блока № 30 цыганского лагеря, Вера, вероятно, стала любовницей Палича по принуждению. «Но когда цыган отравили газом, – рассказывает Катя Зингер, – Палич ее не спас. Я говорила ему, что так поступать нельзя. Он ответил, что не может этому помешать». Цыган уничтожили 2 августа, и Палич, видимо, начал крутиться вокруг Кати на следующий день после того, как была убита его любовница.

Палич недолго наслаждался своим новым завоеванием, про которую постоянно повторял, что «она похожа на его жену». Его вызвали в Брно, в Чехословакию. Катя ухватилась за возможность попросить его об одолжении передать письмо ее сестре, которая была замужем за неевреем. «Он должен был поехать туда, чтобы расстрелять 20 человек, приговоренных к смерти. Ципи помогла мне написать письмо, в котором мы рассказали обо всем: о лагере, о нехватке еды, о краденых посылках с продовольствием, о газовых камерах. Я подписала письмо “Мачинка”».

В августе 1944 года[514] в поезде, едущем в Брно, Палич словно прозрел. Для него стали очевидны совершенные преступления. «Он написал мне, что больше не согласен убивать людей!» Стало ли это личное письмо – прочитанное цензорами, но переданное Кате в рамках игры в кошки-мышки, обычной для гестапо, – причиной падения эсэсовца? Именно отказ Палича подчиняться приказам вызвал гнев эсэсовцев и обвинения в его адрес? Или и то и другое?

Арест Кати Зингер

В Брно Палича арестовали и обыскали. Письмо, которое он вез с собой, было обнаружено. Убийцу отвезли обратно в Биркенау. Заключенные видели, как его вели к блоку № 11, разжалованного, в фуфайке, с наброшенной на плечи курткой. Ему предъявили обвинение в Rassenschande, и он должен был в карцере дожидаться суда.

Заключенный Александр Горецкий поведал на Краковском процессе: «Во время пребывания в блоке № 11 Палич написал письмо Свирчине[515], участнику Сопротивления, который зачитал его мне. Палич просил у поляков прощения со словами: “Пусть Бог поможет мне покинуть этот бункер, чтобы я мог заставить Гесса заплатить; это он велел мне делать все, и требовал новых и новых жертв”. Затем Палич попросил у заключенных хлеба, чтобы выжить в бункере».

В Брно сестру Кати вызвали в гестапо. Девушка не понимала по-немецки. Гестаповцы дали ей одного из бывших одноклассников в качестве переводчика. Ей сказали: «Вот письмо для тебя. Кто такая Мачинка?». Переводчик же сказал ей по-чешски: «Скажи им, что ты не знаешь». К сожалению, она ответила: «Это моя сестра, и я не получала от нее известий уже три года».

Сестру Кати отправили в крепость Терезин, ее мужа заключили в тюрьму, а их ребенка поместили в детский дом. Этим письмом Катя, сама не зная того, спасла им жизнь: депортация словацких евреев возобновилась ускоренными темпами. Через две недели словацких евреев уничтожили в Биркенау. Рене Веселы получит от Sonderkommando сообщение “родители”, что означало просьбу объявить траур. Хелена Цитронова, обезумев от горя, обратилась к Вуншу, чтобы спасти от газовой камеры свою сестру, которая была депортирована вместе с ребенком. Вуншу удалось спасти сестру, но ребенок погиб. Ливия и Циби Меллер объединенными усилиями вытащили свою 15-летнюю сестру из лагеря BIIB, бывшего лагеря для чешских семей, но потеряли родителей, бабушек и дедушек. Выжившие в первых словацких конвоях испытают глубокое и неизлечимое горе. Ханка Шиллер и Ванда Мароссаньи с рыданиями вспоминают душераздирающие крики татуировщицы Эдит Линкс, которые она адресовала сестре, бегая вдоль забора, «отдай ребенка маме, отдай ребенка маме».

Катю арестовали и отправили в камеру в 11-м блоке. Ханка Шиллер рассказывает: «Катя совершила чрезвычайно тяжкое преступление. Мандель и Дрекслер были в ужасе, когда ее понизили в должности. Каролина Вилиньская, секретарь Мандель, сказала мне, что эти две эсэсовки сошли с ума и хотели объявить Катю арийкой».

Как долго Катя Зингер оставалась в 11-м блоке? 2 сентября под охраной Aufseherin ее отправили поездом в лагерь Штрутхоф. Ханка вспоминает: «Две ее двоюродные сестры, Бошка и Эльсинка Люстиг, вызвались поехать с ней. Остальное я узнала от самой Кати. Они взяли с собой золото. Неизвестно, сколько и как им удалось провезти его контрабандой. В любом случае, им это удалось. По дороге, как мне рассказывала Катя, они вели переговоры с Aufseherin, у которой с собой было два документа. Первый был приказом о переводе Кати из Освенцима в Штрутхоф, второй предписывал по прибытии отравить Катю в газовую камеру. Кате удалось убедить эсэсовку передать только приказ о переводе в другую тюрьму. Ей пришлось подкупить Aufseherin золотом и намекнуть, что русский фронт приближается».

Броня Шнайдер, 19-летняя уроженка Лодзи, которая пробыла в Биркенау всего пять дней, находилась в составе этого конвоя. «Вместе с Катей, Бошкой и Эльсинкой 5 сентября мы прибыли в Штрутхоф – полторы тысячи девушек. Нас распределили по трем блокам – 21, 22 и 23. Условия были ужасающими. Мы спали на полу. Не было ни кроватей, ни одеял, давали очень мало еды». В Штрутхофе Катю Зингер зарегистрировали под номером 82501.

В Биркенау Катю заменила Риа Вольф, одна из Mischling. Катя была уверена, что это Риа на нее донесла.

Во время Освобождения выжившие словачки попросили Ванду Мароссаньи и Ханку Шиллер защитить Катю, ничего про нее не рассказывая. Чешские суды (и суды других стран) разыскивали девушек, которые работали на СС, но Катя, как говорили они, не заслуживает судебного преследования. Польки согласились. Катя спасла сотни еврейских и польских жизней. Они чувствуют себя перед ней в долгу. И они сдержат свое слово. Ханка Шиллер решит, что не имеет права называть Катино имя, и начнет рассказывать, как Катя противостояла СС, только через год после ее смерти.

Бомбардировка со стороны союзников

Утром 12 сентября капо объявила команде завода l’Union, которые готовились идти на работу: «Собирайте свои вещи». А ночной смене, возвращавшейся с работы, сказали: «Поворачивайтесь, вы возвращаетесь в Освенцим».

Две женские команды покидают Биркенау. Подозревали ли эсэсовцы, что порох переносят контрабандой? Нет. Управляющие l’Union попросили коменданта Рихарда Баера перевести своих работниц в Musterlager. Этих узниц изматывали перемещения между Освенцимом и Биркенау. Их энергия должна была идти на изготовление как можно большего количества детонаторов. «В команду l’Union входило почти 800 заключенных. Их разместили в блоках № 4 и 5, носивших имя фабрики. <…> Эти женщины прошли сортировку. Оставляли только самых сильных», – сообщает Рая Каган.

В тот день поставки взрывчатого порошка прекратились. На следующий день самолеты союзников сбросили бомбы на Musterlager. Бомбы разнесли в щепки блок СС, а их взрывы разрушили один из блоков, где жили секретари Politische Abteilung. Под обломками погибло почти 180 эсэсовцев. Была убита секретарь бюро трудовых ресурсов Хеди Винтер и тяжело ранена Янка Бергер из отдела регистрации. Специально направленные команды заключенных извлекали из-под завалов живых и мертвых эсэсовцев.

15 или 21 сентября – дата точно неизвестна, но гораздо вероятнее 21 сентября, так как 15-го числа эсэсовцы все еще расчищали завалы в Musterlager, – Малу и Эдека доставили из 11-го блока в их лагеря, где были установлены виселицы.

Маша Равин рассказывает: «Однажды вечером, после переклички, всех еврейских заключенных собрали на Lagerstrasse. Эсэсовцы вытолкнули Малу в центр сборища, ее руки были заведены назад и закованы в цепи». Малу повесили в женском больничном лагере (BIA). Маргита Швальбова уточняет: «Казнь состоялась перед воротами обоих лагерей». Орли Райхерт пишет: «Мы увидели, как ее ведут, издалека. Слева был начальник бюро труда [Йохан Руйтерс], справа – начальник лагеря [Мандель]. Она шла прямо, наша Мала, насмешливо улыбаясь. Ее бьют, ее пинают, а она все продолжает улыбаться». Мандель начинает зачитывать приговор. В то же время Мала, отказывая эсэсовцам в праве лишить себя жизни, перерезает вены на запястье. Что касается Эдека в мужском лагере, то он опрокидывает табуретку одной ногой и падает в пустоту, не дав эсэсовцам времени себя повесить.

