МАЙ – ИЮЛЬ 1944 ГОДА
Чтобы избежать принудительных работ на протяжении трех месяцев, введенных в марте 1942 года президентом Словакии Войтехом Тукой, сотни молодых словацких евреев бежали в Венгрию. Это имело под собой некоторые основания: несмотря на то, что страна присоединилась к Оси в сентябре 1940-го и в конце 1941 года напала на Югославию, регент Миклош Хорти не требовал от евреев носить желтую звезду. Речь шла о выборе между чумой и холерой.
Миклош Хорти пришел к власти в 1920 году и ограничил прием еврейских студентов в университеты. В 1938 и 1939-м, объединившись с Гитлером и не сделав ни единого выстрела, ему удалось вернуть территории Закарпатья и Трансильвании, потерянные в ходе Первой мировой войны. Чтобы отблагодарить фюрера, он начал закручивать евреям гайки: сначала запретив им нанимать на работу неевреев, а во второй раз, в том же году, изгнав их с рабочих мест в промышленности, торговле и медицине. В 1942 году Хорти направил Вторую венгерскую армию – полмиллиона человек – на Восточный фронт, чтобы поддержать армию Рейха.
В 1944-м Хорти понял, что ситуация меняется, и начал подписывать с союзниками сепаратный мирный договор. Но предупрежденный своими шпионами Гитлер срочно вызвал его 14 марта 1944 года в замок Клесхайм под Зальцбургом; 19 марта три дивизии СС вышли из Вены, Словакии, Хорватии и Сербии, чтобы встретиться в Будапеште. Вторжение носило кодовое название «Операция Маргарита».
Эсэсовцы вошли в страну, не встретив никакого сопротивления[434]. Для решения еврейского вопроса была создана команда Эйхмана[435], подразделение, состоящее из 150 человек, которое 21 марта высадилось в Будапеште и разместилось в отеле «Астория». В команду входили: Дитер Вислицени (отвечал за депортацию евреев из Салоник), Теодор Даннекер (отвечал за депортацию евреев из Франции, Болгарии, Фракии и Италии), Антон Бруннер (ликвидация евреев Вены), Зигфрид Зайдль (первый комендант Терезина) и заместитель Эйхмана Франц Новак[436].
Назначенный 22 марта премьер-министром пронацист Дёме Стояи стал марионеткой СС.
Люди Эйхмана многому научились за последние два года. И они используют эти знания, чтобы закинуть свои сети в еврейские общины, разбросанные по трем очень большим горными сельским районам. Немцы знают, что через три-четыре месяца геноцид венгерских евреев[437], последний большой проект нацистов, будет уже невозможен: русские продвигались все дальше и дальше, союзники обрушивали на Германию шквал бомб, а вермахт терпел серьезные поражения на всех фронтах.
Команда Эйхмана начала с того, что разделила Венгрию, Закарпатье и Трансильванию на шесть зон: I – Закарпатье[438]; II – Трансильвания[439]; III – северная Венгрия; IV – юг; V – запад; VI – Будапешт, где евреев поместили под домашний арест. Затем было составлено расписание 147 поездов, чтобы за восемь недель (56 дней) депортировать в Биркенау 437 402 евреев. Чтобы депортация такого внушительного количества людей прошла успешно, команда заручилась поддержкой министерства иностранных дел Германии, а также администрации и жандармерии Венгрии.
5 апреля по приказу Стояи эти шесть зон начали помечать желтыми звездами. В зоне I жандармы[440] оцепили города Берегшаш, Мункач и Унгар. А на следующий после Песаха день, 16 апреля, еврев согнали в закрытые кварталы – несколько переулков (Сигетская область), на школьный двор, на бывший кирпичный завод под открытым небом (Мункач). В этих «карманах» скопилось несколько тысяч семей, большинство – женщины и дети; крепкие мужчины с 1942 года были включены в качестве «вспомогательных войск» в состав венгерской армии, то есть отправлены на разминирование местности.
Такая же система применялась в начале мая в зоне II (Трансильвания). В июне в зонах III, IV и V евреев размещали на болотистых землях, в лесистой местности или в заброшенных школах. В некоторых из этих гетто семьи подвергались жестокому обращению: людей избивали, грабили, девочек насиловали, побеги карались смертью. Богатых пытали, чтобы они открыли тайники с деньгами и драгоценностями. Воды не хватало. Еду евреям продавали за баснословные деньги их бывшие соседи, которые совершали набеги на еврейские дома, чтобы вселиться в них или забрать мебель.
Маршрут поездов известен. Венгерская жандармерия сопровождает их до границы, до Кошице. Там на железнодорожных платформах венгерских «пернатых жандармов» сменяли эсэсовские часовые. Во время смены конвоя Иштван Вранчик[441], начальник станции Кошице (по-венгерски «Кошшо»), тайно записывал станцию отправления и количество пассажиров в этих поездах (до четырех в день). В «Записной книжке Кошшо» подробно указаны даты прибытия 137 поездов, а также количество пассажиров и место, где их погрузили в поезд.
В 1944 году Хорти вмешался и остановил запланированные депортации из зоны VI, но Эйхман, рассвирепев, добился отправки нескольких тысяч заключенных в Биркенау, приказал свергнуть Хорти и отправить его в ссылку[442].
Во время венгерской «Акции» в Биркенау продолжали прибывать поезда из Европы. Они прибывали из Терезинского гетто (16, 17 и 19 мая)[443], Дранси (конвои 73–79), Италии[444], Голландии и с греческих островов.
Первые два венгерских поезда вышли из гетто в Кистарче, что в 19 км от Будапешта, и 2 мая прибыли на Judenrampe Освенцима. В лагерь были зачислены 606 женщин, им сделали татуировки и отправили в одну из рабочих команд. Это были последние евреи, которым делались татуировки с номерами и которые высадились на Judenrampe. Среди них были Элизабет Эренфельд (80059) и швея Аранка Тусак (80275), 20 лет.
Через три дня руководство лагеря было потрясено увольнением комендантов Освенцима и Биркенау. Артур Либехеншель, комендант Освенцима, которого в Берлине сочли слишком мягким, был переведен в Майданек. Его преемник, 33-летний баварец Рихард Баер, три года учился на кондитера, затем поступил на работу в службу безопасности, охраняющую ораторов нацистской партии, после чего вошел в состав группы, организовавшей лагерь Заксенхаузен. Получив в 1941 году ранение на фронте, Баер стал адъютантом Освальда Поля, пока 15 мая 1944-го не был назначен комендантом Освенцима. Йозеф Крамер, комендант лагеря Нацвейлер-Штрутхоф, стал начальником Биркенау вместо военного Фридриха Хартьенштайна. 5 мая также состоялось возвращение Рудольфа Гесса. Для успешного осуществления геноцида венгерских евреев, который станет известен под названием «Акция Гесса», Гесс полагался на Отто Молля, бывшего начальника крематориев.
С возвращением Молля и Гесса ячейка Сопротивления Sonderkommando приготовилась к худшему. Гесс был методичным человеком, который сам все проверял, прежде чем созвать своих офицеров и отдать им единственный приказ: ускориться! Он подробно описал работы, которые было необходимо срочно выполнить: завершить постройку новой трехпутной железнодорожной ветки Neue Rampe между лагерями BI и BII; крематорий V, который не работал уже несколько месяцев, следовало переоборудовать в бомбоубежище для СС[445]. Работы начались на следующий день: кирками вооружили сотни команд.
Элла Лингенс сообщает: «В конце апреля от станции Освенцим до лагеря проложили колею. В начале мая товарные поезда один за другим проезжали мимо лагеря и останавливались у ворот.
Узнав о колоссальном количестве евреев, подлежащих уничтожению, Отто Молль понял: четырех крематориев в Биркенау не хватит, чтобы поглотить это море людей. Он приказал перестроить «белый дом» и поручил членам Sonderkommando[446] вырыть четыре кремационные ямы и две траншеи длиной 50 м, шириной 8 и глубиной 2 м, чтобы сжигать трупы под открытым небом. Чтобы замаскировать эти ямы, Молль приказал установить изгородь. Кроме того, он отобрал из конвоев сотни молодых людей[447] и усилил ими Sonderkommando, которая быстро выросла почти до тысячи человек.
Юзеф Циранкевич (62933), будущий премьер-министр Польши, направляет польским партизанам тревожное послание: «Эсэсовцы непрерывно устраивают совещания, количество телефонных звонков в Берлин беспрецедентно».
Речь шла не только об уничтожении венгерских евреев, но и о том, чтобы тщательно скрыть все следы преступления.
Станислава Рахвалова объясняет: «Начали новую серию номеров. К регистрационным номерам вновь прибывших евреев стали добавлять букву “А”. Эти номера были довольно схематично набросаны в списках небольшими буквами, красным цветом. Число заключенных достигало 29 000»[448].
Но это еще не все. Эсэсовец Юзеф Хустек-Эрбер сообщает своим секретарям, что евреи из венгерских конвоев должны были рассматриваться как «заключенные на хранении» или «транзитные евреи». Их следовало помыть и обрить, а затем отправить в предназначенные для них блоки. Никакой регистрации. Никаких татуировок. Но список каждого женского конвоя следовало поддерживать в актуальном состоянии (место, откуда прибыл конвой, и количество), чтобы дважды в день проводить перекличку.
Эсэсовцы надеялись, что венгерские женщины умрут от голода, жажды и болезней, и что необходимости убивать их газом не будет. Таким образом, эти умершие женщины исчезли бы со счетов, как и их семьи, которые по прибытии отправлялись в газовые камеры. Натолкнул ли нацистов на эту мысль «ключ 180»? Скорее всего.
Второй приказ Хустека: еврейки, прибывшие из гетто Терезин, из Дранси, Мехелена, Вестерборка, с Корфу, рассматривались не как «евреи на хранении», а как «евреи, пригодные для работы». Они пройдут полную процедуру – сауна, регистрация, выбивание татуировки с регистрационным номером серии «А». Номера, полученные прибывшими из Мехелена, – бельгийкой Лили Мальник (A5143), из Италии – журналисткой Лианой Миллу (A5384), из Дранси – французским врачом Одеттой Розеншток (A5598) или Эстер Бенсассон (A5469)[449], 19 лет, родившейся в Париже в турецкой семье, доказывают, что эти приказы выполнялись.
