Январь – май 1944 года
В январе 1944 года в женских лагерях BIA и BIB проживали 27053 узницы[407]. Маша Равин работала медсестрой в блоке № 18 больничного лагеря (BIA).
Она рассказывает: «Лагерь находился в ужасном состоянии: в нем не было ни проточной воды, ни канализации, он был переполнен трупами и вшами. Повсюду правили тиф, чесотка и дизентерия <…>. В начале января разнеслась весть. Готовилась чудовищная селекция. Всех еврейских пациенток в корпусах 5, 11, 12 и 18 должны были отравить газом». Поскольку пациентки нееврейского происхождения считались неприкасаемыми, эсэсовцы вычищали евреек.
Маша Равин описывает эту селекцию. Блоковые должны были забаррикадировать заднюю дверь и выпускать девушек через переднюю. «Процессия ужасала: грязные, пошатывающиеся, похожие на скелеты тела, цепляющиеся за стены, кровати или печи <…>. Эсэсовцы отобрали 4750 женщин. Эне и Орли после бесчисленных аргументов и невероятных уговоров удалось спасти 140 из них.
Среди медсестер стали распространяться призывы к порядку. Еврейские женщины «организовались», закопав вокруг своих блоков ножницы, щипцы, молотки, чтобы подготовиться к восстанию против своих палачей.
Маша Равин рассказывает: «Revier стал излюбленным местом для наших подпольных действий. Атмосфера там была не такой гнилой, как в лагерных командах. Возможно, потому что там не было капо, этого отравленного продукта системы концлагерей, которым нацисты поручили пробудить в заключенных самые низменные инстинкты, чтобы они поедали друг друга, как свирепые звери, и заставить их деградировать до необратимого состояния. Сами эсэсовцы не появлялись на территории Revier ежедневно, только по случаю рейдов медицинской комиссии или “высокой комиссии по селекции”».
Как и все врачи СС, Фриц Кляйн должен был на пандусе отбирать «непригодных» и дважды в неделю осматривать на предмет здоровья женщин из борделя. На процессе в Берген-Бельзене он оправдывался как мог: «Работавшие в борделях делали это добровольно. В мои обязанности входило отбирать девушек для этой работы, и ко мне привели около пятнадцати узниц. Я выбрал десять лучших, по моему мнению». Но главной задачей Фрица Кляйна было отправлять больных в газовые камеры. И он усердно выполнял порученное. Элла Лингенс спросила, как он может предавать свой врачебный долг. Он ответил: «Моя клятва Гиппократа приказывает мне извлечь гангренозный аппендикс из человеческого тела. Евреи – это гангренозный аппендикс человечества. Поэтому я их извлекаю».
Лингенс стала избегать его как чумы: «Польские [женщины-врачи], к которым он питал пристрастие, пытались убедить его назначить меня главным врачом вместо еврейки Эны Вайс. Я дала им всем понять, что никогда не буду участвовать в антисемитском заговоре. Я любила Эну и была в долгу перед ней. Я пошла к ней и заверила в своей верности. Она знала меня уже год и видела, что я по-прежнему поддерживаю ее. Она знала, что я попала в лагерь, потому что пыталась помочь евреям. Но все было напрасно. С того самого дня, как стало ясно, что доктор Кляйн предпочитает меня ей и что ее положение находится под угрозой, она дала мне почувствовать свое вполне понятное негодование».
Поведение Фрица Кляйна сделало его настолько непопулярным, что блоковые больничного лагеря решили «извлечь» его самого. В первый и единственный раз за всю историю лагеря женщинам-заключенным удалось изгнать нацистского врача. Они подкупили медсестру СС едой и сигаретами и попросили донести на Кляйна властям за «чрезмерную близость с узницами-врачами». Кляйна перевели в цыганский лагерь. «Мы избавились от самого опасного антисемита. Я не знаю, обращался ли он с цыганами столь же жестоко», – заключает Элла Лингенс.