«Мала спрятала лезвие в шарф. Если бы женщины не закричали “Ой!”, Мала могла бы завершить начатое», – говорит Läuferin Сали Нозицех. Однако крик настораживает Unterscharführer СС Йохана Руйтерса, который поворачивается к Мале. Он замечает, что из ее руки хлещет кровь.

Маргита Швальбова описывает эту сцену: «Руйтерс выкручивает кровоточащую руку Малы назад. На глазах у тысяч заключенных она бросает ему в лицо свой свободный кулак. Эсэсовцы бросились на Малу, связали ее, сломали ей руку. Они не знали, что делать: сцена устрашения, которую они подготовили, провалилась». Сали Нозицех подтверждает: «Руйтерс сломал ей руку, чтобы забрать лезвие, а Мандель кричала: “Пусть сгорит заживо!”». Орли Райхерт идет дальше: «Глава бюро трудовых ресурсов рванул ей руки со страшной силой, ее плечи выскочили из суставов. Мала стояла, ее руки безжизненно свисали».

Хор заключенных предлагает так много вариантов этой истории! Если некоторые детали и кажутся преувеличенными, то только потому, что Мала не жила жизнью обычной узницы. Она – та, кто сбежал из лагеря, кто отказывался говорить под пытками и, прежде всего, та, кто саботировал постановку своей смерти, дав пощечину своему палачу и забрызгав его своей кровью.

Ее доблесть и страдания, причиненные ей эсэсовцами, вознесут ее образ и превратят ее в символ. Маргита Швальбова рассказывает, что было дальше: «Начался хаос. Потребовались носилки. Малу понесли в Revier». Леа Шиовиц поговорила с Орли: «Было решено облегчить страдания Малы. Врач[516] сделал ей укол». Орли ничего не рассказывает об этом. Маргита утверждает: «Прибежала Oberaufseherin Мандель, посмотрела на Малу с пугающей ненавистью и прорычала: “Это зверье отправится в дымоход живьем!”». Малу бросают на тачку, которую Леа и Ливия Меллер под присмотром эсэсовцев должны были толкать к крематорию. О том, чтобы пройти через женский лагерь, не могло быть и речи. Конвоиры приказали девушкам идти другим путем. «Мы прошли мимо чешского семейного лагеря и мимо мужского лагеря. Мала всю дорогу бредила». Чтобы успокоить заключенных, которые кричат о своем горе и бегут вдоль заборов, чтобы увидеть тачку, увозящую Малу, вызывают эсэсовцев. Дисциплину восстанавливают с помощью кнута.

Мужество Малы возымело действие. Женщины воодушевлены, они понимают, что даже если не прибегать к оружию, не пытаться бежать, но сказать «нет» – это тоже форма сопротивления.

Барбара Фишман рассказывает, как перед Йом-кипуром передавалась команда. Она не знает, кто ее придумал и как она распространилась по лагерю: «Йом-кипур начинается сегодня вечером. Завтра – пост!». «В ту ночь в моем блоке и во всех других блоках женщины пели Коль Нидрей[517]. На следующий день, после переклички, принесли бочки с кофе. Никто к ним не притронулся. В полдень принесли суп. Никто не подошел. Тогда команда эсэсовок решила сама раздавать еду. Я была первой в своем ряду. Я положила руки за спину. Эсэсовка погрузила ковш в бочку и выплеснула содержимое мне в лицо, назвав меня Schwein! Суп стекал по моему лицу, и мне хотелось его слизнуть, потому что там было полно картошки и кусочков мяса. Но я этого не сделала. Вторая девушка тоже сказала Nein, и следующие – Nein. На протяжении всего моего заключения в Освенциме и других местах, это был единственный раз, когда я сказала “нет” еде, которая была жизнью. Я чувствовала, что могу отказаться от того, что противоречит моим убеждениям». Коммунистка Полетт Сарси отмечает: «Религиозные евреи отказывались есть. Эсэсовцы предложили нам добавку. Мы ответили “нет, мы получили свой паек”. Тогда эсэсовка вылила содержимое бочки на землю. С тех пор религиозные еврейки проявляют к нам уважение».

7 октября: восстание Sonderkommando

7 октября команда польских пожарных закончила обедать. Зигмунд Соболевский (88) получил эту вожделенную должность, поскольку прибыл в Освенцим в составе первого конвоя. «В субботу, 7 октября, было 13:08, когда нас вызвали. Мы подумали, что случился пожар, потому что были вызваны все три команды. Обычно на тушение пожара направлялась лишь одна. Если возгорание было большим, то на помощь вызывали вторую. Мы пробежали через ворота Arbeit, чтобы попасть в гараж. Со всех сторон стекались эсэсовцы в касках. А когда эсэсовцы надевали каски, это означало, что произошло нечто опасное. Десятки грузовиков, десятки мотоциклов с колясками с эсэсовцами, вооруженными пулеметами: все они на невероятной скорости мчались в сторону Биркенау и крематориев». Пожарные тоже мчали с бешеной скоростью, понукаемые эсэсовцем Энгеншаллем[518].

«Когда мы прибыли на место, крыша крематория уже обрушилась. <…> Вокруг крематориев была буквально зона боевых действий[519]». Эсэсовцы продолжали прибывать со всех сторон. Некоторые люди из Sonderkommando пытались бежать, прорываясь через ограждения, другие дрались и противостояли солдатам, бросая самодельные бомбы. Бегущие эсэсовцы и свистящие пули доставят Зигмунду Соболевскому незабываемую радость. Он ждал этого момента четыре года! Он всю жизнь будет рассказывать о взрыве крематория, но и о жестокой участи, которую эсэсовцы уготовили повстанцам. «Эсэсовец Вильгельм Клауссен, возглавлявший бюро регистрации мужчин, с ужасающим выражением лица заставлял заключенных из Sonderkommando раздеваться и ложиться животом на пол, и стрелял им в затылок. Эсэсовцы на мотоциклах с колясками догоняли тех, кто прорвался за ограждение, и возвращали их обратно к Клауссену. Высокие кожаные сапоги Клауссена были забрызганы кровью».

Каратели нанесли ответный удар так быстро, что женщины из «Канады II» не успели ничего предпринять, ни убежать, ни поджечь бельевые склады. Свидетель восстания – пожарная команда – стала носителем секретов. Поляки возвращаются в Освенцим, опасаясь, что их расстреляют эсэсовцы. Но их товарищи из бюро кадров быстро переводят их из Освенцима.

Что же произошло? Восстание вспыхнуло за несколько часов до времени, запланированного ячейкой Сопротивления. В час дня немцы собрали людей из крематориев IV и V и вызвали 300 человек, якобы для того, чтобы перевести их в другой лагерь. Но Sonderkommando была заранее предупреждена лагерным Сопротивлением: теперь, когда количество конвоев уменьшилось, нацисты собирались сократить численность Sonderkommando[520]. В ответ на это ее члены стали бросать в эсэсовцев молотки и камни. Некоторым удалось убежать в крематорий V, надеясь спрятаться там, а другие побежали поджигать крематорий IV. В это же время эсэсовцы, сопровождавшие Дова Пайсиковича и его товарищей, которые приносили бочки с супом из лагерной кухни, заметили огонь, вырывавшийся через крышу. Они заперли всех мужчин в крематории III в одной комнате и объявили тревогу по Освенциму. В крематории II заключенные напали на своих охранников и бросили в печь Oberkapo Карла Кевента с еще одним эсэсовцем и убили еще одного. Несколько десятков человек, вооруженных гранатами, сумели сделать дыру в ограждении и сбежать.

Взорвался ли крематорий IV из-за пороха? Филипп Мюллер рассказывает: «Янкель Врона поджег крематорий». Несколько человек из Sonderkommando, которым удалось добраться до крематория, были убиты. Те люди из Sonderkommando, которым удалось скрыться, рассказывают, что «к стене положили соломенные тюфяки и подожгли». Годель Зильбер уверен в одном: «Порох не был достаточно мощным, чтобы взорвать бетонные стены. Янкель Врона взял кислородный баллон и бросил его в печь. Взрыв получился невероятно сильным».