Третья мера Хустека: неевреям, будь то участники Сопротивления, преступники или асоциальные личности, которые продолжают стекаться из тюрем в Клагенфурте, Вене и Минске, будут присвоены регистрационные номера старой серии (без буквы А). Станислава Рахвалова добавляет: «Я до сих пор помню регистрационный номер последнего политзаключенного: 89283».
Таким образом, все эти меры обеспечили четкое разделение между неевреями и евреями и между венгерскими евреями и невенгерскими евреями.
Эсэсовцы хотели замести следы, чтобы сделать совершенно невозможным подсчет жертв в случае, если Рейх проиграет войну. Выжившая голландка Селин ван дер Хок[450] (A25236), которой во время прибытия в Биркенау было 24 года, рассказывает о подозрениях, которым ее подвергли на Франкфуртском процессе, где она давала показания против врача СС Лукаса. «Во время суда я подвергалась определенному преследованию. Номер на моей руке был четко вытатуирован, но, по мнению судей, он не соответствовал выдаваемым в лагере». Позже судьям пришлось признать свою ошибку.
Ошибки, допущенные секретарями регистрационной команды в Биркенау, продолжали множиться. Женщинам из Вестерборка, прибывшим 21 мая, нанесли по две татуировки. Ева Герингер (A5272), 15 лет, чья мать после войны выйдет замуж второй раз за отца Анны Франк, рассказывает: «Моя мать заявила, что я швея, чтобы дать мне шанс выжить. Нам сделали татуировки, и я получила номер A5222. Но на следующий день нас вызвали обратно, потому что была допущена ошибка: пропуск одной цифры. Неправильный номер, вытатуированный на предплечьях женщин, зачеркнули. И поверх него набили новый. Моя мама умоляла татуировщицу. Она говорила ей – девочка совсем юна, не повредите ей руку. Женщина согласилась. Она перечеркнула цифру 2 и вырезала поверх цифру 7.
И я стала номером A5272».
Бюро труда женского лагеря приказывает провести массовый набор женщин-заключенных. Требовались парикмахеры, подметальщицы, девушки для раздачи одежды вновь прибывшим. Мальвина Герлих, которая с июня 1942 года побывала во многих командах, вспоминает: «Эсэсовцы проверяли регистрационные номера. Девушкам из первых конвоев они говорили: “Ihr seid doch von den Alten” [“Вы старожилы] ”, словно мы были какой-то элитой. И они отправили нас работать в лагерь рядом с крематориями[451]».
Тысячи узниц идут к крематорию, их животы скручивает от страха. Китти Феликс вспоминает: «Мы пересекли ограждения нескольких лагерных отделений. Увидели четыре здания с дымовыми трубами и Г-образное здание под названием Zentralsauna. Напротив находились лужайки и небольшой березовый лес. Тогда я узнала, что Биркенау по-немецки означает «березовый лес». Нас провели в небольшой лагерь. Мы не знали, что будем жить там, что не будем возвращаться в лагерь вечером, как девочки из «Канады I» или работавшие в сауне. Я не знала, что больше не увижу маму».
Китти была назначена в ночную смену, в которой трудились 400 женщин. Она – одна из немногих заключенных, которые могут точно описать этот небольшой лагерь (BIIG), выстроенный рядом со складами: «Нас разместили в корпусе, состоящем из двух деревянных блоков с окнами. Одно из этих окон выходило на крематорий IV. Но нам не был виден крематорий V, находившийся за крематорием IV. И мы не могли видеть крематории II и III, которые были скрыты Zentralsauna». С другой стороны, они могут видеть, как в Zentralsauna входят заключенные, поступившие в лагерь. Одежда, которую носят девушки из «Канады II», отличает их от всех остальных в этом месте. «Эсэсовцы приказали нам найти в горе вещей синее платье в белый горошек и нарисовать на спине красный крест. Поскольку у нас не было краски, мы нарисовали его губной помадой».
Китти продолжает: «Лагерь BIIG охранялся четырьмя эсэсовцами. Одного звали Молль, второго – Вунш, третий был одноглазый. Его звали Готфрид Вайзе, но я узнала его имя только после Освобождения, потому что мы прозвали его Вильгельм Телль[452]. Четвертым был Бадофф». Чтобы лучше контролировать женщин, разбирающих вещи, 23-летний Готфрид Вайзе, с длинным бледным лицом, с вставным правым глазом, разделил их на отряды по 50 человек. Каждая из них должна была пришить к белому платку ленту своего цвета. Затем женщин отправили на работу – сортировать вещи евреев. Все нужно было складывать отдельно: очки, костыли, лекарства, музыкальные инструменты, картины и постельное белье.
Тридцать складов «Канады II» будут заполняться с той же скоростью, с которой будут прибывать поезда. «Мы раскладывали партии одежды по типу и цвету. Эти партии дезинфицировались в сауне в огромных автоклавах, а затем их грузили на поезда, отправлявшиеся в Рейх». Узницы отказывались помогать эсэсовцам обогащаться. Китти утверждает: «Многие девушки собственными руками бросали золото и бриллианты в туалеты». Но эсэсовцы не спускали с них глаз и карали саботаж и воровство смертью. Участница французского Сопротивления Полетт Сарси (46650)[453] вспоминает: «Мы старались саботировать. Одна из нас осмелилась проделать дырку в предмете одежды. Ее казнили. Тогда мужчины попросили нас не портить вещи, а, если это было в наших силах, прятать деньги, монеты, чтобы покупать в лагерь лекарства и спасать человеческие жизни».
Девушки из команды «Канада II» выкладываются по полной. Китти добавляет: «Позже с нами связалась Роза Робота. Через мужчин из “Канады”, которые принесли нам одеяла, набитые бельем, мы передали ей некоторые ценные вещи».
Узницы жили рядом с крематориями; небо над ними было затянуто дымом и пламенем, вырывающимся из труб. Они стали свидетелями зверств, творимых эсэсовцами. Китти рассказывает: «Вайзе патрулировал людей, сидевших в лесу, и мы были свидетелями совершаемых им “беспричинных” убийств. Беспричинных, потому что эти люди были обречены на смерть <…>. Его любимой игрой было поставить коробку на плечо или голову ребенка, выстрелить и убить его. Однажды девочка из команды бросила бутылку с водой мальчику, который плакал от жажды. Готфрид Вайзе проткнул его своим штыком». Эта девушка, которую Китти Феликс не называет по имени, – Линда Райх из первого словацкого конвоя, которая осмелилась украсть из чемоданов трусы и зубные щетки. «Дети плакали от жажды. В конце концов я бросила им бутылку воды. Мальчик побежал ее ловить. Готфрид Вайзе проткнул его штыком».
В дневной команде во главе с польской капо Марией Войцеховской (27565) работала Кристина Живульская (55908); поначалу, в июле 1943 года, Вайцеховская отказалась от должности капо: «Я сказала, что депортирована по политическим причинам, что не хочу бить своих подруг. Мне ответили, что речь идет не об избиении, а о руководстве работой женщин». В конце концов Мария согласилась. «Я стала капо, но не носила повязку. Я защищала своих подруг и создавала доверительную атмосферу».
Мария слышит, как женщина читает стихотворение, и в потрясении замирает. Кто написал эти слова? Ей отвечают: «Кристина Живульская». Где она работает? В полях! Мария Войцеховская находит девушку и включает в состав «Канады». Эта юная узница – польская еврейка. Урожденная Соня Лауфер, она сумела бежать из Варшавского гетто и жила под чужим именем, чтобы прокормить свою семью. У Живульской талант к литературе. Ее слова обладают силой оружия. Она сочиняет стихи по любому поводу, и вскоре они оказываются у всех на устах. В день рождения Марии, 10 октября 1944 года, Кристина подарила ей стихотворение, подписанное 50 девушками из своего подразделения.
38-летний Йозеф Крамер из Баварии был назначен комендантом всех подлагерей Биркенау; он хорошо знаком с местностью и с Гессом, чьим заместителем был при основании Освенцима в мае 1940 года. Эти люди понимали друг друга и разделяли одни и те же взгляды. Родившись в семье среднего класса, Крамер получил образование электрика и обладал силой Геракла к моменту вступления в СС в 1932-м. Два года спустя он стал часовым в Дахау, но по мере продвижения по лагерям – Заксенхаузен, Маутхаузен и Освенцим – он взбирался по служебной лестнице и совершенствовался в убийствах. Назначенный комендантом Нацвайлер-Штрутхофа, 8 октября 1942 года он отобрал «подопытных кроликов», которым предстояло вдыхать иприт, чтобы врачи СС, пытавшиеся вылечить солдат, раненных в бою, могли оценить поражения, которые этот газ вызывал в организме.
«Подопытных кроликов» регулярно фотографировали. Когда эти люди погибали, Крамер отправлял их тела в институт при Страсбургском университете, где профессор Август Хирт проводил вскрытие. Именно Крамер в августе 1943 года приказал отравить газом 86 евреев, отобранных в Освенциме профессором Бегером и его помощником, а затем передать их тела Августу Хирту. Тот погрузил их в контейнеры, наполненные формальдегидом, для «консервации».
Магда Хеллингер, работавшая непосредственно под началом Крамера, описала его в нескольких словах: «У него было телосложение медведя. Волосы были коротко острижены». Элла Лингенс добавляет: «Он был крупным мужчиной с короткой шеей, толстой головой и багровыми щеками».
Лагеря BIA, BIB, BIID переполнены: секция BIIC не была завершена, а лагерь BIII все еще находился в стадии строительства. Ожидаются конвои из Венгрии – не говоря уже о других. Чтобы освободить место, Гесс решает уничтожить цыган. Но один из унтер-офицеров предает его. 15 мая 30-летнего хорватского офицера СС Георга Бонигута, который уже месяц как возглавлял цыганский лагерь, проинформировали, что на следующий день цыган отравят газом. Возмущенный Бонигут посоветовал двум цыганским предводителям запереться в своем блоке, когда эсэсовцы окружат лагерь. Поскольку он не был уверен, что его поняли, или с целью иметь неопровержимое свидетельство, он уведомил поляка Тадеуша Иоахимовского (3720): «Георг Бонигут предупредил меня вечером 15 мая, что цыган отравят газом, и поручил проинформировать их предводителей». Эсэсовец Пери Броад, который работал в цыганском лагере следователем и хвастался тем, что музицировал с цыганами, не стал себя этим утруждать. Цыгане же решили бороться за свою жизнь. «У меня был нож. Другие вооружились палками, камнями, топорами, лопатами, железными прутами», – вспоминает узник Вилли Эрнст.