Однако Кляйн успел совершить зло. Эна Вайс больше не доверяет Лингенс. «Эна Вайс продолжала вести себя ожесточенно, даже когда на смену доктору Кляйну пришли другие врачи СС, которыми она заправляла. Я все так же ее ценила, пусть иногда и возражала против ее мер, понимала ее реакцию. Я понимала ее от всего сердца: “Выходит, она такая же, как и все остальные. Не было ничего, чего я бы не простила еврейской узнице Освенцима. Но мне было больно”».
В январе 1944 года две артистки, арестованные за участие в Сопротивлении и депортированные из Дранси с конвоем № 66, подружились в вагоне поезда. Пианистка и певица Фаня Гольдштейн, 36 лет, еврейка по отцу, выступала в барах под именем Фаня Фенелон. Клер Монис, 21 год, член Свободных французских сил[408], была артисткой кабаре и киноактрисой. Фенелон пишет: «Мы пели в вагоне, попивая кофе, и обсуждали: “Посмотрим, где мы окажемся”».
Во время регистрации в Биркенау обе женщины назвали себя «певицами». Два дня спустя в карантинный блок вошли вооруженная палкой блоковая и одна из капо. Они назвали регистрационные номера Фани Фенелон (74862) и Клэр Монис и отвели их в 12-й блок жилого лагеря (BIB). Фенелон казалось, что она грезит. «Я увидела около сорока хорошо одетых девушек и женщину, стоящую на подиуме и держащую в руке дирижерскую палочку. У каждой девушки был музыкальный инструмент: флейта, скрипка, гитара или мандолина <…> Вдоль одной из стен стоял большой стол, заваленный партитурами и бумагами, вокруг которого сидели женщины, переписывая партитуры. Пол блестел, стены были чистыми и белыми, повсюду горело электричество – бесценная благодать».
Когда Фенелон пела арию из «Мадам Баттерфляй», в музыкальный блок зашла Мандель. Обе певицы были приняты на работу. И, по утверждению Фани, Мандель осталась настолько очарована ее голосом, что присела перед ней, чтобы надеть на нее обувь.
В январе музыканты играли без перчаток, аккомпанируя командам, отправляющимся на работу и возвращающимся после нее. «Стоял такой холод, – рассказывает Бонита Ассаэль, – что перед воротами по очереди играли две аккордеонистки, потому что их пальцы превращались в сосульки».
Фенелон уточняет: «Наша сцена, расположенная на пересечении лагерей А и B, состояла из четырех ступеней и нескольких рядов стульев: эстрада! Мы заняли свои места. <…> По какой бы дороге, по какой бы улице не шли заключенные, они проходят мимо нас. Теперь я осмеливаюсь взглянуть на них. <…> В лохмотьях, пробираясь через грязь и снег, стараясь не споткнуться, время от времени поддерживая друг друга – одно из немногих прав, которые у них остались – шеренги узниц тянутся к выходу <…>, взгляд ненависти или презрения – как удар ножом; оскорбление – как плевок. “Трусихи! шлюхи, предательницы!” – кричит одна из узниц. Другие пожимают костлявыми плечами, выступающими из лохмотьев. Некоторые женщины даже не поднимают головы, просто проходят мимо, равнодушные, отрешенные от ненависти и любви, на пороге смерти. Но именно те, кто улыбается мне, ранят больше всего; их понимание ранит так же, как их соучастие, которого я не заслужила».
Когда дул ветер, лил дождь или шел снег, воскресный концерт проходил в сауне, «месте без окон». Альма Розе и ее оркестр играли перед аудиторией, состоящей из эсэсовцев с одной стороны, медперсонала и Läuferinnen в центре и пациенток на другом конце помещения. Им случилось выступать в блоке для умалишенных. «Это были единственные женщины в лагере, которые аплодировали нам», – замечает Фенелон.