Восстание было подавлено менее чем за четверть часа. Женщины видят, как два бойца из Sonderkommando выскакивают из их блоков, которые оказались весьма ненадежными убежищами. Эсэсовцы обыскивают женские жилые бараки. Линда Райх (1173) вспоминает: «Вильгельм Телль и еще один эсэсовец загнали их в блок, крича, чтобы мы убирались». «Мужчин из Sonderkommando обнаружили и жестоко пытали, прежде чем расстрелять».

Рене Карассо, в девичестве Гани, родилась в Превезе, небольшом городке на побережье Ионического моря; прибыла в Биркенау в апреле 1944 года. Ее муж находился в Освенциме, а трое братьев – в Sonderkommando. Рене, работавшая в «Канаде», вспоминает: «Внезапно слева и справа от нас засвистели пули. Вокруг бегали солдаты с собаками и оружием, кричали и ругались. Мы не понимали, что происходит, принялись то смеяться, то плакать, думая, что союзники на подходе и именно из-за этого поднялся весь шум. Эсэсовцы приказали нам вернуться в лагерь, заперли в блоке и велели молчать». Тем временем пули продолжали лететь направо и налево. Суматоха продолжалась в течение нескольких часов. В конце концов Рене Карассо догадалась, что Sonderkommando подняла восстание. «Трое моих братьев работали в ней, и это был их конец»[521].

Ночью завыла сирена, возвещающая о воздушном налете. Лония Киршенбаум утверждает: «Небо было все в самолетах». В результате восстания погибли трое и были ранены двенадцать офицеров со стороны СС[522]; а со стороны Sonderkommando были убиты 451. Среди убитых значились лидеры восстания Залман Градовский из Гродно и Йозеф Доребус, депортированный из Дранси с 49-м конвоем[523].

В одном из документов Politische Abteilung содержится информация о восстании и побеге членов Sonderkommando. «Побег мужчин начался в 14 часов 7 октября. Они бежали из крематория II, перерезали сетку ограждения и добрались до Райско. Семьдесят человек были схвачены и расстреляны. Четырнадцать до сих пор числятся пропавшими без вести. И мы должны их найти».

Свидетели восстания

Марта Биндингер вспоминает: «В тот день, когда в Освенциме завыли сирены, объявляя о восстании, Эстузия сказала мне, и лицо ее преобразилось от радости: “Ты слышишь, ты слышишь? Начинается!”»

Исраэль Гутман вспоминает: «Когда Sonderkommando взбунтовалась, мы были ошеломлены! Мы не знали, что они достали порох. Что порох из l’Union попадал в Биркенау, и они его получили». Иегуда Лауфер добавляет: «Порох, полученный организацией Сопротивления, по плану Бруно Баума предназначался для польского подполья». Он должен был быть использован для всеобщего восстания. Я никогда не видел этого плана. Знал только, какова будет моя задача, если восстание начнется. Я должен был убить Scharführer Volksdeutsch l’Union. К сожалению, восстания не случилось».

Нам известны имена женщин из Pulvarum, которые достали порох, и тех, кто доставлял его в Биркенау, – Ханка, Эстузия, Ала, Батшеба, Рузия, – но кто передавал его мужчинам? Исраэль Гутман утверждает, что он был на связи с Хадассой Тальмон и Лусией Ферстенберг. Они оставляли пакетики с несколькими граммами пороха в надежном месте. Но кто поставлял порох этим двум узницам? Роза Грюнапель не признавалась, что это делала она. Кто же тогда? Это была Регина? Эстузия? Мала Вайнштейн утверждает: «Позже я поняла, что Эстузия была самой активной и смелой из нас троих. Ей пришла в голову идея украсть порох из несгораемого сейфа, где тот хранился. Сейф находился в комнате рядом с той, в которой мы работали, и ключ от него всегда был у бригадира. Иногда он оставлял его на столе или забывал запереть сейф. Эстузия умела воспользоваться невнимательностью бригадира».

Уходя с фабрики после окончания смены, узницы узнают о восстании Sonderkommando. Роза Грюнапель вспоминает, что почувствовала укол в сердце: «Ко мне, пританцовывая, подошла одна из девушек. Она произнесла: “Крематории взорваны”». А Зенка Фришлер добавляет: «Из душевой нам был виден огонь».

В тот день в Биркенау под угрозой оказалась одна из женских команд. Юдит Швач (A6876), 24 лет, прибыла из гетто венгерского города Шаторальяуйхей. Вначале она работала в дорожной команде вместе с итальянской журналисткой Лианой Миллу (A5384), с которой они стали подругами. Затем вместе с другими 150 девушками Юдит получила розовый шарф. В обязанности «розовой» команды входило мытье окон караульных башен, которые обугливались от дыма костров. Поскольку им приходилось ходить за водой без сопровождения, отмечает Юдит, к ручью около «Канады II», они стали связными. Женщины «Канады» передавали через них лекарства и записки для своих близких. «Чтобы добраться до ручья, нам нужно было пересечь забор. Когда мы шли, то видели сидящих людей, которые не могли представить себе, какая судьба их ожидала». Молодая девушка не сводит глаз с играющих детей, пока за группой не приходит эсэсовец, чтобы увести ее вниз по лестнице в крематорий. Она замечает угрюмых, пассивных подростков, которым было поручено ухаживать за цветами, посаженными перед крематорием, с приказом не произносить ни слова и не подавать никаких знаков жертвам, сидящим среди деревьев. «Эти мальчики находились в ужасном душевном состоянии, сердца их были разбиты, они были очень одиноки. Во время празднования Суккота[524] вдруг начался переполох. Мы выглянули в окно. Мы увидели заключенного, который висел на электрическом заборе, чтобы перерезать его. Затем из Крематория IV раздался громкий взрыв, за которым последовали огонь, крики, стрельба. Эсэсовцы бежали и стреляли в каждого, кто двигался. Мы лежали на земле, закрыв лица руками». На караульной башне появился эсэсовец. Он обнаружил пятерых девушек, лежащих на земле лицом вниз, и приказал им присоединиться к узницам на другой башне. «Эти команды слишком много знают», – сказал охранник.

Женщины ожидали, что их расстреляют. Но инстинктивный порыв спрятать лица, закрыв их руками, спас им жизнь. Охранник, должно быть, отметил это в своем отчете, указав что узницы ничего не видели, потому что девушек из «розовой» команды вскоре переведут в новый лагерь.

Расследование СС

Охота на сбежавших членов Sonderkommando возобновляется на рассвете. Двенадцать человек направились к Висле, но они шли кругами. Когда наступила ночь, они спрятались в сарае под Райско. Эсэсовцы, выслеживавшие их, обнаружили беглецов и подожгли сарай из огнемета. Повстанцы были сожжены заживо или застрелены при попытке к бегству. Пощадили только мужчин, запертых в крематории III, потому что эсэсовцы все еще нуждались в них. На Франкфуртском процессе Дов Пайсикович так описал итоги произошедшего: «В результате восстания были уничтожены крематории IV и V. Эсэсовцы назначили двадцать человек из нас сжигать наших товарищей».

Провалилось ли восстание? Польская журналистка Анна Павелчинска пишет: «Победа была одержана в другом измерении. Это была победа мира ценностей». Регистратор Рая Каган рассказывает: «На мой стол легли 96 свидетельств о смерти евреев из Гродно, Греции и России. На них было написано: “Уничтожены после попытки побега”. Эти свидетельства о смерти – доказательства восстания Sonderkommando. Я рассматривала их с любовью и уважением».

СС начинает расследование, им руководит следователь Ганс Дрейзер, который получает улики, собранные кинологической бригадой среди еще дымящихся обломков крематория IV. Он должен выяснить, как и от кого Sonderkommando получила оружие.

Эсэсовцы ожидали восстания польских заключенных с тех самых пор, как был построен Освенцим. Они следили за узниками и нейтрализовали целые сети, арестовывая и подвергая пыткам руководителей в Standesamt, а затем казнили их у черной стены 11-го блока. Осознавая, что в лагере постоянно появляются новые лица, следователи Politische Abteilung Вильгельм Богер, Ганс Дрейзер и Карл Брох вербовали стукачей и платили им хлебом или привилегиями. Эсэсовец Лахманн маскировался под заключенного и ходил по блокам, подслушивая разговоры.

Но эсэсовцы не предвидели, что может случиться восстание евреев и особенно Sonderkommando. Кто мог им помочь? Каратели все сделали для того, чтобы создать вокруг них враждебную атмосферу. Через несколько часов следователи обнаружили в обломках порох. Он мог быть получен только с фабрики l’Union.