16 мая 1944 года, в 7 часов вечера, гонг возвестил о закрытии лагеря. Перед воротами остановились грузовики. Из каждой машины выскочили по 60 эсэсовцев, вооруженных пулеметами, и стали подниматься по Lagerstrasse с криками: «Raus! Raus!»[454]. Никто не вышел. Никто не заговорил. Стояла оглушительная тишина. Внезапно раздались крики: «Мы не выйдем! Приходите, если вы хотите забрать нас».
Когда эсэсовцы выдвинулись вперед, цыгане забросали их камнями. Застигнутые врасплох этим мятежом, каратели посоветовались с Гессом, который колебался. Озабоченный прибытием венгерских евреев, Гесс решает успокоить ситуацию. Иоахимовский вспоминает: «Через некоторое время я услышал свист. Эсэсовцы, окружившие лагерь, собрались в группу. Они снова забрались на грузовики».
На следующий день эсэсовцы вернулись с предложением: цыганам, воевавшим в войсках вермахта, разрешат покинуть Биркенау с женами и детьми. В течение нескольких дней люди толпились перед воротами, выкрикивая во весь голос свои имена. «Каждое имя эсэсовцы помечали в своих списках; давка была ужасной», – говорит Йоахимовский.
Этих людей размещали в Освенциме до тех пор, пока не находили лагерь, где могли бы их принять.
Гесс приказал перевести цыган в 10-й блок Клауберга, а 400 женщин – «подопытных кроликов» отправить в небольшой лагерь в нескольких сотнях метров к северу от мужского лагеря Освенцима. Musterlager – образцовый лагерь – был окружен электрическим забором, обнесенным колючей проволокой. Рая Каган описывает его так: «Двадцать зданий размером четыре на пять метров расположены буквой “П”. Они построены из оранжевого кирпича и имеют высоту в два этажа. Этот лагерь был создан для того, чтобы ввести в заблуждение Международный Красный Крест, если он пошлет делегацию для проверки условий содержания». И действительно, швейцарский делегат Морис Россель по наводке французских заключенных «посетил» лагерь в октябре-ноябре 1944 года Россель снова позволил себя «обмануть» и написал положительный отчет: совсем как тот, что он составил 27 июня 1944 года об условиях содержания евреев в крепости Терезин[455].
Спешно вызванный, чтобы перевести «своих» женщин в другой лагерь, Клауберг прибыл из собственной клиники в Кёнигсберге. Он приказал провести первичную селекцию. Голландка Корнелия Левендорф-де-Хафф (56009) вспоминает: «Мы должны были пройти перед ним строем. Он оставлял только женщин с хорошим здоровьем. Меня лихорадило, и я едва могла ходить. Было очень страшно. Чтобы не допустить отправки пациентов в Биркенау, врач Алина Бревда торговалась с Клаубергом за каждую женщину и устроила такую неразбериху, что Корнелии удалось проскочить селекцию». Алина смогла спасти лишь горстку больных «подопытных» от отравления газом, которое ожидало их в Биркенау.
Затем Клауберг объявил, что оставит у себя только стерилизованных женщин, будь то медсестры или «подопытные кролики». Ева Гольгевит из MOI отказалась от стерилизации. Ее вместе с подругами отправили в Биркенау, а затем в Райско. Но Фридель де Винд соглашается, несомненно, в надежде, что будет жить в непосредственной близости от мужа.
Цирла Пельтц (42579), 25 лет, уроженка Лодзи, депортированная в составе Мехеленского конвоя и перенесшая три инъекции, рассказывает: «После нашего отъезда 10-й и 8-й блоки были отданы цыганским семьям. “Подопытные кролики” Клауберга[456] были размещены в в блоке № 1 Musterlager».
Женщины с удивлением открывают для себя это новое место. Оно отгорожено от других блоков проволочным забором, но окна не заколочены, есть приличная столовая, душевые и туалеты. Лаборатория располагается в подвале. Эксперименты Клауберга продолжались, и с этого момента их проводил химик Гебель, которого женщины прозвали «Лимонадным королем». Когда приходила пора делать инъекции, Гебель звал врача Алину Бревду, «поскольку не мог найти вход в матку». А сходство между именами Гебеля и Клауберга приведет к путанице со стороны судебных секретарей в работе с показаниями выживших. Бруно Вебер продолжит исследования с кровью «подопытных кроликов», чтобы развить изучение совместимости групп крови и антигенных вариантов.
Через несколько дней настала очередь секретарей и прачек, живших в подвале Stabsgebäude: их также в сопровождении эсэсовцев отправили в Musterlager и разместили во 2-м и 3-м блоках. За ними последовали проститутки, которые теперь ночевали в одном из блоков в Musterlager, но продолжали «работать» в блоке № 24. Опасаясь, что лагеря разбомбят, и пребывая в уверенности, что Сопротивление лагеря предупредило союзников, СС разместили в одном из двадцати блоков несколько сотен военных.
Марго Дрекслер поручает Кате Зингер подготовить список из семи блоковых, владеющих венгерским. Катя выбрала семерых женщин, включая Веру Фишер и Магду Хеллингер, которая с момента своего изгнания из 10-го блока получала назначение лишь на короткие работы[457]. Узницы заметили, что в лагере построили три железные дороги, но никто из них не понимал, для чего они предназначены.
16 мая 1944 г. какой-то поезд, проезжая сквозь ворота Биркенау, замедлил ход и пустил пар, спускаясь к новому пандусу (Neue Rampe) между ограждениями лагерей BI и BII. Грохот колес по рельсам будит людей, и они выбегают из блоков. Ошеломленные, они обнаруживают поезд, состоящий из тридцати вагонов. Сотни эсэсовцев выстроились плечом к плечу вдоль путей. «Эсэсовцы еще больше сократили расстояние до крематориев. Теперь жертв от смерти отделяло менее 500 метров», – говорит Мария Свидерская.
Двери распахиваются, и громкоговорители выплевывают приказы: «Raus, Raus! Frauen und Männer in zwei Spalten [Вон! Вон! Мужчины и женщины в две колонны]». Начинается селекция, которой руководит Менгеле в белом мундире и перчатках. Эта белизна, контрастирующая с униформой других врачей, успокоит прибывших, которые будут думать, что идут к врачу Красного Креста.
Мандель выставила Läuferinnen перед воротами женского лагеря, чтобы перекрыть доступ в него. Ни один пассажир поезда не избежал своей участи, пробравшись внутрь лагеря[458]. Алисия Рот вспоминает: «Перед воротами стояли две Läuferinnen. Венгры прибыли 16 мая. Стоял палящий зной, они умирали от жажды. Мужчины были религиозными, ортодоксами. На них были черные кафтаны и головные уборы, они носили бороды».
Алисию преследует воспоминание о двух вновь прибывших, поспешивших к ним. «Они сказали: “Вы еврейки? Пожалуйста, дайте нам воды. Наши дети хотят пить. Мы в пути уже четыре дня” Я пошла к Aufseherin Ирме Грезе. “Эти люди просят воды”. Она ответила: “Если вы не хотите разделить их судьбу, не беспокойтесь об этом”». <…>. Среди них ходили заключенные в форме. <…> Они сновали вокруг и шептали матерям: «Отдайте детей бабушкам», они шептали мужчинам: «Скажите им, что вы моложе», они шептали подросткам: «Скажите, что вы старше». Они подбегали и шептали пассажирам на идише: «Скажи им, что ты ремесленник. Им нужны ремесленники!» Некоторые женщины отдавали своих детей матерям, другие отказывались.
Алисия Рот заключает: «Они выстроились в ряд, мужчины лицом ко мне, женщины – лицом к другой Läuferin. Пришли врачи с маленькими палочками. Сначала они указывали на больных, потом на остальных. Все произошло так быстро, что люди не успели понять, что с ними происходит».
Сколько пассажиров поезда было принято в лагерь в тот день? И сколько человек отправлено в крематорий? Элла Лингенс заявляет: «Мы никогда не знали, сколько вновь прибывших было в той или иной группе».
Лео Глазер хотел сохранить эти подсчеты. Капо мужской раздевалки, до прибытия в Освенцим в октябре 1942 года он уже провел пять лет в заключении. 16 мая, находясь перед поездом, остановившимся между двумя лагерями, Глазер понял, что это был первый в длинной череде еврейских конвоев, и решил записать дату и количество мужчин, «принятых» в лагерь[459]. Он продолжал вести записи вплоть до 20 сентября, понимая, что рискует в том случае, если его обыщут или застанут врасплох. Из осторожности – или по незнанию – Глазер не указывал, откуда прибывали поезда. Узнав, что Крамера судят в Берген-Бельзене, он прервал молчание и 5 августа 1945 года отправил американским властям письмо, приложив к нему шесть страниц из своего блокнота со словами, что он «готов в любое время сопроводить эти данные[460] объяснениями». Глазер так не получил никакого ответа от американских властей, осудивших Крамера за убийство 27 000 евреев.
Таким образом, истребление за пределами лагеря задокументировано в блокноте Кассы, а внутри лагеря – в записях Глазера, в которых указано количество венгров и поляков.
Кто из венгерок был принят в лагерь, зарегистрирован и получил татуировку? Мне довелось случайно обнаружить несколько карточек с отметками Института гигиены[461]. На двух из них стоит номер A11.
На первой карточке значится: «Шарлотта Саламон, 9 лет, “включена в списки для медицинских экспериментов“»; на второй: «Мальтер, урожденная Шарлотта Саламон, родилась 7 марта 1935 года в Оноке».
Регистрационный номер A11 значится на четырех карточках: первая гласит: «Розалия Шоломон, родилась 7 марта 1935 года в Оноке (Венгрия), Илонокуйфалу, гетто Мункач. На второй стоит печать лаборатории Института гигиены: «Саламон, Рози, “получена 17 июня 1944 г., возвращена 19 июня 1944 г., женский лагерь, блок 12”. Отдел, направивший запрос: главный врач концлагеря Освенцим»; третья гласит: «Шарлотта Саломон (А11), 9 лет, из Илона Уйфалу, Венгрия, внесена в списки Освенцима 21 мая 1944 г.» (вероятно, дата, когда процедура зачисления была полностью завершена). Четвертая, напечатанная после освобождения лагеря, гласит: «Мермельштайн, урожденная Шоломон Розалия, 7 марта 1935 года, родилась в Оноке, гетто Мункач, Илонокуйфалу»[462].
