Январь 1945 года
4 января 1945-го слесарь Михал Кула узнает, что Станислава Шлензака, электрика, отвечающего за обслуживание аппаратов в 30-м блоке, переводят в Маутхаузен вместе с пятью капо нееврейского происхождения[537] из Sonderkommando. Кула спешит в Биркенау, где ему удается разыскать Шлензака. «Шлензак собрал важные документы против Хорста Шумана: схемы рентгеновских аппаратов, руководства с фотографиями, объясняющие, как ими пользоваться, и список “подопытных кроликов” Шумана. Перед тем как Шлензак вошел в сауну, я попросил его отдать мне эти документы на хранение. Но он настоял на том, чтобы взять их с собой; когда он вышел, его портфеля не было». Шлензака расстреляли в Маутхаузене вместе с капо крематориев 3 апреля 1945 года.
Земля горит под ногами эсэсовцев. В последней агонии существования лагеря они арестовывают Регину Сафирштайн и Эстузию Вайсблум. Хёсслер и Баер решают казнить четырех девушек, замешанных в краже пороха. В течение нескольких дней, Яков пытается спасти девушек, умоляя офицеров СС дождаться разрешения Берлина, прежде чем их повесить. Ответа их Берлина не последовало, и майор Ричард Баер оставил приговор в силе.
4 января команда плотников возвела в Musterlager помост и две виселицы. 6 января, после утренней переклички, Oberaufseherin Элизабет Фолькенрат[538] приказала женщинам в Musterlager выстроиться в ряд и наслаждаться «зрелищем», в то время как вокруг помоста был организован кордон эсэсовцев. Через несколько минут в сопровождении охранников появились две женщины. Узницы понимают, что будут присутствовать при казни. Та же сцена повторилась вечером, перед уходом ночной смены.
Розу Роботу, Регину Сафирштайн, Алу Гартнер и Эстузию Вайсблум вешают по двое. Но кого из них повесили утром? А кого вечером? Некоторые узницы все же помнят, что Робота кричала на идише: «Nequama! Отомстите!».
Никто, даже Ханка Вайсблум, не знает, когда казнили Эстузию – утром или вечером. И с кем. Находясь на пределе, вне себя от слез и горя, виня себя в смерти старшей сестры, которую она подтолкнула к бунту, девушка-подросток окружена подругами, которые, объединив усилия, оттаскивают ее от окна. Ханка падает в обморок. «Она могла бы выжить, как я. Но я думала, что мы все умрем!».
Версии оставшихся в живых расходятся. Эти расхождения показывают, насколько женщины, вынужденные быть свидетелями казни, делали все возможное, чтобы не смотреть. Вот почему одни говорят, что были повешены две женщины, другие – что их было три; одни утверждают, что на повешенных были длинные черные платья, другие – что платье было белым, и что женщин вели к виселице босиком, с руками, связанными за спиной колючей проволокой. Но все одинаково утверждают, что Oberaufseherin Элизабет Фолькенрат поднялась на трибуну и что Хёсслер зачитал приговор. Ильзе Беловиц, работавшая в Pulvarum и не имевшая понятия о заговоре, обвинила себя в том, что ничего не видела, ничего не знала и ни в чем не участвовала. «Никакие слова не могут описать героический поступок девушек Освенцима, участвовавших в Сопротивлении. Пока мы изо всех сил старались выжить, мужчины и женщины рисковали своими жизнями ради спасения наших».
Узницы утверждают, что видели, как Яков Козальчик и две женщины шли по дороге, окруженной с обеих сторон пикетами солдат. Якову пришлось их повесить.
Смерть одной из узниц не была мгновенной. Секретарь Рене Веселы (2067) убеждена, что это была Эстузия Вайсблум, любимица Якова, который, в надежде, что ее помилуют, повесил ее не так, как надо: «Эстузия умирала долго. Ее тело дергалось, рот открывался, чтобы набрать воздуха, глаза расширились». Тогда Яков бросился к ней. Чтобы положить конец ее страданиям, он надавил ей на плечи и свернул шею.
Затем заключенным приказали промаршировать перед виселицами перед тем, как они вернутся в свои команды.