Сеть Розы Роботы больше не имела возможности поддерживать связь с участницами Сопротивления с фабрики. «Когда 7 октября 1944 года вспыхнуло восстание Sonderkommando, мы уже находились на новом месте», – вспоминает Зенка Фришлер из Pulvarum.

Обеспокоенные участницы Сопротивления из Биркенау поспешили уничтожить все следы. «У нас все еще хранились пакеты со взрывчатым порошком, спрятанные под горами одежды, и бутылки, наполненные бензином, под нашими кроватями, – рассказывает Цилька Вахтер. – Нужно было срочно избавиться от них». Лола Брайфтрегер (51911) бросила свою бутылку с зажигательной смесью в отхожую яму, а потом, испугавшись, посреди ночи решила пойти и вернуть ее обратно.

Утром 9-го числа фабрику l’Union окружили эсэсовцы. «Вся армада эсэсовцев появилась на фабрике», – рассказывает Юлия Кац. Следователи из Politische Abteilung разошлись по цехам. Узницы были начеку, их сердца замерли. Иегуда Лауфер, Исраэль Гутман, немецкие и польские политические заключенные – все они в чем-то виновны: саботаж станков, кража инструментов, контрабанда пороха. Они знают, что эсэсовцы не проявят милосердия. Арестованных будут пытать. Их привяжут к Saukele Богера, подвесят за запястья к балке, вырвут ногти, и в конце концов они выкрикнут имя одного или нескольких сообщников, и целые цепочки участников Сопротивления будут уничтожены.

В женских цехах узницы, работающие в Pulvarum, те, кто помогал прятать порох, его доставлять, те, кто знал, и даже те, кто не знал, но в конце концов стал о чем-то догадываться, с пересохшими ртами и бьющимися сердцами избегают смотреть друг на друга. А есть те, кто пытается хоть что-то сделать, пусть совсем немного, что-то небольшое. Элизабет Эренфельд (80059) из венгерского города Шаранд, назначенная на контроль качества, однажды подозревалась в саботаже. Ей удалось сохранить работу благодаря капо Новаку, политическому заключенному, который доказал, что ее станок был неисправен. Но прошлое работает против Элизабет. Паула Штерн (42008) с сионистской фермы в Нойендорфе ничего не знала о сети, организованной Розой Роботой, но она демонстративно выбросила несколько хороших деталей, утверждая, что что они не соответствуют требованиям. Если это видели, на нее могли донести.

В тот день эсэсовцы не подозревали женщин. Насколько им было известно, контрабанду пороха организовали мужчины, либо ради Сопротивления, либо ради того, чтобы подзаработать. Эсэсовцы пришли за еврейским капо из Хорватии, Драготином Шульцем. Рая Каган вспоминает: «Капо Шульц был арестован». Его с помощью побоев и криков конвоировали в Standesamt. По какой причине, спрашивали эсэсовцы, у него был ключ от Pulvarum?

Драготин Шульц в конце концов признает, что Pulvarum служил ему местом для встреч. Он приводил туда женщин – всегда разных – на час или два. Не нужно уточнять, что женщины никогда не давали на это согласия. Капо освобожден, с него сняты все обвинения. Нацистов не интересуют истории о сексе[525].

Десятого числа произошло новое событие. Участник Sonderkommando Янкель Гендельсман, один из последних живых руководителей ячейки Сопротивления, Янкель Врона, поддерживавший связь с Розой Роботой, и шестеро русских, прибывших из Майданека в феврале 1944 года, пытались взорвать оставшиеся крематории, чтобы завершить начатое. Эсэсовцы застали их врасплох. Четырнадцать мужчин были отправлены в 11-й блок. «Все они, как один, заявили, что ничего не знали о заговоре», – пишет Рая Каган. Расследование застопорилось. Дунья Уриссон объясняет, что расследование было разделено между ее начальником и Карлом Брохом. «Дразер отвечал за расследование на фабрике l’Union, а Брох должен был заниматься заключенными Sonderkommando – тремя польскими евреями и одним французским[526]. Они были жестоко избиты на Saukele. Брох хотел знать, кто им помогал и с кем они поддерживали связь. Ему требовались имена».

Поскольку четырнадцать человек из Sonderkommando отказались признаться, Ганс Шурц, глава Politische Abteilung, приказал расстрелять их в крематории II. Когда узники выходили из грузовика, русские, которым уже нечего было терять, бросились на эсэсовцев и сумели ранить двух из них, в том числе Unterscharführer СС Йозефа Экхардта. Тогда эсэсовцы пришли в ярость. Последовали жестокие репрессии. Десятки заключенных – мужчин и женщин – были подвергнуты пыткам, в то время как комендант Баер принимал меры для защиты оружейного завода. Было проведено собрание капо. Им объявили, что дорога к l’Union, по приказу Гиммлера, должна быть огорожена проволочным забором. Немедленно были возведены заборы, между которыми оставили проход, достаточно широкий, чтобы по нему могли двигаться ряды из пяти заключенных. и их конвоиров. Этот маршрут станет известным как Löwengang, проход львов, поскольку заключенные, идя по нему, шептали друг другу: «Эсэсовцам капут!».

Следователь Карл Брох

Карл Брох, 40-летний уроженец Золингена, бывший телефонист. Получив ранение, с конца 1941 года работал в допросных Освенцима и принимал участие в чистках 11-го блока, расстреливая заключенных. Еврейские секретари, постоянно слышавшие крики замученных, ненавидели его. «У Броха был рост и походка гориллы», – говорит Рене Веселы. Ирен Майтен (2564), 28 лет, из отдела досье, добавляет: «Зверь Брох, убивающий заключенных, был огромным как слон». А Дуня Уриссон замечает: «В подчинении у Броха находились трое эсэсовцев, в чьи обязанности входило отыскивать и арестовывать правонарушителей. Горе было тому, кто попадал в его руки! Он бил со страстью <…>, заключенные редко выходили с его допросов живыми». Методы Броха, с помощью которых он добивался от «преступников» признания, были просты: «Плеть – лучший переводчик! Она говорит на всех языках!» – повторял он присутствующим на допросах.

Обладая широким лицом, густыми бровями, узкими глазами и ртом, полным запущенных зубов, этот человек наводил на заключенных ужас. У каждого следователя в Politische Abteilung была своя зона ответственности. В задачи Вильгельма Богера входило предотвращение побегов, выслеживание беглецов и разрушение сетей, связывающих узников с внешним миром. Ганс Дразер, владеющий несколькими языками, отвечал за ответы на запросы Международного Красного Креста. Карл Брох занимался теми, кто воровал картошку, масло или золото. Тех, кого приводили к нему, он «отделывал» одним и тем же образом.

Давая показания со скамьи подсудимых Франкфуртского процесса, Карл Брох пытался запутать суд, смешивая правду с ложью. Он утверждал, что начал вести дело лишь через пять недель после взрыва крематория. «Ганс Дразер совершенно не продвинулся в расследовании». Председатель суда спросил, как удалось продвинуться ему самому. Брох ответил: «Я сказал себе: изготовление гранатт требует наличия динамита или пороха. Динамит и порох был только на одном заводе. Я пошел туда, а там был сейф. Вот что я там нашел: большой старый сейф, в котором хранились эти материалы – порох или динамит, я не знаю. Рядом работали только девушки. Я записал их номера и вызвал на следующий день. Потом спросил, как долго они там проработали, и сказал, что они должны были все знать. Они назвали мне свои имена. <…> Я допросил их. Их было семь, если я не ошибаюсь».

Карл Брох признается, что пытал евреек из Pulvarum, чтобы «докопаться до корней организации». Он хотел выявить членов сети и недостатки в системе. Как этим девушкам удалось украсть и вынести порох, несмотря на досмотры на выходе с завода и у ворот Биркенау? Кому они передавали порох? Кто отвечал за его доставку в Sonderkommando? И, прежде всего, кто был вдохновителем этой сети?

Роза Грюнапель утверждает: аресты на заводе произошли через две недели после взрыва крематория, примерно 19 октября. «Эсэсовцы изолировали нас, и крайне уродливая Aufseherin по прозвищу Лягушка была приставлена нас охранять». Эсэсовцы знали номера женщин из Pulvarum. Они могли бы обыскать их в их блоке, но рассчитывали вызвать волну ужаса, арестовав узниц на глазах у полутора тысяч мужчин и женщин. Страх перед пытками может заставить заключенного спонтанно донести на себя самого, чтобы избежать страданий.