Две девочки были зарегистрированы под именами с тремя разными написаниями: Саламон, Шоломон и Саломон. Но возраст всегда один и тот же: 9 лет. Несмотря на то что их имена всегда писались по-разному, дата рождения указывает на то, что они сестры и близнецы. Первые пятнадцать номеров с буквой «А» были выданы близнецам и тройняшкам; все они под конвоем прибыли из Мункача.
Выжившие члены команды «Канада» единодушны: «Менгеле стоял на пандусе, встречая конвои, и бежал как сумасшедший, чтобы посмотреть на близнецов. Он приказал эсэсовцам указывать ему на всех похожих друг на друга людей, будь то дети или взрослые». Ханка Шиллер вспоминает: «Доктор Менгеле был без ума от близнецов. Мы шли по Lagerstrasse, и вдруг – одно и то же лицо, и там опять – другое такое же лицо». Для чего и когда Менгеле создал блоки для еврейских близнецов?
Наставником Менгеле был Отмар фон Вершуер, генетик. Увлеченный темой многоплодия, Вершуер в 1928 году приступил к изучению близнецов. Он анализировал их поведение, физическое сходство и различия, и пытался понять, какие недуги поражают их одинаково, а к каким один из близнецов оказывается невосприимчив: аутизм, пороки развития, гетерохромия, болезни (туберкулез, рак и т. д.)[463]. В 1942 году Вершуер был назначен директором Института кайзера Вильгельма в Берлине, став главным начальником Менгеле и предоставив ему все полномочия для работы в виварии Биркенау. Учитель ожидает, что ученик составит каталог образцов разнополых и однополых близнецов, чтобы дополнить данные, полученные Карин Магнуссен, одним из ученых его лаборатории. Эта биолог-нацист подвергла цыганскую семью Мехау – семь или восемь человек, у которых один глаз был черным, а другой светло-голубым, – серии жестоких экспериментов в попытке изменить пигментацию их роговицы[464]. После чего Магнуссен отправила их в Освенцим, где на них ставил свои опыты уже Менгеле. Причиной их смерти указан туберкулез. Вот вам и вероятный ответ на вопрос, «для чего».
Остается непонятным – когда. «Ассистентка Менгеле, пани Пузына, была во Львове ассистенткой профессора Чекановского, знаменитого польского антрополога, известного Менгеле», – говорит Ханка.
Мартина Пузына в октябре 1972 года дала показания в посольстве Восточной Германии в Лондоне для последнего Франкфуртского процесса. «Я начала работать весной 1944 года, перед прибытием больших транспортов из Венгрии. Когда они прибыли, я увидела на пандусе в Биркенау Менгеле и услышала, как он кричит: “Близнецы, выходите!”. Казалось, что, поднимаясь по пандусу, он потерял рассудок. Из венгерских конвоев в лагерь было принято около 250 пар близнецов. В те времена для исследований близнецов это было невероятно большое количество».
Антрополог Мартина Пузына (54539), 39 лет, умная и талантливая женщина, вышла замуж за князя Стефана Пузыну, и все для нее складывалось наилучшим образом. Война прервала эту жизнь, обещавшую так много. Муж Мартины бежал, а она присоединилась к Сопротивлению и оказалась в Биркенау. Менгеле зачислил ее в свою команду. Мартина была в ужасе. «Я отвечала за измерение близнецов перед серией экспериментов, а затем должна была заполнять досье».
Зофья Коссак и Галина Чарноцкая, присоединившиеся к сети Тоси Пентковской, призвали ее снять копию с досье Менгеле. В январе 1945 года Менгеле бежал вместе со своими коробками, но благодаря Мартине и Тосе, копии этих документов, зарытых в землю в металлических ящиках, дошли до нас[465]. «Мартина Пузына скопировала антропометрические исследования 295 еврейских заключенных и 117 близнецов обоих полов, над которыми проводил эксперименты врач СС доктор Йозеф Менгеле», – рассказывает писательница Зофья Коссак-Шатковская (644991), заслуживающая, чтобы мы сказали о ней несколько слов. Убежденная в том, что евреи помогали большевикам преследовать поляков, Зофья еще до аннексии Польши опубликовала ряд антисемитских статей. Узнав о преследовании евреев эсэсовцами, 11 августа 1942 года она выступила с активным призывом содействовать евреям и создала комитет по оказанию им помощи. Через год и два месяца Зофья оказалась в Биркенау[466].
После проведения морфологических и антропологических измерений близнецы проходят первоначальную серию экспериментов в Sauna[467], где Менгеле организовал свою лабораторию. Вторая серия экспериментов проводилась в лазарете женского больничного лагеря[468]. Близнецы мужского пола всегда участвуют в экспериментах парами. Заключенные-доктора оценивают их ориентацию во времени и пространстве, восприятие и зрение, кратковременную память, понимание событий, способность к возбуждению, эмоции, инстинкты (жестокость, лживость и т. д.). Такие же эксперименты проводились и на близнецах женского пола. Результаты собирали вместе, и Менгеле ставил свой диагноз: аутизм, дебильность, нормальная психика. Затем близнецов подвергали второй серии экспериментов – на этот раз болезненных: инъекции химических веществ в позвоночник, в яички, облучение рентгеновскими лучами и забор крови. Эти эксперименты часто заканчивались смертью испытуемого. И вскрытием.
Польская участница Сопротивления Мария Зомбирт (7944)[469], 25-летняя уроженка Плоцка, была арестована гестапо в августе 1941 года и работала секретарем в административном отделе лазарета. В апреле-мае 1944 года она была назначена в команду Менгеле. «Я рисовывала акварелью глаза и контуры мужских носов. Близнецы были его альфой и омегой. Я знаю это, потому что мне приходилось вести чрезвычайно точный список. Помню, что самое большое количество пар близнецов достигало приблизительно 350. В январе 1945 года, когда я уже была в колонне эвакуирующихся, их было 72 пары. Я заметила, что в случае естественной смерти одного из близнецов несколько часов спустя до меня доходило известие о смерти второго».
Для составления своих досье Менгеле требовал фотографий, рисунков, а также анализов крови и мокроты из лаборатории Института гигиены в Райско.
Одетта Розеншток (A5598)[470], 30 лет, родилась в Париже, прибыла в Биркенау 23 мая в составе 74-го конвоя, попала в команду Менгеле. После получения юридического образования Одетта решила изучать медицину. В 1938 году она отправилась в Пиренеи, чтобы лечить интернированных сторонников Испанской республики. В 1942-м она присоединилась в Ницце к Муссе Абади и вместе с ним создала сеть «Марсель», спасшую 527 детей. Одетта узнала, что в лагере существует этнологический корпус. «Меня это завораживало. Я не хотела ничего пропустить!» Она поспешила внутрь и поболтала с девушками – по ее словам, двумя французскими специалистами. Одной из них, вероятно, была Луиза Алькан (75125), работающая в сети «Музеев человека». И когда они знакомятся, раздаются крики: только что уволили женщину-врача. «В блоке была Эна [Вайс]. Девочки сказали: мы могли бы задействовать ее, чтобы заменить ту женщину-доктора. Так я попала в блок Zwillinge – блок близнецов. Как только я вошла, я повсюду увидела двойников – старух и детей, одетых в городскую одежду, но одинаковую для близнецов».
Одетта – как и медсестры и женщины-врачи, приписанные к их отделу, – живет в 12-м блоке вместе с близнецами из больничного лагеря госпиталя (BIA). «Каждый врач был выбран за свою специальность и должен был писать отчеты о работе с парами близнецов. Затем Менгеле подводил итоги».
Одетта рассказывает, что, когда приехал Менгеле, близнецам пришлось предстать перед ним обнаженными. «Он приказал записать некоторые номера, и началось ожидание». После двух или трех дней, в течение которых рассматривались и обсуждались все варианты, явились эсэсовцы со списком номеров. «Они ничего не могли поделать, пытались спрятаться, но их уводили».
Медсестра Эльжбета Варшавская (46506), 24 лет, уроженка города Калиш (Польша), рассказывает: «После того как в августе 1944 года я пришла в блок Zwillinge, туда начали поступать близнецы. Всего их было 350 пар, то есть 700 человек. Их возраст колебался между 5 и 17 годами <…>. В группу входили дети, одни из которых в ходе предыдущих экспериментов получали жидкость, капля за каплей, в один глаз, а другие – в оба глаза. После этой процедуры глаза детей гноились и опухали. Мне не разрешили сделать что-либо для них и приказали привести их обратно через два дня на повторный осмотр, после чего детей оставили там, и они не вернулись со мной в блок».
На самом деле некоторые из близнецов были гораздо моложе: из венгерского конвоя, прибывшего 23 мая, Менгеле взял Еву (A5138) и Клару (A5139) Кон, 4 лет, и Хелену (A5141) с Розой (A5142) Ловингер, которым было по 2 года. Если близнецы были разнополыми, как Рене и Рената Гуттман (70917), 7 лет, то Менгеле разлучал их. Депортированная из гетто Терезин в Биркенау в декабре 1943 года, Рената помнит только беспорядки в июле 1944-го[471] и их последствия. «Меня разлучили с мамой и Рене. Рене поместили в блок для близнецов мужского пола, а меня – в блок для близнецов женского пола <…>. У меня взяли кровь из шеи. Меня привязали к столу и резали ножом. Мне делали уколы, от которых тошнило и начиналась диарея <…>. Менгеле был словно Бог»[472].
Численность группы близнецов и медицинской команды Менгеле с прибытием новых конвоев увеличивалась. Менгеле приметил Мари Штоппельман (82325), 30-летнего врача из Голландии, депортированную в Биркенау за участие в Сопротивлении. Она свидетельствует[473]: «С 9 июля 1944 года я работала ассистентом в лаборатории больницы женского лагеря. Моим начальником был доктор Менгеле. Это был человек среднего роста, темноволосый, худой, с правильными чертами лица, старше 30 лет, по крайней мере, я так думаю. Он был женат, но его жена находилась в госпитале СС с дифтерией. Я не знаю, откуда он был родом и как его имя. Я описала этого человека, в частности, его обращение с заключенными и его предполагаемые эксперименты над близнецами, в напечатанном на машинке тексте на пяти страницах, который передаю вам <…>».