Фаня просит Альму Розе исполнить первую часть Пятой симфонии Бетховена. Музыканты быстро выучили тему, состоящую из трех коротких нот и одной длинной – «та, та, та, там», которыми открывались программы лондонской радиостанции, а здесь записывались азбукой Морзе буквой V, означающей Победу. Эсэсовцы не уловили связи с мелодией «Свободной Франции» на BBC. Для них это был Бетховен, бог.
Опубликованный в 1976 году рассказ Фани Фенелон[409] привлек внимание общественности к существованию в аду женского оркестра. По общему признанию, условия в музыкальном блоке были комфортными, с отоплением и индивидуальными кроватями, но о равенстве речи не шло, пусть никого из оркестра и не отправили в газовую камеру. В этом замкнутом месте, где музыка должна была дарить жизнь и скреплять коллектив, неравенство начиналось того, что попадало в желудок. Анита Ласкер пишет: «Некоторые польки нееврейского происхождения получали продовольственные посылки. Они образовали отдельную группу. Получение посылки означало не только улучшение питания. Для нас, евреек, отказ в праве получать посылки означал, что мы были отрезаны от внешнего мира и обречены на неминуемую смерть в камерах крематория». Пытаясь забыть о голоде, оркестрантки еврейского происхождения начали «питаться словами». Фенелон пишет: «Мы обсуждали воображаемые пиры, праздничные трапезы <…>. Настоящее смешивалось с выдумкой, фантазии достигали немыслимых масштабов». Но вскоре этого стало недостаточно. Аллерголог Люси Адельсбергер проанализировала боль от голода: «Каждый, кто испытал настоящий голод, знает, что это не просто отдельное животное ощущение в желудке, а боль, сокрушающая нервы, атака на личность целиком. Голод делает человека порочным и подрывает его характер».
Конфликт достиг точки невозврата, когда Зофья Циковяк предложила полькам нееврейского просхождения, получающим посылки, делиться с соотечественницами, которые их не получают. Раздел происходил на глазах у евреек, с которыми делиться не стали. Скрипачка Хелена Дунич признает, что атмосфера была напряженной, но она объясняет постоянные ссоры между двумя группами языковым недопониманием и теснотой помещения, где ютились оркестрантки.
Напряженность нарастала. Фенелон описывает происходившее, рисуя портреты своих подруг и позаботившись о том, чтобы изменить их имена и фамилии. Фаня и не подозревала, что ее книга будет препарирована историками, которые будут стремиться, как в игре в поиск сокровищ, выяснить, кто есть кто. Ее дружба с Монис в лагере распалась. Она описывает Клэр в оскорбительных выражениях – «жирная», «продажная», она «продала свое тело за кусок хлеба». Клэр вышла из лагеря живой, но публикация уничтожила ее. Клэр стала не единственной жертвой острого пера Фенелон. Альме Розе и девушкам оркестра тоже досталось. Альму Розе Фенелон обвинила в том, что та склонила голову перед СС[410]. Чайковская была «идиоткой», пани Фаня – «куском сала». Виолетт Зильберштейн утверждает: «Книга Фенелон не отражает всей ситуации [в оркестре]. Она продемонстрировала невероятную мифоманию, манию величия и страсть к преувеличению».
Напряжение, раздирающее оркестр изнутри, действует Альме на нервы. Она впадает в ярость: кричит, ругается и размахивает палочкой, когда одна из девушек пропускает ноту или такт. «Одни оркестрантки ее обожали, другие терпеть не могли. Ничего необычного. У нас были отношения, как у матери и дочери», – настаивает Ципи. В январе того года никто не подозревал, что Альма сражается с болью.
Вражда между еврейками и нееврейками обостряется. Маргита Швальбова пишет: «Сначала клеветали только шепотом, но в конце концов на нее обратила внимание Oberaufseherin. Альме приказали предстать перед ней. Ее обвинили в благоволении к еврейским узницам оркестра, которые, как утверждают злые языки, играли хуже, чем арийки».