Допрос девушек из Pulvarum

Одну за другой девушек приводят в комнату для допросов. Побои и вопросы сменяют друг друга. Белла Торезми из Салоник просто повторяет «Ich verstehe nicht», «Я ничего не знаю». «Они привязали нас к стулу и делали нам уколы, а я все твердила Ich verstehe nicht. Я действительно ничего не знала». Затем допросам подверглись Эстузия Вайсблум и Регина Сафирстайн.

Роза Грюнапель говорит: «Они, конечно, били меня, но не так сильно, как других, которые истекали кровью». Зенка Фришлер пишет: «Я до сих пор не знаю, почему Эстузия была арестована, а ни Роза [Грюнапель], ни я сама – нет. Регина была нашей капо и отвечала за Pulvarum. Но почему Эстузия? И все же они обе были допрошены Политическим отделом и брошены в карцер».

В течение следующих нескольких дней количество арестов выросло. Была арестована Ала Гартнер. Никто не знает, как эсэсовцы связали ее с девушками из Pulvarum. Некоторые утверждают, что Ала отправила послание своему мужу, заключенному из Буны. Другие – как Исраэль Гутман – говорят, что она позволила заманить себя в ловушку капо Mischling Югену Коху, который якобы строил ей глазки. Даря ей подарки, он, как говорят, добился ее доверия. «Иегуда Лауфер хотел, чтобы чтобы Юген Кох присоединился к группе из Цеханува. Я не согласился. Когда эсэсовцы пришли на завод, мы заметили, что он разговаривает с ними, что он может везде ходить без ограничений». Герта Фукс, уроженка Вены, 20 лет, ставшая подругой Алы, утверждает: «Я встретила [Алу] в уборной <…>. Ее глаза были затуманены, щеки покрыты красными пятнами, а рот неудержимо дрожал, будто она вот-вот заплачет. Она сказала: “Мне так страшно, Герта”. Она была в ужасном состоянии, поняла, что попала в ловушку негодяя <…>. На следующее утро, когда мы вернулись в лагерь, ее арестовали».

Арест Алы Гартнер будет иметь далеко идущие последствия, несмотря на то что в первые дни эсэсовцы задержали и пытали многих женщин[527]. Например, Эрну Маркович (57848), 23-летнюю уроженку города Освенцим. В течение трех месяцев она работала медсестрой в блоке № 10, помогая в операционной доктору Самуэлю, затем ее перевели в l’Union. Поскольку она говорила на немецком и польском, Франц Хёсслер вызвал ее в комендатуру, чтобы сообщить, что он предлагает ей «должность». «Он заставил меня подписать форму о неразглашении и выдал нарукавную повязку с надписью Aufname [зарегистрирована]. Я так и не поняла, что это значит». Эрна утверждает, что эсэсовцы не давали ей никаких привилегий. Ее роль заключалась в наблюдении за работой команды, которая должна была хранить в ящиках детонаторы. Она подверглась жестокому допросу. «Они спросили меня: “Pulvarum – это ваш отдел?” – Да, но мне никогда не разрешалось входить внутрь. И я не знала имен людей, которые там работали. Каждый раз, когда я говорила “нет”, меня били. И удары были такими сильными, что у меня с левой стороны выпали зубы». Эсэсовцы изменили стратегию. «Они выстроили передо мной Алу Гартнер, Регину Сафирстайн и Эстузию Вайсблум. “Вы работали с ними? – Нет! – Но вы их знаете? – Да, я их знаю. – Вы крали порох? – Нет!” Каждый раз, когда я отвечала “нет” или “не знаю”, эсэсовцы избивали девушек, повторяя вопросы. Девочки были в крови и синяках». Журналистка спрашивает, кто ее пытал. «Я не знала этих эсэсовцев, ни по именам, ни в лицо. Я была так напугана, что не смогла бы их описать».

Словачка Бланка Гольдштейн (5874), уроженка Кежмарока, оставила пронзительный, но, к сожалению, неточный рассказ о своей жизни. Она прибыла в Освенцим с одним из первых конвоев вслед за своими сестрами, Леа и Эстер. После смерти Леа от тифа Бланка и Эстер завербованные Цилькой Вахтер, присоединились к сети Розы Роботы. Бланка утверждает, что на них донесла девушка из Минска[528]. Сестер арестовали 1 ноября 1944 года и поместили в одну из камер 11-го блока, где уже находились четыре узницы. «Я знала двух из них. Но мы не осмеливались говорить друг с другом, потому что боялись, что нас подслушают. Капо Яков тайком приносил нам еду и твердил, чтобы мы держались. Эсэсовцы отвели нас в Kommandantur на допрос. Мы ответили, что ничего не знаем. Они били нас резиновыми дубинками, как полицейские: сестру на моих глазах и меня на глазах сестры, чтобы сломить. Вечером нас вернули в камеру, мы были не в состоянии даже пошевелиться. На следующий день побои возобновились».

Какую роль играли Бланка и ее сестра в группе Сопротивления? Срывающимся от эмоций голосом пожилая женщина бормочет, что отказывается вдаваться в подробности, так как не хочет приукрашать свою роль в то время, как подруги пострадали больше нее. Она хочет говорить только о своей безграничной любви к сестре. Восемь дней спустя эсэсовцы отвезли Бланку обратно в Биркенау, оставив Эстер в камере. «Это была их стратегия, направленная на то, чтобы заставить говорить ее или меня». Два долгих дня Бланка размышляет, что она должна сказать или сделать, чтобы спасти сестру от смерти. «К счастью, Эстер освободили и отправили обратно в лагерь. Но четыре девушки остались в тюрьме, потому что они не могли… Больше не могли этого выносить. Они остались и заговорили».

Та, которая заговорила – а официально обвинить Алу Гартнер невозможно, – не может назвать ни регистрационный номер главаря сети, ни фамилию. Только имя. И название команды. В команде раздевалки значатся две Рухлы: Марыся, защищенная именем, названным при регистрации, и Роза (Рухла) Робота.

Арест Розы Роботы

В бледном свете зимнего утра во время переклички по Lagerstrasse на полной скорости мчится автомобиль из лагеря BIB и останавливается перед площадью, на которой проходит перекличка. Из машины в сопровождении своих приспешников выходит Карл Брох. Заключенные узнают его массивный силуэт. Когда он появлялся в Биркенау, это означало обязательный арест кого-то из женщин. Брох шепчет несколько слов, и один из эсэсовцев выкрикивает номер. Роза Робота[529]! Марыся Славцека помнит, как почувствовала, что у нее холодеет кровь. «Мы стояли бок о бок на площади для переклички. Роза развязала узел на фартуке, и он упал в грязь. Затем она с высоко поднятой головой пошла к машине. Мы стояли в поле на перекличке, – говорит Маня Кон из Цеханува. – Она могла заговорить. Она могла заявить на нас. Но она просто шла с застывшим лицом, давая нам понять, что будет молчать».

Двое эсэсовцев схватили девушку, заломили ей руки и затолкали в автомобиль. Узницы из того же города, что и Роза – Маня Кон, Лония Мосак, Ирка Фрайман (25673), – наблюдают за происходящим, храня тягостное молчание. После переклички, когда раздаются свистки, сигнализирующие о том, что можно расходиться, Марыся Славцека наклоняется и поднимает фартук: «Я нашла на дне кармана клочок бумаги. Я не пыталась его прочитать. Сунула его в рот и проглотила».

Уроженка Варшавы Фела Грымбаум[530] рассказывает, что Робота просила сшить для нее двадцать фартуков, и сейчас она едва не сходит с ума. «Я закричала, как животное. Я делила с ней койку. Я шила ей фартуки. Я знать не знала, что моей жизни угрожает опасность». Ципи подтверждает: «Роза каждую неделю давала мне новый фартук. Я сказала, что не нуждаюсь в этом. Я не знаю, что могла переносить в своих карманах».

Когда машина Броха остановилась перед 11-м блоком, несколько человек из Цеханува заметили Розу Роботу и предупредили Ноа Заблудовича: «В тот же день капо из бункера зашел в новую прачечную, чтобы сообщить Моше Кульке о том, что четыре девушки помещены в бункер и что он поклялся спасти одну из них». Ячейка цеханувцев собралась, чтобы проанализировать ситуацию. «Мы были опустошены, – признается Исраэль Гутман. Мы ожидали ареста. Девочки из Pulvarum не знали о существовании Иегуды Лауфера. На нас не были выбиты имена, а номер запомнить трудно. Чтобы заявить на кого-то, нужно знать этого человека в лицо. Но Робота могла назвать имя Ноа, и по этому следу эсэсовцы могли выйти на нас».