Адская организация, возглавляемая Эйхманом, координирует поезда, прибывающие из разных городов и стран. Составы следуют друг за другом с временным интервалом, необходимым эсэсовцам для селекции среди вновь прибывших, выгрузки их багажа и очистки пандуса. В дни, когда должно было прибыть несколько поездов, последний из них приходил с наступлением темноты. Его разгружали под светом прожекторов или оставляли ждать до раннего утра – если эсэсовцы и эсэсовские врачи были измотаны.
Чтобы пропустить конвои, прибывающие из стран, оккупированных Рейхом, венгерские поезда замедляли ход, или их задерживали на определенных станциях. Так, 16, 17 и 19 мая Биркенау был переполнен пассажирами трех составов, прибывших из Терезина; 7500 человек были приняты без селекции и размещены в чешском семейном лагере. Через два месяца их убьют, но их должны были зарегистрировать в Биркенау и нанести на них татуировки. В течение трех дней в Zentralsauna безостановочно шла регистрация. Двадцать секретарей должны были создать досье, присвоить номер, сделать татуировки: 16 мая – 1736 женщинам и детям, 17 мая – 1837, 19 мая – 1437. Когда 7500 человек были обработаны, венгерские поезда вновь стали прибывать – один, два, три, четыре в один и тот же день. Людей быстро сортировали на ходу, оставляя в панике членов разделенных семей, которым ничего не объяснили. Оставшиеся в живых венгры смогут только повторять: «Они внезапно исчезли»; «Я не смог попрощаться».
За ограждением, не прекращая работы, узницы двух женских лагерей наблюдали за толпами людей и врачами СС, смотрели, как люди идут к газовым камерам. Женщины-заключенные из лагеря BIIG пытались предупредить вновь прибывших. Полетт Сарси рассказывает: «Им говорили из-за проволоки[474]: “Вы умрете, восстаньте, и мы поможем вам, если сможем”. Но умирать тяжело… и люди в это не верили».
Ядвига Будзыньская (30661), служащая регистрационной команды, уточняет: «Теперь, когда отравление газом в одной части лагеря происходило ночью, после закрытия, эсэсовцы изменили свой метод. Из-за постоянного потока людей они заставляли их заходить по пять человек в крематорий, расположенный за нашим лагерем. Мы могли это видеть».
Ханка Шиллер говорит: «Венгерские конвои были самой многочисленной серией. Наш лагерь находился рядом с крематорием II. Его трубы дымили беспрерывно, днем и ночью. Вонь в Бжезинке [Биркенау] стояла ужасная, дышать было невозможно… Все происходило так: останавливался поезд… Перед конторой охраны всегда стояли главный врач и несколько важных эсэсовцев: там были Мандель, Дрекслер, Богер и Хустек. Именно доктор показывал: налево – в крематорий, направо – в лагерь. А эти люди ничего не знали».
Мария Свидерская (28019) объясняет: «Когда крематории перестали справляться с сжиганием трупов, лагерное начальство принялось сжигать их в канавах, заполненных известью, деревом, керосином или бензином; трупы отравленных газом бросали в эти, объятые пламенем, канавы.
Единственный признак, по которому карпатские евреи могут датировать первый день своего заключения, – празднование Шавуота[475], который в том году выпал на вечер 27 мая. Это был очень значимый ориентир. Для венгров этот день символизирует последний праздник в кругу семьи или без нее. Среди них есть те, кто праздновал в Биркенау, их сердца скорбели, глядя на дым, поднимающийся из крематориев; и те, кто ехал в поезде со своими родителями, братьями и сестрами, в трудных условиях, но вместе. Третью группу составляли те, кто праздновал Шавуот в гетто и кого не погрузили в поезд до июня.
Иболья Давидович, 20 лет, уроженка Пашто, депортированная из гетто Ньирегихаза, объясняет: «Мы прибыли в Биркенау в канун Шавуота. Двери открылись. В 25 или 30 метрах от нас плечом к плечу стояли эсэсовцы в серой униформе с винтовками в руках <…>. Из громкоговорителей раздавались всевозможные инструкции. Истощенные заключенные шептали советы: “Отдайте своих детей бабушкам”». Ее мать держит на руках двух маленьких детей. Ей самой говорят встать в сторону вместе с десятилетней Юдифью. Иболья стоит с другой стороны с двумя двоюродными сестрами. Юдифь отпускает руку матери. Она присоединяется к Иболе и незаметно для эсэсовцев прижимается к ней.
Женщин ведут в помывочную. «Нас депортировали целым городом, а после селекции остались всего три девушки, которых я знала». Иболья шепчет двум своим двоюродным сестрам и родной сестре: «Не говорите, что вы разговариваете по-немецки!». Узнав, что эсэсовцы не имеют права принуждать евреек к сексу, юная девушка подумала: «Если меня не изнасилуют, я буду работать»[476].
Женщины переходят из комнаты в комнату. «Первая комната – раздевалка. В следующей стояло пять стульев. Напротив каждого из них – женщина с машинкой для бритья головы. И все прошло очень быстро». Иболья и Юдифь отправляются в лагерь BIIE. «Это был цыганский лагерь. Одна из девушек сказала нам: “Меня зовут Алиса. И вы будете делать то, что вам прикажут”. <…> У женщин, которые занимались нами, на руках было по татуировке. Мы спросили, будут ли их набивать и нам. Алиса ответила, что у эсэсовцев не было на это времени».
Ни татуировки, ни записи в реестре, но по две переклички в день. «Во время перекличек мы должны были выстраиваться в алфавитном порядке. Я стояла в ряду D. Так что я была довольно далеко от селекции, проводимой эсэсовцами <…>. Нам не разрешалось подходить к цыганам. Не было никакой возможности с ними подружиться». И добавляет: «На следующее утро дверь открылась, и вошли офицеры СС: “Доброе утро, дамы! Есть ли у вас вопросы?” У всех был только один вопрос: “Когда мы увидим наших родителей? Наших детей?” Эсэсовцы ответили с улыбкой: “Вы увидите их в воскресенье”. Когда они ушли, блоковая Алиса взорвалась: “Ничего не спрашивайте у эсэсовцев. Вы не увидите своих родных. Они сгинули в дыму!”»
Блоковым было приказано в течение дня держать узниц в блоках взаперти. Их выпускали только на две ежедневные переклички. «Алиса попросила 40 девушек принести бочки с едой. Она сказала нам: “Если вы будете работать, вы будете жить!”» Иболья согласилась принести тяжелые бочки, но при условии, что младшая сестра пойдет с ней. «Я понимала, что она может исчезнуть, пока меня не будет. Если моя сестра будет работать, эсэсовцы не смогут забрать ее у меня». Иболья решила, что должна найти способ сделать татуировку. Но Иболье и Юдифи придется ждать несколько недель, прежде чем они получат номер, потому что 24 мая эсэсовцы уже отсортировали 2000 венгерок[477]. Эти 2000 татуированных и зарегистрированных девушек были официально оформлены в лагере. Их отправили работать во внешние команды – посыпать песком дороги и рыть канавы вокруг ограждений лагеря BIII, которые эсэсовцы хотели поскорее завершить.
Только сотня или около того подростков, таких как Ципора Варди, 16 лет (которой сделают две татуировки), или Ева Биренбаум (A5792), из Свалявы, 15 лет, были отобраны в лагерь «Канада II» сортировать одежду.
Эйхман и Гиммлер пытаются представить себе толпы венгров, прибывающие в лагерь. Будут ли они вести себя спокойно или взбунтуются? Будет ли операция успешной? Им тем более не терпелось это узнать, потому что в ночь на 25 мая сотням венгерских мужчин и женщин удалось бежать из одного из крематориев и спрятаться, испуганным и дрожащим, в канавах и рощах, не имея возможности найти выход из огромного комплекса Биркенау. Их всех выслеживали и расстреливали при свете прожекторов. Поэтому 26 мая будет подготовлен фоторепортаж. Эрнста Хофманна и Бернхарда Вальтера[478] – двух начальников службы идентификации СС – направят на пандус, чтобы сфотографировать вновь прибывших.
Их снимки должны запечатлеть основные этапы прибытия: пассажиров, выходящих из поезда; мужчин и женщин, разделенных на две колонны; жертв, шагающих к крематориям, с небольшими свертками, завязанными в сукно. Они также фотографируют лица с типично еврейскими чертами (крючковатые носы, пухлые рты), калек, бородатых раввинов с пейсами и в тяжелых шляпах, небритых изможденных стариков, привалившихся к вагонам. И детей, измученных жаждой, с головокружением от жары, напуганных толпой и эсэсовцами.
Из записной книжки Кассы мы знаем, что конвои были отправлены из четырех гетто (Берегшаш, Кошице, Хуст и Мункач), они прибыли в Биркенау 26 мая один за другим в течение нескольких часов. Вероятно, первым прибыл конвой из Берегшаша. Два эсэсовских фотографа разделились: один ходил по пандусу и снимал групповые портреты, а другой сидел на крыше вагона, чтобы снимать с высоты толпы, усеявшие пандус, насколько хватало глаз.
Среди пассажиров, высадившихся в тот день между двумя лагерями, находидись восемь членов семьи Лили Якоб (A10862)[479], 18-летней уроженки Билки. Лили еще не знала, что в 1945 году в лагере Дора-Миттельбау, освобожденном американцами, она обнаружит неопровержимое доказательство пребывания своей семьи в Биркенау. В Дора-Миттельбау, когда Лили заболела тифом, подруга отвела ее в барак, где жил один из офицеров СС. Открыв дверцу платяного шкафа в поисках теплой одежды, Лили обнаружила альбом из 56 страниц и 197 фотографий, которые она начала перелистывать, сначала механически, а потом задыхаясь от слез. Все люди, которых она потеряла и которые никогда не вернутся, – все они были здесь. На Франкфуртском процессе Лили заявила: «На тех фотографиях я узнала раввина, который освящал брак моих родителей, моей тети, моей двоюродной сестры и мой собственный»[480].