Фенелон обвинила Альму Розе в том, что она изводила оркестранток оскорбительными требованиями. Ципи придерживается другой точки зрения. Скрипачка опасалась за жизнь девочек из своей этнической группы: «Альма боялась эсэсовцев, потому что они были непредсказуемы».
Бедствия Альмы Розе достигли своего апогея «с уничтожением чешского конвоя Фреди Хирша. Я не знаю, как Альма выжила в ту ночь», – говорит Маргита Швальбова[411]. Маргарета Глас вспоминает: «Альма Розе часто говорила мне со своим венским акцентом, слегка в нос: «Я не могу больше видеть этого. Как возможно, чтобы весь мир наблюдал за этим. Где американцы и англичане? Почему они оставляют нас здесь гнить?” Я все время говорила ей: “Альма, ты должна приспосабливаться, иначе пропадешь”. Я просила ее не быть такой чувствительной. Но Альма никогда не могла быть пленницей. Она не умела бороться, да и больше не хотела. Для нее это был настоящий ад».
Zentralsauna, построенная рядом с крематорием IV, запущена в строй. Нацисты сообщили в бюро трудовых ресурсов, что парикмахеры, служащие, татуировщики и команда раздевалки должны работать там, так как вновь прибывшие в лагерь должны будут проходить через это здание, чтобы выполнить формальности по регистрации в лагере.
Команда Роботы отвечала за раздачу одежды на «чистой»[412] стороне. Роза переместилась ближе к крематориям. И к Sonderkommando. Теперь она могла обмениваться взглядами со своими друзьями детства, Залманом Левенталем и Янкелем Вроной, и доставать послания, которые они прятали для нее под камнями.
Эти люди с декабря 1942 года жили словно под гипнозом. Позже, 4 марта 1943 года, сто депортированных с конвоем № 49 из Дранси были отобраны для работы в крематориях. Троим из них предстояло сыграть важную роль в событиях жизни лагеря: художнику Давиду Олеру, Янкелю Гендельсману[413] и Йозефу Варшавскому[414]. Последние двое родились в Польше, увлеклись политикой и входили в парижское Сопротивление. Они поставили перед собой цель: уничтожить газовые камеры. В составе Sonderkommando создается ячейка Сопротивления с паролем «Nequoma!» [Месть!]
С помощью девушек из Цеханува Роза наращивает активность. Она устраивает в женском лагере сеть подпольных ячеек. Без помощи в лагере ничего не добиться. Маня Кон (25718), 24 года, рассказывает: «Это была девушка из моего города. Она “организовала” много золота и одежды. К нам приходили мастера, чтобы делать ремонт. Их деревянный ящик для инструментов имел двойное дно, и так мы выносили ценные вещи». Роза поняла – чтобы оставаться незамеченной, нужно делать вид, что выполняешь приказы, никогда не жаловаться и заниматься делом без пустой болтовни.
Пока Робота старалась изо всех сил, 29 февраля 1944 года в Освенцим прибыл Obersturmbannführer СС Адольф Эйхман, 38-летний уроженец Золингена (Северный Рейн-Вестфалия). Бывший коммивояжер американской нефтяной компании, он стал одним из самых активных деятелей по уничтожению евреев. Под фуражкой, обшитой галунами и украшенной черепом со скрещенными костями, пронзительно сверкали глаза, выдавался длинный нос и тонкий, как нитка, рот. С момента вступления в СС в 1933 году карьера Эйхмана стремительно шла в гору. Начав как простой офицер связи, через четыре года он оказался в Палестине, куда был направлен для изучения возможности депортации туда европейских евреев. В 1938-м в Вене он руководил высылкой австрийских евреев; в 1939-м – был отправлен в Прагу с той же целью. В 1941 году он возглавил Департамент по делам евреев РСХА под кодовым названием «Отделение IV B4 Amt IV» – самое сердце реактора геноцида.