На следующий день девушки предстали перед Standesamt. Рая Каган рассказывает: «Одна из евреек стояла перед дверью Карла Броха, прислонившись головой к стене. Другая в таком же положении стоит перед входом в его кабинет». Атмосфера в секретарском бюро была невыносимой. Один из методов Броха – изнурять заключенных многочасовым стоянием у стены, прежде чем впустить их в комнату для допросов.

Тем же вечером Брох послал своего секретаря, Лизель Помпер, поговорить со своими подругами. «Он сказал, чтобы я предупредила вас, что ходить по коридору и разговаривать с узницами, ожидающими за дверью его кабинета, запрещено. Эсэсовец Пах увидел, что одна из ожидающих повернула голову в сторону одной из секретарш. Он намерен доложить об этом Шурцу».

В бараке раздаются крики. Рая Каган рассказывает, как после войны она получила письмо «от единственного свидетеля, который знал всю правду». Этим свидетелем была одна из секретарш Politische Abteilung, которая присутствовала на допросах и заставляла четырех девушек подписывать протоколы. Каган должна была пообещать не упоминать ее имя. Кто эта секретарша? Броху помогали три женщины. Иногда сама Рая Каган, иногда Лизель Помпер и, наконец, Марыля Обстфельд (8569)[531], назначенная сначала к Богеру, затем к Вестфалю и Броху и воскликнувшая на Франкфуртском процессе: «Брох был большим негодяем!». Поведение Марыли взволновало суд. Богер сидел на скамье подсудимых, но его присутствие все еще пугало ее. В конце концов судья спросил ее, не потеряла ли она кого-нибудь из родных, и Марыля прошептала: «Да, братьев, сестер, мать и многих других». Травма, полученная в Освенциме, была настолько сильна, что Марыля стала испытывать острые приступы паники. Она падает в обморок в лифте и страдает от агорафобии. Кроме того, Марылю арестовали за пять дней до свадьбы с поляком нееврейского происхождения, который умер в концлагере. Поскольку у гестапо имелось на нее досье, Марылю сфотографировали. На снимке у нее длинное, костлявое и покрытое шрамами лицо – поскольку над ней издевалось гестапо, обвинившее ее в Rassenschande.

Этот анонимный секретарь сообщил Рае Каган, что «четвертой была 21-летняя еврейка из Польши, которая занимала высокую должность на складе одежды». «Когда девушку привели в первый раз, Брох попросил меня уйти. Ему пришлось ударить ее, потому что она отказалась открыть рот. Через несколько часов мне приказали вернуться в бюро и написать отчет. Я нашла девушку избитой и в шоковом состоянии. Ее одежда была разорвана, проглядывала неприкрытая грудь, но девушка на это не реагировала».

В конце концов Робота заговорила, несомненно, по совету Якова. Она сказала, что ее связной – участник Sonderkommando Янкель Вробель. Брох поспешил в 11-й блок, чтобы его допросить. Однако ничего узнать не удалось. Вробель был расстрелян вместе с Янкелем Гендельсманом и русскими по приказу Шурца несколькими днями ранее.

«Брох не хотел ее отпускать. Он желал знать, сколько пороха было украдено, и имена ее сообщниц. Поэтому он отправился к ней в карцер».

Спасти женщин

В Биркенау моральный дух женщин совсем упал. Марысю Славцеку преследовала мысль о том, что она может попасть в руки Броха живой. Лежа в темноте с открытыми глазами, неотступно думая о том, что она расколется под пытками, Марыся готовится к смерти. «Об аресте не могло быть и речи. Я решила покончить с собой, если назовут мой номер. Я решила бежать к забору. чтобы часовой застрелил меня с вышки. Бессонные ночи продолжаются до тех пор, пока не приходит сообщение от Якова Козальчика: Роза никого не выдала.

«Поначалу мы сомневались, можно ли доверять Якову, – говорит Марыся Славцека. – Но он оказался замечательным! Он лечил подвергшихся пыткам девушек».

Нескольким участникам Сопротивления из Биркенау удается найти убежище. Цилька Вахтер обратилась за помощью к своим подругам из бюро трудовых ресурсов, которые внесли ее в список узниц, переводимых в другой лагерь. Годелю Зильберу выпал такой же шанс. «Товарищи убедили ответственных лиц в бюро трудовых ресурсов [мужского] лагеря BIID. Им удалось отправить меня в другой лагерь». Марысю Славцека тоже перевели. «Меня отправили в Освенцим [в Musterlager]. Я стала переписчицей в оркестре». Знала ли она нотную грамоту? «Это было несложно. Мне все объяснили, и я переписывала партии». Оркестр, как сообщает Каган, иногда играл в большом зале в блоке Клауберга, который ранее полностью прекратил свою деятельность. Это подтвердила «подопытный кролик» Рене Дюринг, которая села за пианино и сыграла по памяти несколько фрагментов из оперы Франсуа Адриена Буальдье «Белая дама».

Ханка Вайсблум потеряла всякую осторожность. Она подошла к бельгийскому еврею, которого знала как члена Сопротивления Освенцима. «Я сказала ему: “Я сестра Эстузии, что…?” Он пробормотал: “Уходи, нас не должны видеть вместе. Все, с кем ты разговариваешь, подвергаются опасности”». Мужчина не ошибся. На следующий день двое эсэсовцев пришли на завод и назвали регистрационный номер Ханки. Капо Мария привела ее в кабинет бригадира-немца. Сидя на краешке стула со склоненной головой, девушка-подросток подверглась допросу со стороны двух эсэсовцев, которые использовали старую технику «доброго полицейского», говорящего мягким голосом, и «злого», который угрожает и стучит кулаком. Ханка отвечает «да», «нет», «не знаю», «не понимаю». Мария дает ей пощечину. «Мы все знаем». Что они знают? Ханка поднимает глаза. «Лучше расскажи нам все. Твоя сестра призналась!» «Призналась в чем?». «Что она крала порох». Ханка разражается рыданиями: «Моя сестра ничего не совершала. Она присматривает за мной». Эсэсовцы пытаются добиться от нее признания. Но Ханка худа, ее лицо истощено, глаза, напоминают два черных шара. Ее слабость и молодость играют в ее пользу. Немцы заканчивают, прерывая допрос. На время.

Узнав, что Ханка привлекла внимание следователей, Марта Биндингер начала беспокоиться. «Я сходила с ума. Была так встревожена, что не могла работать. Мало того, что девушка-подросток находилась в смертельной опасности, так еще она могла потянуть за собой тех, кто помогал ей доставать порох в Pulvarum[532]». Марте удалось связаться с Яковом Козальчиком. Великан посоветовал положить Ханку в больницу, где он мог бы с ней поговорить. «Я пошла к Галине Тетмайер, чтобы меня госпитализировали. Она спросила: “Что с тобой? Я ответила: “У меня грипп”. Она сказала: “Нет, из-за гриппа я не могу тебя принять”. И отправила меня обратно. Я не увидела ни Эстузию, ни Якова». Дни пролетали, но новостей не было.

1 декабря Ханке исполнилось 16 лет. Словачка Марта Биндингер приготовила рисовый «торт», который никто не смог попробовать, поскольку, когда она поставила его остывать на подоконник, его украли. Но самый большой подарок состоялся, когда дверь открылась и на пороге появились Эстузия и Регина. Их освободили. Сестры обнялись. Ханка будет вспоминать этот незабываемый момент каждый свой день рождения, и будет помнить лицо сестры, обезображенное побоями, ее опухшие веки, потрескавшиеся губы и покрытое синяками тело.

Почему немцы, которые никогда не отпускают свою добычу, выпустили двух молодых женщин из 11-го блока? И только их? Потому что Робота и Гартнер все еще находились в карцере! Потому что Брох, внимательно следящий за Эстузией и Региной, надеется, что ему удастся вывести из тени их сообщников?

Со слезами на глазах Эстузия призналась сестре: они с Региной рассказали Броху, что передавали порох мужчинам из Sonderkommando, погибшим при восстании. Они сказали, что делали это ради хлеба. Притворяясь, что действовали ради наживы, девушки могли отрицать свое участие в Сопротивления и так защитить своих товарищей и подруг. Яков, который ходил от одной к другой, чтобы ухаживать за ними и кормить, помог девушкам внести последние штрихи в рассказ, не пропустить ни единой детали.