После того как поезд Лили выгружают и вычищают, он покидает пандус. На его место заезжает конвой из гетто Мункач. Двери раздвигаются. Селекцию приходится проводить второпях, чтобы успеть запустить третий поезд. Вальтер и Хофманн все еще стоят на пандусе. Ирен Фогель, 13 лет, родившаяся в семье с шестью детьми, отмечает: «В гетто Мункач, находившемся в бывшем кирпичном заводе, евреям говорили, что девочки до 16 лет должны были обрить головы! Мама дала мне платок. Во время сортировки охранник колебался. Но с шарфом на голове, облаченная в тяжелое пальто, я выглядела старше своих лет». Именно в музее «Яд Вашем», которому Лили Якоб передала в дар альбом, Ирен узнает себя на фотографии № 27, на левом переднем плане, с платком на голове и в нескольких слоях одежды, в то время как позади нее виднеется вереница людей, пешком следующая в крематории.
Ирен Фогель вместе со своей сестрой Сереной была принята в лагерь. Но ее беременную мать, ее сестру Эдит, перебежавшую к матери, и двух ее младших братьев, Реувена и Гершона, отправили в березовую рощу перед крематорием IV. Представители РСХА хотели иметь возможность «изучить» поведение семей, поселенных в маленькой березовой роще рядом с крематорием, которых эсэсовцы заставляли ждать, обещая душ и горячее питье. Вальтер и Хофманн направились в рощу, чтобы сфотографировать их.
Секретарь Мария Свидерская вспоминает: «Когда привозили польских евреев, эсэсовцы возвращались с исцарапанными руками и лицами, потому что евреи бросались на них, чтобы не попасть на грузовики и не оказаться в газовых камерах[481]. Но венгры спокойно шли в газовую камеру, думая, что их ведут мыться».
Китти Феликс объясняет, почему венгры поверили в блеф эсэсовцев. «Те люди в березовой роще не знали, что идут на смерть. Они даже не могли этого подозревать, потому что видели, как мы работаем за заборами, они видели, как люди из их конвоя выходили из сауны в лагерной одежде».
Вальтер и Хофманн делают несколько снимков. На одном из них изображены младшие братья Ирен, Реувен и Гершон, идущие навстречу фотографам. Мать Ирен сидит у подножия дерева с ребенком на коленях (фото 138). Историков преследует вопрос: были ли фотографии в альбоме, найденном Лили Якоб, сделаны в один и тот же день? Или на них изображены конвои, прибывшие в разное время?
Поезд из гетто города Тячева прошел через станцию Касса 28 мая и прибыл в Биркенау 30 мая. В нем находилась Эстер Гольдштейн[482], которая позднее будет вызвана в качестве свидетеля суда над Эйхманом. Вызванную для дачи показаний Эстер попросят взглянуть на фотографии, найденные Лили Якоб. Эстер узнает себя. Высокая, худая, в белом шарфе, повязанном под подбородком, она на голову возвышается над остальными (фото 90). На трех снимках она опознает своего отца и людей из своего города.
Элли Берковиц (A3725), 15-летняя уроженка города Шимлеу-Силванией[483], вместе с матерью Ириной и 5-летним братом Адальбертом оказалась заперта в местном гетто. Отец с 1943 года находился в лагере для принудительных работ, откуда не вернулся. Первый поезд из гетто Шимлеу-Силванией отправился в Биркенау 31 мая. «Мне велели сказать, что мне 18 лет. Все произошло очень быстро. Один человек направлял людей направо или налево». Плача, она добавляет: «В ту секунду я убила свою мать! Если бы я не попросила ее присмотреть за моим младшим братом, она бы выжила, она бы осталась в живых вместе со мной». В группе женщин Элли Берковиц узнает лицо своей матери, несущей на руках Адальберта (фото 145).
Свидетельства Эстер Гольдштейн и Элли Берковиц подтверждают, что несколько конвоев из Закарпатья и Трансильвании были сфотографированы в течение двух последних недель мая.
Поезда продолжают тонуть в едком дыму, поднимающемся от костров, где тела сжигают дотла[484]. Темпы истребления увеличились, но лагерь по-прежнему переполнен. Разрывающиеся эсэсовцы постановили открыть для размещения вновь прибывших секцию C лагеря BII. Первым их решением было назначить команду эсэсовцев для поддержания дисциплины.
Aufseherin Ирма Грезе, 21 год, назначенная Oberaufseherin, командует семью женщинами. Стремительный взлет Ирмы Грезе, красивой, но несколько глуповатой женщины, объясняется жестокостью, которую она проявила за время службы в Биркенау, с помощью своей собаки, пистолета и плетеного хлыста. Грезе родилась на ферме в районе Врехен, Мекленбург. На суде в Берген-Бельзене[485] она рассказала несколько версий своего прошлого. Детали могут меняться, но костяк истории остается одним и тем же. Семья Грезе жила в деревне с населением в 175 жителей. Отец, Альфред, вступивший в НСДАП в 1937 году, был рабочим на ферме. Мать Ирмы, Берта, покончила жизнь самоубийством. Семья с четырьмя детьми боролась за выживание.
Ирма Грезе бросила школу в 14 лет и полгода работала на ферме. Следующие 6 месяцев она трудилась в молочной лавке в Хоэнлихене, городе, который быстро рос благодаря врачу СС Карлу Гебхардту[486], превратившему бывший санаторий в клинику для лучших спортсменов и нацистских чиновников. «Меня взяли в эту клинику медсестрой», – рассказывает Ирма Грезе, которой в 1938 году было всего 15 лет. Грезе не была медсестрой, она просто устроилась уборщицей – работа, которая тем не менее позволила ей открыть для себя мир богатых и знаменитых. С началом войны клиника превратилась в военный госпиталь. Ирма Грезе пыталась выучиться на медсестру. «Бюро труда не разрешило и отправило меня работать на молокозавод в Фюрстенберге за 40 марок в месяц». Грезе работала на заводе до 18 лет – возраста, достигнув которого, можно поступить в Равенсбрюк, ставший центром подготовки Aufseherinnen[487], направляемых СС в лагеря уничтожения Биркенау, Майданек и Берген-Бельзен. В июле 1942-го, когда Грезе приступила к обучению, доктор Гебхардт начал в Равенсбрюке свои эксперименты над 36 польскими заключенными, ломая им ноги, вводя в их раны бактерии или осколки дерева и стекла. Затем их лечили сульфаниламидами – антибиотиками, который нацисты хотели испытать на «подопытных кроликах», прежде чем назначать своим раненым солдатам.
В Равенсбрюке месячная зарплата Ирмы Грезе составляла 54 рейхсмарки, но она знала, что будет зарабатывать втрое больше, когда займет должность. Каждый отпуск Грезе возвращалась на ферму своих родителей, пока ее отец – якобы взбесившись из-за того, что она стала Aufseherin, хотя у него была своя карточка члена нацистской партии, – не запретил ей появляться на пороге.
В марте 1943 года 20-летнюю Ирму Грезе перевели в женский лагерь Биркенау. Магда Хеллингер вспоминает: «Когда она приехала, у нее были две косички и тяжелая деревенская поступь».
Грезе рассказывает, что вначале она отвечала за доставку посылок, а затем ее поставили во главе штрафной команды. На суде в Берген-Бельзене польская капо Елена Копер (18566), судимая за жестокое обращение с заключенными, во всем обвиняла Грезе: «Грезе руководила штрафной командой, в которой я работала на протяжении 6 месяцев в 1943 году. Мы стояли возле песчаного карьера и следили за 700–800 узницами. Часть из них должна была копать песок и наполнять им железные вагонетки, другим приходилось толкать их по узким рельсам. Место было окружено забором высотой три или четыре фута, и узницам не разрешалось покидать этот периметр, охраняемый 12 часовыми, расставленными через равные промежутки вдоль забора. У Грезе вошло в привычку приказывать еврейкам принести ей что-нибудь с другой стороны забора. Она всегда работала с переводчиками. Когда заключенные подходили к забору, их окликали часовые, но поскольку Грезе выбирала тех, кто не говорил по-немецки, они не понимали приказа и продолжали идти. И погибали под пулями часовых.
Венгерские евреи, жившие в цыганском лагере, были переведены в лагерь С. Иболья Давидович рассказывает: «Мы пробыли в лагере BIIE две-три недели. Затем эсэсовцы перевели нас в лагерь BIIC». Лагерь состоял из тридцати жилых блоков и двух блоков, используемых в качестве контор и складов. Можно предположить, что для него понадобятся тридцать блоковых, но пока СС попросила только пятнадцать – и одну Lagerälteste. Вера Фишер говорит, что Катя Зингер предлагала ей должность главной, но она отказалась. Дрекслер вызвала Магду Хеллингер и сообщила ей о ее назначении Lagerälteste. «Я сказала: “Я никогда не была Lagerälteste, я не смогу”. Дрекслер усмехнулась своим перекошенным ртом и ответила: “А когда бы ты могла ей стать? Выбирай блоковых!”».
Вновь встретившись с Катей Зингер, Магда упрекнула ее за это назначение. «Катя сказала мне: “Ты бы предпочла, чтобы назначили Стению Старостку? Ты же знаешь, что она сделает с еврейками!”».
Почему только пятнадцать блоков? Вера Фишер объясняет это тем, что эсэсовцы собирались отступить от своей обычной практики и поместить в лагерь С мужчин и женщин. «Там был ряд блоков для мужчин и еще один – для женщин. Я была ответственной за блок № 17. Там творился совершенный хаос. Мы сказали женщинам, что они должны сделать все возможное, чтобы получить номера. Номер означает жизнь», – говорит Вера.
Во время процесса над Эйхманом Вера Фишер упомянула о спорах между словачками. «Нас вызвала Lagerälteste [Магда Хеллингер] (она была еврейкой) и сказала, что эти женщины должны оставаться в неведении относительно ситуации. Что мы должны скрывать от них истребление их общины. Я отказалась молчать. Я сказала им: “Придет офицер, высокого звания. Он предложит отправить вас в хороший лагерь, где вы сможете присоединиться к своим детям. Отказывайтесь присоединяться к своим детям и родителям! Если вы согласитесь последовать за ним, знайте, что возврата не будет”».
Доктор СС Кляйн прибывает в лагерь и обращается к женщинам, обещая им лучший лагерь и воссоединение со своими семьями. Одна женщина вскакивает с койки и кричит, указывая пальцем на Веру Фишер: «“Она сказала нам, что мы отправимся туда, откуда нет возврата”. Кляйн заставил меня выйти, его глаза пылали, он произнес. “Я могу уничтожить тебя”. Я до сих пор не знаю, почему он не убил меня в тот день». Вера стоит перед блоком, пытаясь успокоиться. «Я не била эту женщину. Но я сказала Магде: “Возьми ее к себе, я не хочу, чтобы она была у меня”».