Эйхман несколько раз посещал Освенцим. На этот раз, однако, он приехал с двойной миссией: потребовать ликвидации сентябрьского конвоя 1943 года, размещенного в чешском семейном лагере BIIB[415], и проверить оборудование в газовых камерах.
Утром 4 апреля Альма Розе не встала с постели. Оркестрантки побежали предупредить Aufseherin, которая сообщила о проблеме Мандель. Маргита Швальбова немедленно бросилась к постели скрипачки. «Они пришли сообщить мне, что у Альмы жар. Я кинулась к ним. Ее рвало. Температура поднялась до 39,4, но никаких других видимых симптомов не было». Швальбова узнает, что накануне скрипачка побывала у Франси Шмидт, капо раздевалки, по ее приглашению. «Что вы ели вчера? “Я пила водку”. Я потрясена. Альма говорила мне, что не переносит алкоголь и никогда не пьет. А алкоголь в лагере – это метиловый спирт».
Альму Розе доставляют в 12-й блок лагеря BIA (больничный лагерь), где за ней ухаживает русский хирург Олпатова. С наступлением ночи состояние Альмы ухудшилось. Ее тело покрылось синяками, и она впала в кому. «Врачи, вызванные к ее постели, – рассказывает Маргита, – не знали, что у нее: тяжелая форма сыпного тифа, менингит или отравление». Для спасения Альмы Розе делается все возможное, и даже – по приказу Менгеле – люмбальная пункция. «Но спинномозговая жидкость оказалось чистой», – свидетельствует Маргита. Альма Розе ненадолго приходит в сознание, а затем очень быстро бьется в конвульсиях, к отчаянию врачей, которые понимают, что надежды нет. «Неврологические осложнения», – бормочет Швальбова.
Оркестрантки, с тревогой ожидающие новостей о своем руководителе, делятся на две группы, еврейскую и нееврейскую. Раздор и горечь, царящие между этими женщинами, вызывают слишком сильное напряжение, чтобы они могли объединиться, даже в разгар драмы.
В музыкальном блоке появляется Läuferin. «Все кончено! Она умерла». Девушки разражаются рыданиями. «Мы не хотели бросать ее в братскую могилу, – говорит Маргарета Глас. Я набралась храбрости и попросила у эсэсовки [Дрекслер], однажды избившей меня, носилки. Мы накрыли Альму белой простыней, а затем отнесли ее в блок, где трупы забирали грузовики». Фаня Фенелон утверждала, что эсэсовцы положили Альму в гроб, Ципи категорически отрицает это.
Маргарета Глас говорит: «Альма умерла от менингита. Я многое знаю, потому что оставалась с ней. Альма Розе не могла и не хотела бороться. Она умерла в моем блоке». Швальбова и Глас предложили обоснованные медицинские версии. Но лагерь отказался их принять. Смерть Альмы оставалась необъяснимой загадкой как для заключенных, так и для эсэсовцев.
Ходили слухи, что Франциска Шмидт из зависти отравила скрипачку-виртуоза. Фаня писала: «На следующий день после смерти Альмы фрау Шмидт исчезла из “Канады”, и больше ее там не видели. Она исчезла с территории Биркенау». Была ли Шмидт казнена или освобождена? Я не нашла никаких свидетельств о ее дальнейшей судьбе.
Вместо Альмы Розе СС назначило главой оркестра русскую пианистку Соню Виноградову. Но у нее ничего не вышло. Она не умела дирижировать. Альма умерла, а вместе с ней и дисциплина. Невидимая нить, которую Альма успела перекинуть через пропасть, пытаясь протащить через ад самых юных девочек, евреек, порвалась. Группа, которую она так старалась объединить, распадается, каждая женщина возвращается к своим навязчивым идеям – голоду, одиночеству, страху смерти. Разлад между еврейками и нееврейками с каждым днем становится все сильней, а уровень оркестра, репертуар которого насчитывал более двухсот произведений, опасно падает.