Зенка Фришлер говорит: «Когда я хотела поговорить с Региной, она оттолкнула меня со словами: “Умоляю, не подходи ко мне. Я под наблюдением”».

Встреча

Проходят дни. Ноа и его спутники каждое утро просыпаются в уверенности, что до конца дня их арестуют. Они думают о Роботе, которая продолжает хранить молчание и на которой, должно быть, живого места нет. Ноа Заблудович рассказывает: «Однажды утром Яков зашел в прачечную, чтобы передать Моше Кульке новое сообщение: “Сегодня, в девять вечера, Ноа должен прийти в 11-й блок. Она хочет его видеть”».

Моше Кулька родился и вырос в Цехануве. Он знает, кто такая «она». Назначается сбор еврейской ячейки Сопротивления Освенцима. «Выйти ночью на улицу в Освенциме, было!.. – рассказывает Исраэль Гутман. – Заходить в бункер! Довериться Козальчику! Беседовать с ней в камере бункера! И он пошел туда!».

Ноа Заблудович – человек, неподвластный смерти. Когда у него появляется идея, никому не под силу его переубедить. В Цехануве, несмотря на опасения родителей, он согласился работать по фальшивым документам, предоставленными одним из Volkdeutsch, и почти два года водил грузовик, помогая евреям в гетто Млава и Макув недалеко от Цеханува. За несколько недель до депортации евреев из своего города он оскорбил офицера СС, избивавшего еврея, после чего скрылся. Его нашли, посадили в тюрьму и приговорили к смерти. Пинхас целовал сапоги командира гестапо, умоляя его отпустить брата. Эсэсовецос освободил Ноа за день до того, как евреев отправили из Цеханува в Освенцим. Он был убежден, что, куда бы Ноа ни отправили, его ждала смерть. Ноа выжил. А в 1944 году он даже решил бежать из Освенцима – и, без сомнения, так бы и поступил, ссли бы не Пинхас, который вмешался, умоляя его подумать о последствиях: «Ты знаешь, что они сделают с твоей семьей, если тебя поймают. Так что забудь об этом. Пожалуйста, забудь».

Пинхас, который крепко спит, не знает, что его брата «пригласили» в 11-й блок. В назначенный час Ноа выходит на Lagerstrasse. Ему нужно пройти через два переулка, чтобы добраться до 11-го блока. Лагерь освещен тускло, но караульные на сторожевых вышках следят за перемещением теней и получили приказ стрелять при малейшем подозрительном движении. Ноа, прижимаясь к стене, поднимается по трем ступенькам в блок смерти. «Яков пришел за мной и провел внутрь 11-го блока. Там находился Blockfhürer, эсэсовец. Козальчик сказал, что я его двоюродный брат, парикмахер. И попросил меня на идише: “Побрей его как следует”. <…> И вот он подошел к шкафу и достал бутылку шнапса, жестом показывая, чтобы я не пил. Он наполняет три стакана, Prost[533]. Мы пьем за здоровье, и я проливаю содержимое своего стакана на пол, он снова наполняет стаканы, бутылка пуста, он идет за другой, его глаза закатываются, он падает в кресло и засыпает. “Ноа, пойдем!” – обращается ко мне Яков. Он хватает связку ключей, большую такую, и спускается по лестнице, и из каждой камеры, на всех языках, слышится: Яков, спаси меня, Яков, помоги мне, Яков! Он подходит со мной к двери одной из камер, открывает ее, заталкивает меня внутрь, закрывает камеру и исчезает. И я вижу страшную картину. Яков получил приказ от главы СС оставить этих женщин голыми, без одеял. Роза лежала на земляном полу, одна в крошечной камере размером два на два метра. Потолок и стены были забрызганы кровью. Я посмотрел на нее и тихо заговорил. “Ты здесь?” Я заверил ее, что да».

Юноша остается стоять, устремив взгляд на стену, из стыдливости, из отчаяния. Он не смеет взглянуть на обнаженную, истекающую кровью женщину, скорчившуюся на грязном полу. Роза бормочет: «Передай им вот что: я сделала то, что должна была. Я знала, чем рискую. Передай им, что я последняя, кого они посадят в карцер. После меня никто не спустится туда. Передай им: “Hazak ve ematz” [Будьте храбрыми и мужественными]».

Дверь открывается. Ноа, пошатываясь, выходит. Яков запирает дверь на ключ.

Исраэль Гутман завершает рассказ: «Он передал нам послание Розы. Она сказала, чтобы мы не боялись, она не сломается. И она нас не выдала!».

Неповиновение женщин

Восстание Sonderkommando вызвало волну шока. Кипора Гутниц была назначена ночной медсестрой в женский блок для умалишенных. «Они кричали по ночам и издавали пронзительные вопли. Эсэсовцы держали там сумасшедших, чтобы сводить с ума других пациенток. Их забавляло, как они запрыгивают на верхние койки, откуда на женщин сыпался дождь мусора и кирпичи». Медсестра Анна Яхнина подтверждает: «От криков сошедших с ума женщин нас бросало в дрожь».

В октябре в больничном лагере был издан декрет об ограничении передвижений. Женщины должны были оставаться запертыми в блоках, завесив окна одеялами. Готовилась новая селекция. «Когда прибывали грузовики, отобранные пациентки с помощью медсестер должны были забираться внутрь», – объясняет Ципора Гутниц.

Ципора подошла к Орли Райхерт и сказала: «Я не буду помогать Aufseherinnen выводить пациенток из блока. Лучше я сама сяду в грузовик». Орли попросила ее соблюдать благоразумие и подчиниться приказу. Вместо этого Ципора велела медсестрам раздать пациенткам палочки и ложки. «Защищайтесь, бейте, кричите, орите, вам нечего терять». Когда раздался крик «Jüden! Aufstehen! [Еврейки! Встать]» и эсэсовцы и капо вошли в блок, чтобы отобрать больных, они обнаружили, что женщины сидят на кроватях, кричат во все горло и бьют по койкам тем, что им удалось раздобыть. «Крики и вопли продолжались два часа, – рассказывает Ципора. – Было понятно, что у женщин что-то происходит. Но никто не знал, что именно». Капо и эсэсовцы вышли. После этого воцарилась смертельная тишина.

Маргита Швальбова подтверждает: «В октябре, во время отбора в Revier, впервые в истории женского лагеря Биркенау еврейские медсестры отказались вести пациенток к грузовикам. И именно глаза Малы, глубокие в своей ненависти, непобедимые в своем унижении, ее смерть, в преддверии которой она не теряла твердости духа и желания сражаться, – именно ее смерть дала нам силы, чтобы вновь стать людьми, достойными называться этим словом».

Белла Козица рассказывает: «В новой сауне я работала на грязной стороне, то есть там, где женщины раздеваются. Однажды туда пришла мать с 8-летней дочерью. Не знаю, как ребенку удалось пройти через [селекцию]». Узницы, растроганные присутствием ребенка, расспросили мать, которая объяснила, что они прибыли из лагеря в Плашуве. «Поскольку немцы не всегда были рядом, нам удалось спрятать ребенка в душевой, под большой кучей одежды. Когда мать ушла мыться и никто не смотрел на нас, вынесли ребенка из сауны. Мы сказали девочке: “Беги, беги!”. Мать воссоединилась с ребенком в лагере».

Окончание этой истории рассказывает Лилли Блау, 27 лет, уроженка Абауйсанто. Она прибыла в Биркенау в начале мая и была помещена без татуировки в лагерь С. Впервые увидев Ирму Грезе, Лилли Блау решила, что она очень красива. «Я подумала про себя: у этой женщины в руках должны быть цветы, а не хлыст!» Но однажды утром перекличка затянулась, потому что одна из узниц пропала. Лилли рассказывает, заливаясь слезами: «Они обыскали весь лагерь, пока не нашли эту женщину, слишком больную, чтобы принять участие в перекличке. Она прятала в нашем блоке свою дочь. Aufseherin Ирма Грезе – позже я узнала ее имя – нашла девочку и вытащила наружу. Стоявший рядом с ней эсэсовец держал в руке трость. Она взяла у него трость и надела на шею девочки: тащила ребенка тростью, до тех пор, пока малышка не умерла».

Блоковая Вера Фишер рассказывает похожую историю о другой маленькой девочке, спрятанной в блоке, которую Грезе нашла и отправила в газовую камеру. Вера Фишер спасала женщин необычными способами, например, окрашивая им седину отваром из луковой шелухи и краснокочанной капусты. «Их волосы становились фиолетовыми. Но фиолетовые волосы всегда лучше, чем седые».