Канонады с каждым днем раздаются все ближе. Час за часом прибывают депеши, рассказывающие о местоположении русских. Однажды утром советские войска оказываются в двух днях марша от Освенцима, и их наступление неумолимо. Майор Рихард Баер приказывает заминировать крематории и разместить добычу, отобранную у евреев, на грузовики, которые уезжают, увозя в Рейх огромное состояние.
Узницы задаются вопросом – что им делать? Уходить или спрятаться в лагере? Бежать или, наконец, восстать? Небольшие группы повсюду тревожно советуются друг с другом. Женщины в нерешительности спрашивают мнения мужчин. Должны ли они бежать? Или остаться? Мужчины отвечают, что столкнулись с той же дилеммой. Но добавляют, что переход в другой лагерь смертельно опасен. Из-за снега и мороза дорога будет непроходимой, и самые слабые погибнут в пути. В то же время оставаться в лагере не менее опасно: до прихода русских придется жить без воды, без хлеба и дров.
Эсэсовцы пускают слух о том, что лагерь заминирован, чтобы его опустошить. Тысячи людей все же решают подчиниться и покинуть его. На рассвете 18 января эсэсовцы поняли, что путь к отступлению отрезан. Они собрали капо и блоковых, сообщив им, что эвакуация начнется немедленно. До конца дня весь лагерь должен быть опустошен, добровольно или принудительно. Менгеле загружает свою документацию в машину и уезжает. В Райско Цезарь приказывает женщинам выключить воду в теплицах, чтобы защитить трубы от замерзания, и затем отправиться в Освенцим. Еврейка из Кракова, Евгения Гальбрейх, осознав все безумие марша по снегу, прячется на чердаке дома эсэсовца Греля. Она пробыла там несколько дней, а затем нашла убежище у одного из жителей деревни Райско. Лотта Френкель и ее подруги были настолько ценными сотрудницами, что их «шеф», Эрих Руппрехт, погрузил их на грузовик вместе со своей женой, двумя эсэсовцами и одним из гражданских и отвез в Гросс-Розен.
Отряды СС отправились в Биркенау, чтобы собирать узниц, с приказом беспощадно убивать тех, кто будет бунтовать. Эсэсовец Пери Броад вспоминает: «В середине января Освенцим эвакуировали в безумной спешке. Перед всеми зданиями управления пылали костры с документами, а помещения, которые использовались для самого масштабноого уничтожения людей в истории, взорвали динамитом. Под крики эсэсовцев колонны заключенных из разных стран отправились в путь».
В бывшем цыганском лагере, полном больных, царила паника. Эсэсовцы, орудуя палками, опустошали блоки. Все способные ходить должны были уйти. А что с остальными? Надзиратели пожимали плечами. Но через час все должны были быть на улице. Поэтому, несмотря на то, что по Lagerstrasse сновали бронированные машины, из которых раздавалась стрельба, женщины поспешили на склады, чтобы принести охапки теплой одежды, сапоги, хлеб и одеяла, которые они раздавали друг другу.
Ципора Гутниц и ее подруги по MOI приняли для себя решение. «Мы отказались оставить больных и немощных. Орли умоляла нас уйти. Мы ее не послушали». Врачи Ирена Конечна (55037) и Катажина Ланевская (64200) также полны решимости не бросать 2000 больных и умирающих женщин.
Но как только колонны вышли на Lagerstrasse, приказа оставить лагерь не последовало. Шел снег. Дул ветер. Никто не двигался. Это происходило из-за того, что караульные у ворот, которые все еще хотели все контролировать, требовали, чтобы капо назвали им точное количество узниц, которых они уводили. Ближе к полудню появился другой приказ. Сидя на велосипедах, в мундирах, припорошенных снегом, унтер-офицеры кричали, пытаясь ускорить эвакуацию. Ворота широко распахнулись, и началась давка. Заключенные наконец-то переступили порог, который они считали порогом свободы.
В мужском лагере царило оживление. Такая спешка была на руку последним ста выжившим членам Sonderkommando. Надев поверх красных крестов накидки, связанные их подругами, мужчины прошли через ворота и скрылись от эсэсовцев, которые разыскивали их, чтобы расстрелять.