В своих показаниях фонду Спилберга Вера добавляет, глядя в камеру: «Я не знаю, сколько женщин согласились в тот день воссоединиться со своими родителями и детьми».
Магда Хеллингер вспоминает, какую сложную должность ей пришлось занять. «Меня назначили, не спросив моего мнения, руководить 30 000 заключенных. В мои обязанности входило координировать распределение пищи и следить за гигиеной. В любом инциденте, малейшей провинности, отсутствии заключенной на перекличке – в этом обвинили бы меня. По своей прихоти пьяный или недовольный офицер СС мог отправить меня в газовую камеру. А если бы разразилась эпидемия, я и остальные 30 000 заключенных лагеря С могли быть отправлены “в дымоход”».
Многие женщины рассказывают, что один или два раза сталкивались в лагере с отцом или братом, прежде чем они исчезли в крематории или в другом подлагере Биркенау. Никто не может объяснить, как долго мужчины оставались в лагере С: одну неделю, две? Очень быстро в лагере С остались только женщины в лохмотьях, которым не выдали ни одного одеяла. У них была одна миска на пятерых. В некоторых блоках не имелось кроватей, и узницам приходилось спать валетом на полу. Из-за голода, жажды и перекличек, которые длились часами, резко выросла смертность. Магда Хеллингер упорно добивалась от Крамера предоставления необходимой медицинской помощи. Менгеле ежедневно приходил и устраивал селекции. За ним ехали грузовики, увозившие мертвых и больных.
Люди из ремонтных команд, которых направляли в лагерь для выполнения некоторых работ, воспользовались ситуацией. Они обещали женщинам хлеб в обмен на тело. Эсэсовцы не вмешивались. Эти гнусные сделки, которые они никогда бы не потерпели месяцем раньше, больше их не интересовали. Дисциплина была нарушена. Вызываемые по нескольку раз на дню на пандус, эсэсовцы хорошо справляются с дополнительной выпивкой, предоставляемой лагерем. Они мертвецки пьяны, их переполняет ужас.
Ольга Ленгиел (A25403), 36 лет, уроженка города Коложсвар (Трансильвания) прибыла в Биркенау с двумя сыновьями – усыновленным старшим, Давидом, и родным – Томасом, а также с мужем и своими родителями. Ольга Ленгиел совершает роковую ошибку, которую никогда себе не простит. Убежденная в том, что пожилые люди предназначены для более легкой работы, она попросила свою мать и сына Давида присоединиться к Томасу, стоящему в группе напротив. Войдя в Zentralsauna, она узнала страшную правду. В разгар своего горя, нуждаясь в дружеской поддержке, Ольга позволяет подойти к себе капо, который обещает ей одежду и еду. Когда мужчина приносит ей шаль, он пользуется случаем, чтобы поласкать ее грудь. Ольга кричит ему: «Я потеряла всю свою семью, мне нужен друг, а не секс!». Капо уступает: «Женщины – дешевка, а нам, мужчинам, в нашем несчастье, нужно кончить». Ольга подводит итог: «В Освенциме оргазм был единственной возможной любовью, приобретаемой либо силой, либо за предмет». Мужчина больше не настаивает, при этом отводит в сторону других женщин. Быстрые объятия происходят в уборных. Голодные женщины приходят туда во время обеденного перерыва. Умирающая от голода Ольга Ленгиел оказалась среди них: «Они собирались вокруг нескольких мужчин, с протянутыми руками, как нищенки. Красивые девушки пели песни, чтобы привлечь внимание мужчин. Запах грязных тел смешивался с запахом заплесневелой еды».
Чтобы снабжать продовольствием тысячи заключенных, эсэсовцы должны были разработать систему логистики. Еда извлекались из багажа вновь прибывших. Лучшие продукты попадали на склады СС, а остальное привозили на кухни для заключенных и бросали в котелки с супом без какого-либо отбора. Ольга Ленгиел рассказывает, что находила в супе пуговицы, ножницы и пилочку для ногтей.
Эсэсовцы также организовали кухонные команды. Рассказ Пессель Кляйн (A11728), 20-летней уроженки Мункача, кипучей и решительной миниатюрной брюнетки, прибывшей в лагерь во второй половине мая, имеет большое значение, поскольку показывает, как некоторые женщины осознают, что они могут сделать для помощи другим. Пессель удалось дожить до 25 июля, после чего СС выбрало ее из группы, состоящей из 2000 венгерских женщин. Ее отправили обратно в сауну и приписали к кухонной команде. «Существовало два пищевых блока, один напротив другого. Две команды, которые там работали, делились на три группы: одна чистила картошку, другая ее мыла и убирала очистки, третья – варила суп». Пессель назначили варить суп.
«В кухонном блоке громоздились двадцать четыре огромные кастрюли. Женщины начинали с того, что наполняли их водой». Затем две девушки высыпали в воду картофель и муку. Aufseherin Франц и капо заходят на кухню. Заключенные должны прижаться лицом к стене, пока капо собирают квадратики маргарина, добавляемые в котелки, до того, как они расплавятся, а затем бросают их в холодную воду, чтобы заморозить. Капо покидают кухню, и девушки возвращаются к работе – мешают бульон. «Это была очень тяжелая работа. Нужно было мешать и мешать жидкость, чтобы она загустела». Когда кухонная капо командует, что суп готов, девушки половник за половником переливают содержимое этих двадцати четырех котлов в шесть бочек, которые носильщицы отнесут в свои блоки. «Нам приходилось готовить по четыре супа в день. Это занимало много времени. Огонь горел без перерыва».
Преследуемая мыслью о судьбе своих подруг, превратившихся в скелеты, Пессель думает только об одном – как им помочь. «Когда я начала складывать картофельные очистки в мешки, девочки, занимающиеся очисткой картофеля от кожуры, стали жаловаться: “Ты пришла, чтобы “насолить” нам и украсть, чтобы “организовать”. Я ответила: “Какое вам дело? Я просто собираю очистки!”». Пессель быстро поняла, что в ее интересах работать в ночную смену, где легче «организовать» питание для девушек из своего конвоя.
Если работающие на кухне девушки выбывают из строя, их безжалостно заменяют. Именно так поступили с Хелен Гольдман (A12010), родившейся в Домбуваре и переведенной в гетто Тячева, а затем переправленной в Биркенау. «Я работала перед одним из тех больших котлов на кухне. Женщины, работавшие на кухне лагеря С, были изолированы от остальных», – рассказывала она на Франкфуртском процессе, куда явилась, чтобы дать показания против доктора Лукаса, который вырвал у нее двухлетнюю сестру и бросил, словно мяч, в сторону матери Хелены, чьи руки уже были заняты трехлетней дочерью. Девочка упала на цемент. Хелен хотела вернуться и помочь сестренке, но эсэсовцы потащили ее вперед, к Zentralsauna. Она не забыла имя врача, которое слышала в лагере, имя, которое постоянно будет крутиться у нее в голове.
Багаж вновь прибывших был настолько многочисленным, что команда «Канада II», обосновавшаяся в лагере BIIG, уже не справлялась с сортировкой. Поэтому эсэсовцы сформировали новые «летучие» команды. Девушки приходили на работу утром и возвращались в свой лагерь вечером. Некоторые, стремясь спасти своих родственников, были готовы на все. Барбара Фишман (A7665), 19 лет, уроженка Сигета, работает в ночной смене, проносит еду или намазывает рукава зубной пастой, которую отдает своим подругам. Ей даже удалось обменять бриллиант на хлеб.
Ева Тауб (A8198) была отобрана через три недели, 18 июня, из группы, состоящей из тысячи женщин. «Они заставили нас часами сидеть голыми на цементе Zentralsauna. Потом подруга сказала мне: пой, пой». Ева Тауб поет венгерские мелодии во весь голос, чтобы отвлечь своих измученных спутниц. Врывается Aufseherin и кричит: «Кто это поет?» Ева вынуждена признаться. Aufseherin просит ее спеть по-немецки. Обнаженная Ева стоит и поет песню Йозефа Шмидта «Ein Lied geht um die Welt» («Песня обходит весь мир»). Эсэсовка дает ей рубашку и обещает отправить в хорошую команду. Ева Тауб падает на колени, умоляя ее сделать то же самое для своих подруг. Четверо девушек отправляются с ней в «Канаду II». Они приносят лекарства для своих подруг, зубную щетку, кусок мыла.
В венгерском женском лагере не было ни лазарета, ни врачей. Врачи прибыли с майскими конвоями из Закарпатья и Трансильвании, но до конца августа не получили личных номеров.
Педиатр Гизела Бём (A25382), 43-летняя уроженка Ордехея, объясняла на Франкфуртском процессе: «В июле эсэсовцы кричали: “Врачи, отзовитесь!”. Менгеле дал нам строгие указания относительно наших обязанностей. Каждое утро перед перекличкой мы должны были осматривать всех заключенных, обнаженными, по тысяче на блок. Болезни глаз, сыпь, лихорадка – обо всем нужно было докладывать блоковой. Вы понимаете, что это значило?».
Второй женщиной была Ольга Ленгиел (A25404), вступившая в Сопротивление благодаря французскому коммунисту, который, увидев, как она бежит к электрическому забору, чтобы совершить самоубийство, крикнул: «Умри за что-то! Борись с врагом!»[488]
Третья, Гизелла Перл (25404), родившаяся в Сигете и видевшая, как увозят ее мужа и сына, цеплялась за надежду, что они все еще живы. «В лагере С нас было пять докторов и четыре медсестры[489]. Только врачи имели образование, и в этом заключалась ужасная насмешка нацистов. Клетки вдоль стен вскоре заполнились больными брюшным тифом, малярией, скарлатиной, пневмонией, заразными кожными заболеваниями и сумасшедшими». Выполняя приказ Менгеле, Гизелла оказалась перед крематорием (вероятно, IV или V, или перед кострами). Она стала свидетелем сцены, повергшей ее в ужас: «Мужчины и женщины из СС окружили беременных и развлекались тем, что устраивали им полнейший ад. Их избивали дубинками и плетьми, разрывали на части собаками, таскали за волосы, били ногами в живот».
Гизелла решает действовать. В лагерь приняли сотни беременных женщин, о состоянии которых эсэсовцы не знали. Чтобы спасти узниц, им нужно было сделать аборт. На фоне молчания Эны Вайс и безэмоциональных свидетельств Маргиты Швальбовой об абортах, которые они делали в женском лагере, Гизелла Перл после Освобождения буквально кричала об этом на весь мир[490].