В лагере BIA оказались двое детей: маленькая Юдит Кормес, 7 лет, которую прятала Маргарет Глас, добившаяся должности Läuferin, и пятилетний мальчик Зиги Мейер, спасенный Фрэнсис Манджел Тэк. «У Зиги были голубые глаза и длинные светлые волосы. Его мать умерла в Revier. Он называл меня мамой!».

СС начинает опустошать лагерь

В «Мексике» томятся тысячи женщин. К венгеркам добавились женщины из Лодзи, последнего крупного гетто, опустошенного эсэсовцами. Когда перестали работать газовые камеры, эсэсовцы собирали оставшихся в живых в сауне. Станислава Рахвалова рассказывает: «Осенью 1944-го они массово, по несколько тысяч в день, отправляли женщин на работу на заводы Рейха. В нашем бюро напечатали список, в котором значились только фамилия, имя и дата рождения. Конвой со списком отправлялся на указанное место работы. Руководство лагеря всегда тщательно выполняло заказы компаний на рабочую силу, и Политическое бюро всегда проверяло транспорты, покидающие лагеря, чтобы убедиться в их соответствии приказу по количеству и качеству».

Женский оркестр влачил жалкое существование. Новый дирижер Соня Виноградова, не способная повести за собой музыкантов, сдалась. «Мы играли только тот репертуар, который разучили с Альмой», – рассказывает Элен Вьерник (51848). Концерты в больничном лагере (BIA) больше не проводились. Теперь эсэсовцы не приходили послушать музыкантов. Сильвия Вагенберг (42021) говорит: «Эсэсовцы давали нам работу. Мы должны были по несколько часов в день вязать».

1 ноября в музыкальный блок вошла эсэсовка и прокричала: «Jüden Aufstehen!». Еврейки покинули блок под молчание неевреек. Никакого прощания не было. «После врачебного осмотра нас погрузили в вагон для скота», – сдержанно резюмирует Анита Ласкер. Фаня Фенелон более словоохотлива: «Пять по пять! Был отдан приказ маршировать. Дождь под светом прожекторов создавал плотную завесу света <…>. Мы покинули лагерь B и направились к пандусу, где останавливались конвои. Там ждал поезд; нас втиснули в деревянный вагон без крыши над головой. И снова оркестр отделили от остальных, мы были одни. Посередине стояла печка, а рядом с ней сидели два старых солдата вермахта. Они были в плащах, лица скрывались под сталью касок <…>; один из них держал винтовку, а другой забрасывал в печь дрова. Мы стояли, прижавшись друг к другу. Земля задрожала под ногами, и поезд пришел в движение: Биркенау медленно удалялся. После воздушных налетов свет в лагере приглушили, и только красноватое небо указывало на его местонахождение. Все кончилось, мы ехали сквозь ночь, а дождь перестал лить». Поезд, покидавший Биркенау, увозил в одном из вагонов Анну Франк и Ренату Ласкер, сестру виолончелистки, которой разрешили уехать вместе соркестром.

Несколькими днями позже оркестранток нееврейского происхождения перевели в Musterlager.

Конвои больше не прибывают. Число женщин в лагере Биркенау сократилось до 14 206 узниц[534], включая женщин и детей, привезенных в Биркенау после Варшавского восстания.

Эсэсовцы решили ликвидировать лагерь BIIG «Канады II». «Тряпичниц» небольшими группами перевели в Musterlager. Белла Козица рассказывает: «Они отобрали пятьдесят девушек и отвели нас в только что построенный лагерь. Там имелись кровати, постельное белье, душ и подвал. Лагерь был построен ради Красного Креста. Когда приезжали его представители, нужно было продемонстрировать им, что с заключенными хорошо обращаются. Нас отправили работать в старую “Канаду”. Это было пустое помещение, заваленное старой одеждой. Нам велели перебрать ее и нарезать на полоски. Больше работы не было».

Два женских лагеря опустошили, чтобы позволить – наивысший обман со стороны СС – командам сантехников провести водопровод и сделать уборные[535], заставив мир поверить, что женщины жили в хороших условиях. Но эсэсовцы отделяли больных узниц от здоровых. Заключенные трудового лагеря (BIB) были переведены в бывший лагерь для чешских семей (BIIB). Больных под дождем отправили в бывший цыганский лагерь (BIIE). Маша Равин отмечает: «Это была процессия призраков. Впереди шли медсестры и санитарки, тащившие на примитивных, наскоро сколоченных, носилках самых тяжелобольных пациенток. Те, кто мог ходить, шли за носилками в сопровождении эсэсовцев».

Орли Райхерт удалось уговорить Менгеле организовать прачечную, чтобы собрать вместе медсестер и истощенных коммунисток. Маша Равин объясняет: «Орли поставила во главе команды прачечной Ирену Щипорскую (44779), которую представила Менгеле как капо. Мы могли проводить вечерами подпольные собрания, не рискуя раскрыть тайну деятельности нашего движения».

Сегрегация продолжалась: евреи жили в одних кварталах, неевреи – в других.

В конце этого мучительного дня Элла Лингенс встретила Марию Мандель, которая сказала ей: «Вы поедете в Дахау. В девять часов в бюро охраны». Сердце Лингенс остановилось. Через час она должна была уехать. Но Менгеле отказался ее переводить. Лингенс рассказывает о возражениях Менгеле: «Мандель не имеет права вмешиваться в дела больницы. Она мне ничего не доложила. У меня слишком мало врачей. Я отказываюсь Вас отпускать». Время шло, и поезд вот-вот должен был покинуть лагерь. Элла с трудом сдерживалась. Внезапно Менгеле сдался: «Если вы этого хотите, я не стану препятствовать вашему счастью».

Поляки, узники Освенцима с 1940 года, загружаются в вагоны для скота. Поехать с ними в темном вагоне? Они не знали женщины уже много лет. Что, если? Элла, ненавидящая нацистов, решает сесть в вагон с войсками СС. Поезд отъезжает. Она уверена, что наконец-то свободна. Ее сын расскажет позднее, что душа ее осталась узницей Освенцима. Преследуемая призраками лагеря, Элла умрет с криком: «Нет, нет, не отправляйте меня в газовую камеру!».

Последнее Рождество

В разгар непрерывных обстрелов – свидетельства наступления Красной армии – 23 декабря сирена возвестила о новом воздушном налете союзников. Эсэсовцы попрятались. Бомбы разнесли в щепки новый госпиталь СС, построенный в Биркенау в июле 1944 года. При расчистке завалов узницы обнаружили тело сестры Ангелы Ауч, скончавшейся от сердечного приступа[536]. Сестра Ауч, которая помогла стольким женщинам, никогда не увидит свободы. Но все те, кому она помогла выжить, останутся верны ее памяти. Маргита Швальбова пишет: «Она подвергала себя опасности тысячу раз, но ни разу не колебалась. Ни на мгновение».

Повсюду чувствуются приготовления к скорому бегству. Заключенные заканчивают демонтаж крематория. Каждая деталь – дверь, решетка, лебедка – пронумерована, упакована и погружена на грузовики для транспортировки в лагерь Гросс-Розен в Силезии. Эсэсовцы приказали еврейским секретарям сформировать цепочку для выноса урн с прахом из крематория в Освенциме. Их опустошат в реку Сола.

Во всех бюро трудовых ресурсов перед секретарями появлялись эсэсовцы и просили их сдать лагерные журналы регистрации.

Женщины твердили друг другу, что смерть оборачивается и теперь наступает эсэсовцам на пятки. За несколько дней до Рождества Нора Мейер Удевальд впервые оказалась в бюро одна. «Я подошла к коротковолновому радио и повернула ручку. Мой куратор-эсэсовец застрелил бы меня, если бы застал за этим». Нора с восторгом слушает сводку новостей, в которой сообщается, что русские приближаются. к Будапешту и готовятся окружить город. «Впервые за три года я разрыдалась. Затем я выключила радио и вышла из кабинета, вытирая слезы».

Это была незабываемая рождественская ночь. В бывшем цыганском лагере врачи и медсестры подходили к заборам, чтобы послушать, как оркестр в мужском лагере играет джаз. Музыка «дегенератов» врывалась в холодную ночь. Эсэсовцы не возражали. Доктор Люция Адельсбергер рассказывает: «Женщины выстроились вдоль забора, кричали “Браво!” и аплодировали. Никто из часовых не стрелял в толпу. Запертые, словно дикие животные, мы знали как никто другой, что значит быть “за забором”».