Симона Жакоб[416] (78651), 16-летняя брюнетка с зелеными глазами и кожей, бронзовой от солнца Ниццы. В Дранси им сказали: «Вы едете в Питчипой»[417]. Когда 13 апреля 1944 года они прибыли с 71-м конвоем из Дранси, у Симоны было три преимущества. На пандусе ее вместе с матерью Ивонн и сестрой Милу оставили в живых. Таким образом, она не была в лагере одна. И это первое преимущество юной девушки, которая никогда не простит себе, что подвела семью, когда гестапо арестовало ее в Ницце. В этом конвое большинству женщин не брили головы. «Все то же самое, но психологически совсем, совсем по-другому», – вспоминает она.
Попав в карантин, Симона быстро подружилась с двумя узницами своего возраста, с разницей всего в несколько месяцев, – Марселин и Жинетт. Три девочки-подростка заняты на земляных работах и копают канавы. Иногда они осмеливаются спрятаться в блоке. Они еще не знали, что рискуют отправиться в крематорий. Симона никогда не забудет своих лагерных сестер, с которыми они быстро расстались, потому что (вот он, третий козырь), на Симону обратила внимание влиятельная узница: «Я помню некую Стению, польку нееврейского происхождения, которая мне помогала. Я до сих пор удивляюсь, почему. Она была не просто капо, она была начальницей лагеря. Депортированная проститутка или осужденная за уголовное преступление, влиятельнее капо».
Ужасная Стефания (Стения) Старостка, которая заставила говорить о себе, помогавшая СС проводить чистки, раздавая Meldungen, восклицает, заметив ее: «Ты слишком красива, чтобы умереть! Это физическая красота или что-то другое, проявленность в мире, внутренняя сила?» Стения добавляет: «Я собираюсь кое-что сделать для тебя». И она предлагает отправить маленькую француженку подальше от крематориев, в небольшой лагерь Бобрек, в 4 км от Биркенау. «Если мы уйдем, то все трое», – ответила Симона.
Для того, чтобы их перевели, мать и две ее дочери должны были пройти перед Менгеле обнаженными. Перед депортацией Ивонн сделали операцию. Она в плохом состоянии, и ей грозит смерть. Но Стения полна решимости спасти жизнь молодой девушке, на которую она обратила внимание, поэтому она, волнуясь, ведет переговоры. «Мне кажется, я единственный человек, кому она действительно помогла». Миллион детей в возрасте до 18 лет были уничтожены нацистами. Кем бы они стали, если бы выжили? Симона оставила свой след в истории Франции и судьбе женщин: благодаря ей был принят закон Вейль[418], Марселин Лоридан стала кинорежиссером, Жинетт Колинка однажды украсила рынок Обервилье своим киоском с чулочно-носочными изделиями.
В марте 1943 года Вернер Крумме[419] (99166), 34-летний уроженец Дортмунда, нанялся служащим в бюро труда Освенцима. На Франкфурктском процессе Крумме объяснит: «Моя задача состояла в создании команд путем отбора квалифицированных рабочих из числа заключенных. Я должен был комплектовать команды почти каждый день, потому что люди умирали, физически таяли, их убивали при попытке бежать либо забивали до смерти. Мне приходилось заполнять эти пробелы вновь и вновь. Если сравнивать с гражданской жизнью, я был кем-то вроде директора бюро по трудоустройству».
Работая в блоке № 16, Крумме подделывал списки отобранных при селекции, прятал больных евреев в лазарете, а юных записывал в хорошие команды[420]. Пинхас Заблудович (73980), 18 лет, уроженец города Цеханув, рассказывает: «Он был красивым мужчиной. Он сказал мне, что помог двум девушкам бежать во Францию, что его жена-еврейка и их сын находились в Биркенау. Он подружился со мной[421] и определил в предназначенную для эсэсовцев “новую прачечную”, которая только что была построена рядом с блоком № 21, напротив блока № 11. Моя задача была проста: следить за тем, чтобы машинки не ломались. Я попросил его помочь двум моим братьям. И он пообещал подыскать им хорошие команды».