В Освенциме Эдуард де Винд отправляется в Musterlager, чтобы найти Фридель[539]. Он приходит слишком поздно. Женщины уже ушли. Эдуард решает спрятаться на чердаке и записать историю лагеря в блокнот. Несколько дней подряд он лихорадочно фиксирует выпавшие на его долю испытания, невзгоды и воспоминания.
В одной из колонн марширует Ализа Розенблюм, словачка с разноцветными глазами. Сколько бы раз Ализа ни повторяла своим подругам, что четыре дня назад доктор СС Хорст Фишер[540] сделал ей операцию без наркоза, те ничего не хотели слышать. «Они туго перевязали мне живот полотенцем. Я не могла надеть свои кожаные сапоги, но взяла их с собой. На ногах у меня были сабо». Эти сапоги позже пригодятся Габриэле Браун, у которой имеются только дырявые туфли. «Ализе вырезали аппендицит, и она шла в сабо, неся в руках пару сапог. Она была настолько слаба, что не могла в них передвигаться. Я сказала: Ализа, дай мне свои сапоги. И она согласилась».
Маргарета Глас шла в Освенцим в составе колонны, держа за руку семилетнюю Юдит Кормес, которую ей удавалось прятать в своем блоке. Но этих трех километров по снегу и холоду оказалось достаточно, чтобы убедиться – девочка не сможет далеко уйти. Маргарета решила спрятаться в нише. Через час она обнаружила в лагере Георга, который никуда не мог уйти со своей деревянной ногой.
Притаившись в темном углу, обнимая свою маленькую 4-месячную Барбару (79496), 21-летняя полячка Станислава Перончик (67849) ждет. Она была заперта в 11-м блоке на третьем месяце беременности вместе со своим мужем Стефаном, обвиненным гестапо в саботаже на заводе по производству паровозов в Хржануве. Когда пришло время рожать, мужа Станиславы отправили в Маутхаузен, а ее саму – в женский лагерь. Затем за ребенком пришел Менгеле, который трижды вводил младенцу глазные капли. Предупрежденная польскими врачами, Станислава каждый раз промывала дочери глаза. В сумерках она покинула лагерь и пошла по дороге, ведущей домой.
Доктор Ирена Конечна прячется и ждет, окруженная надежными медсестрами. «Группы солдат СС входили в лагерь. Я слышала, что они расстреляли многих еврейских узниц. Затем охранники исчезли». В лагере воцарилась тишина. Она длилась десять дней.
Ева Мюльрад (A13160), обессилевшая, неспособная идти, вместе с четырьмя подругами решила остаться в лагере. «У нас не было электричества и воды. Мы нашли уголь, чтобы отапливать барак. За эти десять дней многие умерли. Найденные нами хлеб и бобы варились на плите по 24 часа. Они не разваривались, но мы их ели».
20 января 1945 года эсэсовец Перхель, начальник бюро трудовых ресурсов женского лагеря, все еще бродил по нему с несколькими военными. Эти люди маскировались под гражданских лиц и убивали еврейских заключенных, прежде чем покинуть лагерь. В то же время команды СС взорвали крематории II и III. Спустя три дня были подожжены тридцать складов «Канады II». Огонь распространился и поглотил украденные у евреев вещи, однако не сумел обратить все в пепел. Шесть бараков устояли[541]. Ночью 26 января был взорван крематорий V, а утром 27 января – крематорий IV.
27 января 1945 года советские войска подошли к Освенциму. Отступающие войска СС пытались их остановить: в результате их действий погибли 299 красноармейцев. Конные разведчики продолжают продвигаться к лагерю, за ними следуют солдаты из 100-й и 322-й стрелковых дивизий 60-й армии Советского Союза.
Около трех часов дня русские войска достигли ограждения, окружавшего Освенцим. Первые разведывательные отряды 100-й пехотной дивизии 106-го корпуса 2-го Украинского фронта Красной армии появились перед лазаретом лагеря Моновиц. В лагерях Освенцим, Биркенау и Моновиц находилось 7000 заключенных, в том числе почти 4000 женщин и 700 детей.