Гизелла Перл перебегает от блока к блоку. «Я попросила женщин не выдавать свое состояние». Их беременность нужно было отрицать, скрывать от эсэсовцев, охранников и даже от блоковой. Она столкнулась с кошмаром. «Темными ночами, в уборных, без капли воды, я принимала роды. Я ускоряла роды женщин, находившихся на девятом месяце беременности, заставляя воды отойти. Через один-два дня роды начинались спонтанно. Или пальцами расширяла шейку матки, переворачивала эмбрион и провоцировала роды. В темноте, среди грязи и нечистот. Как только ребенок появлялся на свет, я перевязывала живот матери, чтобы отправить ее обратно на работу. Когда это было возможно, я принимала женщину в своем блоке и “диагностировала” пневмонию, единственную болезнь, за которую врачи СС не отправляли в крематорий».
Потрясенная происходящим до глубины души Гизелла Перл пишет: «Никто никогда не узнает, что значило для меня убийство этих детей. После многих лет медицинской практики роды остались для меня самым прекрасным, величайшим чудом природы. Я любила этих детей не как врач, а как мать: снова и снова это был мой собственный ребенок, которого я убивала, чтобы спасти жизнь женщины <…>, и я молила Бога помочь мне спасти мать, потому что поклялась себе, что в противном случае никогда больше не прикоснусь к беременной».
Но у Менгеле были в запасе разные трюки. Он уверял узниц, что им разрешат рожать, что с ними ничего не случится. Менгеле был настолько глубоко извращенным человеком, что снабдил медицинскую команду гинекологическими инструментами. Врачи, успокоившись, приняли в отделение 292 беременные женщины. Гизелла Перл с горечью добавляет: «Доктор Менгеле передумал. Он ворвался в больницу с кнутом и револьвером в руках, приказал погрузить женщин в грузовик и бросил их в газовую камеру».
Перл также зашивает грудь женщины, порванную плетью Ирмы Грезе. «Однажды Грезе вошла, когда я лечила узницу. Когда я подняла глаза, увидела выражение ее лица <…>. Оргазмические спазмы сотрясали ее тело, а из уголка рта капала слюна».
Однажды ночью Гизеллу вызывают к постели Ирмы Грезе. Ее нашли на кухне. Грезе сообщает, что она беременна, и просит врача прервать беременность. Отказаться – значит рисковать быть убитой. Oberaufseherin, открывшая ей эту тайну, готова пойти на риск умереть, потому что евреям запрещено лечить эсэсовцев, а тем более прерывать им беременность. Врач осматривает Грезе, несмотря на опасность, и уверяет ее, что она не беременна, демонстрируя кровь на пальцах. Хитрость или правда?
Когда 2 июня 1944 года конвой № 75 из Дранси, в котором находились франко-румынский философ Бенджамин Фондане и 16-летняя Надин Хефтлер (A7128), прибыл в Биркенау, очень немногие венгерки получили личный номер. За две недели из зон I и II уже прибыл 61 поезд. 13 июня Эдмунд Веезенмайер, полномочный министр Германии в Венгрии, сообщил Риббентропу, что депортация из I и II зон была завершена 7 июня: 289 357 евреев были перевезены к месту назначения на 80 поездах. 10 июня приказ вывозить евреев получила зона III.
Лагерь С был переполнен, несмотря на селекции, проводимые Менгеле, в качестве критериев для которых выступали возраст и внешний вид. Эсэсовцы решили разместить вновь прибывших в лагере BIII, который по приказу Bauleitung должны были построить к июлю 1943 года. Планами предусматривалось размещение в 180 блоках 60 000 человек, однако в апреле 1944-го только 31 блок был более или менее закончен, а в 35 других имелись лишь стены, крыши и полы. В этом лагере не было ни кухни, ни уборных. Воду привозили на грузовиках, а бочки с едой приходилось доставлять из чешского семейного лагеря (BIIB).
Когда начал работать лагерь BIII? Несколько свидетельств помогут пролить свет на этот вопрос. Лидия Розенфельд (A9618), 20 лет, и ее сестра Анико (A9617) прибыли в Биркенау 9 июня в составе последнего конвоя из Карпат. После душа и бритья обе сестры вместе в другими девушками из этого конвоя были направлены в лагерь BIII. «Это был огромный пустой лагерь, огороженный электрическим забором, с рядами примитивных деревянных бараков, большинство из которых стояли недостроенными. <…> Мы спали на полу, голова одного человека на ногах другого». Лидия и Анико были отобраны из группы, состоящей из 999 евреев. Их зарегистрировали, нанесли татуировки и поместили в лагерь BIB. После нескольких дней карантина их отправили на работу в l’Union.
Элона Бройер из Бекешабы, 21 года, 28 июня принятая в лагерь вместе с двумя своими сестрами, 19 и 17 лет, описывает ту же ситуацию: «Мы спали друг на друге. Еды было мало, воды в лагере не было вовсе. Мы ходили в лохмотьях». Элоне Бройер и ее сестрам посчастливилось быть отобранными для работы на Рейх.
Положение женщин в лагере BIII стремительно ухудшалось. И теперь, когда склады «Канады II» были переполнены вещами, нацисты решили прекратить выдавать им одежду. Из сострадания к наготе женщин заключенные перебрасывали несчастным через высокие решетки одеяла; узницы спешили проделать в них дыру, чтобы носить как пончо. Впоследствии этот лагерь станет известен под названием «Мексика».
На Франкфуртском процессе Мария Свидерская пояснила: «Те, кого отправляли в новое отделение лагеря, на лагерном жаргоне прозванное “Мексикой”, оставались почти без одежды. Они получали меньше еды, чем остальной лагерь. Многие из них там и умерли». Станислава Рахвалова отмечает: «В июне и июле 1944 года, во время массовых депортаций венгерских евреев, около 70 000 женщин были помещены в отделение под названием “Мексика”. Эти еврейские женщины не были зарегистрированы, не имели татуировок и не были занесены в книги».
Венгерских евреев в рекордные сроки уничтожили болезни, голод и жажда[491], за исключением тех, кого отобрали для работы на немецких заводах, где требовался персонал. Однажды в «Мексике» появляется Менгеле, чтобы забрать оттуда нужное ему количество узниц. Он пользовался ситуацией, чтобы навести порядок, пригнав грузовики, чтобы вывезти мертвых и больных. Иногда, едва группы «свежих» узниц прибывают, их отправляют в лагерь Плашув, недалеко от Кракова, как это случилось с Ливией Фридман (A17362), 13 лет, из Шоморина, ее матерью (A17361) и девушками, прибывшими из зоны III[492]. Этим женщинам предстояло пройти в Плашуве через ад. Тем, кто выжил, по возвращении в Освенцим 8 августа нанесли татуировки.
6 июля 145 венгерских поездов въехали в Биркенау. Пять венгерских зон были опустошены. Очень немногим евреям удалось вырваться из сетей, расставленных Эйхманом. Элла Лингенс заключает: «Если бы в этом мире существовало воплощение зла, оно должно было выглядеть как Крамер. И именно он отвечал за отправку сотен тысяч венгерских евреев в Освенцим. Он выполнил эту работу».
Крамеру, Менгеле и Мандель после селекций нужно сбрасывать напряжение. Чтобы отвлечься перед селекцией жертв нового поезда, они приходят в музыкальный блок. Они сообщают Соне Виноградовой, какую композицию хотели бы послушать, кладут фуражки на стул, закрывают глаза, после чего снова возвращаются к работе. А если они уезжают из лагеря, сообщают об этом музыкантам. Бонита Ассаэль вспоминает: «Крамер спросил нас: “Кому нужен реквизит? Я собираюсь в Берлин”, и я подняла руку, потому что мне нужна была канифоль для моего баса. Вы можете себе представить, чтобы главнокомандующий покупал что-то для нас, была ли в этом логика?».
Женский оркестр не играл на пандусе, чтобы поприветствовать вновь прибывших. У руководства лагеря был принцип, от которого они редко отступали: если в одном из блоков проходила селекция, другие заключенные должны были быть заперты в своих блоках[493]. Узницам не разрешалось присутствовать при селекции своих товарищей. Когда часть лагеря ликвидировалась – в чешском или цыганском отделениях – все остальные должны были сидеть в своих блоках. Выжившие из лагеря BIIG рассказывают, что их окна во время применения казней газом были завешены одеялами.
Виолетт Зильберштейн утверждает: «Мы никогда не играли на пандусе! Но если бы нам приказали, сыграли бы. Потому что у нас не было выбора». Анита Ласкер объясняет: «Мы играли утром перед воротами, когда колонны уходили на работу. Вход находился прямо напротив вокзала. Когда конвои прибывали, нам все было видно. Эсэсовцы сортировали людей в пятидесяти метрах от нас».
Музыка приобрела такую важность, что Менгеле нанял двух новых оркестранток. Первой была Лилла Маркштейн (A17137), 34 лет, уроженка Эгера. Она попала в лагерь в июле и была направлена в «Мексику»; услышав музыку, она подошла к забору и крикнула, что она скрипачка. Менгеле приказал вывести ее. Лилла не забыла о своей невестке, Оре Маркштейн, на 15 лет ее моложе, которую она представила Менгеле как свою сестру. Эсэсовец смотрит на них и смеется. Лилла смуглая, как цыганка, Ора – блондинка с голубыми глазами. Менгеле комментирует: «Я съем свою шляпу, если вы сестры». Лилла находчива: «У нас разные отцы, но одна мать». Менгеле корчит гримасу и спрашивает Ору, что она умеет делать. «Я чертежница», – отвечает та. Впоследствии она будет работать с Ципи.
Вторая, Ева Штайнер (A17139), 23 лет, из Орадеи, прибывшая в конце мая, певица и пианистка. «Я была так голодна, что сказала блоковой: “Я согласна петь за кусок хлеба”». Услышав ее пение, одна из Aufseherin решила перевести ее в музыкальный блок. Но Ева настаивает: “Без мамы – ни за что”». На следующий день обе женщины покинули лагерь С: Ева – в качестве певицы, а ее мать – в качестве скрипачки и переписчицы нот. «У Евы было потрясающее колоратурное сопрано», – говорит Виолетт Зильберштейн.