Ева Мюльрад рассказывает: «27-го числа пушки замолчали. В полдень мы увидели русских, одетых в белые комбинезоны». Ирена Щипорская (44779), полька, благодаря Орли Райхерт получившая место в прачечной бывшего цыганского лагеря, говорит: «27 января, в 3 часа дня, одна русская подбежала ко мне с криком: “Ирочка, наши в лагере!”. Но сколько я ни смотрела туда, куда она показывала, я видела только сугробы. Потом один из них зашевелился. Это были солдаты в белых комбинезонах. Мы радостно приветствовали их. Они сказали: “Возвращайтесь в блоки. Лагерь заминирован. Мы вернемся завтра”».
Маргарета Глас вспоминает: «В лагере раздались громкие крики. Это польские заключенные кричали: “Ruski san tutj”! Русские здесь!». Георг пытался ее удержать: «Он кричал мне: “Подожди, подожди, русские могут навредить тебе”. Мы с Юдит вышли из укрытия. Мы увидели русских в белых одеждах. Они прокладывали кабели». Маргарета присоединилась к заключенным на Lagerstrasse и бросилась в объятия одного из солдат. «Мы плакали. Мы опустились на колени перед ними и пожимали им руки. Мы были свободны!».
«Как можно понятным языком описать встречу узников, спасенных от верной смерти, с нашими освободителями?» – вспоминает 33-летняя участница MOI Ривка Гринберг. Советские офицеры и солдаты в лохмотьях, изможденные, замерзающие, но пришедшие с победой, плакали, как маленькие дети, при виде груд трупов перед казармами и похожих на скелеты, умирающих в агонии людей, штабелями лежащих на койках. Заключенные кричали, рыдали и с нежностью касались одежды своих освободителей, чтобы убедиться, что они – настоящие, и целовали им руки.
Маргарета утверждает, что советский комендант освобожденного лагеря был евреем. «Он был вежлив. Он послал русских врачей в блоки, чтобы спасать больных».
Судья Ян Зен, которому было поручено расследовать преступления фашистов в лагере Освенцим[542], пишет: «Больница была расположена в нескольких блоках концентрационного лагеря Освенцим под номерами 12, 13, 14, 22, 23 и 24. Это одноэтажные каменные здания. В больнице находилось 380 пациентов, все бывшие заключенные, чьи имена, даты рождения, регистрационные номера, дата прибытия в Освенцим и религиозная принадлежность были записаны в реестре, разделенном по номерам блоков. Все больные были истощены и страдали от недоедания, большинство из них были прикованы к постели. По словам врача, больные страдали туберкулезом, плевритом, нагноениями, сердечной слабостью, обморожениями и экземой из-за недостатка витаминов, дистрофией и другими болезнями, вызванными условиями жизни в лагере».
Для достоверного подтверждения состояния и внешнего вида пациентов тела следующих людей, проживающих в разных блоках, были осмотрены и сфотографированы судебно-медицинским экспертом Станисласом Дюкловом.
Ева Мюльрад была госпитализирована в 14-й блок и обследована доктором Задиславом Макомаски из Кракова, который поставил ей диагноз «алиментарная дистрофия 3-й степени». В ее медицинской карте, приложенной к протоколу, значилось, что рост пациентки составлял 150 см, в то время как вес – 30 кг. Клара Хелмицкая (44884) из Польши, 30 лет, 155 см и 25 кг, страдала алиментарной дистрофией 3-й степени. Немка Герда Рауш (75710), 22 лет, уроженка Вроцлава [Бреслау], страдала алиментарной дистрофией и туберкулезом. Бетти Спиноза (A27858), 36 лет, уроженка Амстердама, 155 см, 30 кг, – недоеданием. Маргарет Кантор (76660), 36 лет, – алиментарной дистрофией и флегмоной на правом предплечье, в результате побоев. Мария Хиршфельд, 20 лет, – дистрофией и язвами на коже. Дениз Мартер (A5556), 16 лет, уроженка Марселя, пальцы правой ноги оторваны, пальцы левой заживают, но деформированы. Цили Аппель (A7278), уроженка Ижака, – истощение и потеря мизинцев ног. Жанетт Апаризио (A7180), 41 года, – тяжелое состояние на грани смерти.
Ева Мюльрад провела в больнице десять месяцев. Она не знает, что случилось с другими женщинами.
Русские сфотографируют бойцов MOI перед воротами с надписью «Arbeit macht frei».