Очень немногих евреев зачислили в лагерь Освенцим, почти исключительно предназначенный для польских военных и членов Сопротивления. Но 7 ноября 1942 года электрик Пинхас Заблудович посоветовал двум своим братьям – Ноа (73982) и Ханану (73981), прибывшим в Биркенау, которые не владели этой специальностью, назваться электриками. Месяц спустя вместе с примерно сотней молодых людей из Цеханува, поголовно ремесленниками, братьев перевели из Биркенау в Освенцим. «В этом лагере имелись вода, чистая одежда и не было вшей. Просто день и ночь. Братья Заблудович делили один соломенный тюфяк, а я занимал другой», – рассказывает Годель Зильбер (73978), который назвался слесарем.
Капо электриков вскоре обнаруживает, что Ноа и Ханан некомпетентны. Он оставляет Пинхаса и назначает его братьев в команду сортировочной станции – огромного вокзала, где поезда с материалами разгружали на спины людей. Работа шла в быстром темпе, спины гнулись под тяжестью мешков с песком и цементом. Эта команда была одной из самых смертельно опасных в лагере. Мужчины быстро превращались в «мусульман» и отправлялись в газовую камеру Биркенау. Ноа, с его широкими плечами и мускулистым торсом, был мощным, его рост составлял метр девяносто пять. Он крепко держался на ногах и помогал выжить Ханану, щуплому парню среднего роста.
В Освенциме мужчин разделили в соответствии с профессиями. Ноа и Ханан жили в блоке № 17, Пинхас – в № 16, но каждый вечер все три брата встречались с мужчинами из Цеханува. Проходят месяцы. Вернер Крумме ничего не предлагает двум братьям, но назначает одного из друзей Пинхаса, Моше Кулька, 17 лет, в новую прачечную, затем его дядю, изможденного старика, в гладильную[422]. Несколько месяцев Пинхас и Моше работали молча, не подозревая о том, что прачечная была одним из центров подпольного Сопротивления лагеря.
В январе 1944 года Вернер Крумме сообщил Пинхасу, что ему удалось пристроить его братьев. Ноа вспоминает: «Однажды вечером один из врачей сказал несколько слов начальнику блока, который выкрикнул призыв к селекции. “Alles Jüden, Aufstehen!” [“Все евреи, встать по стойке смирно”]. Мы должны были пройти перед врачом с голым торсом». Носильщики из блока № 17 были сильными и выносливыми, потому что отбор был беспощадным. Ноа продолжает: «Врач записал мой номер и номер Ханана, хотя с нами все было в порядке. Мы стали очень переживать».
На следующий день начальник блока задержал двух братьев. Их товарищи вышли на работу, и лагерь опустел. Появляется Вернер Крумме и ведет их в 24-й блок, первый этаж которого был отведен под бордель; на цокольном этаже одну треть занимал музей редких и ценных предметов, украденных из еврейских конвоев, вторую – мастерская польских художников, а последняя треть использовалась как общежитие для «привилегированных» узников – мясников, пекарей, музыкантов, и капо, которые все были поляками. Они ели, когда были голодны, и получали посылки из дома.
Братья узнают, что их назначили прислугой. «Нам дали “должность”. Работа началась в тот самый момент, прямо в блоке», – говорит Ноа. А Пинхас объясняет: «В этот блок евреев не брали. Однако Ноа был белокурым и голубоглазым, и поляки его приняли». В тот день, как обычно, на кухне объявили по громкоговорителю, что прислуга должна забрать бочки с супом на кухне. «Я сказал своему брату Ханану: “Пошли!”». Когда они называют номер своего блока, повара удивляются. Блок № 24 никогда не приходит за супом. Что происходит?» Ноа реагирует мгновенно. Он отвечает, что ситуация изменилась. Теперь блок будет приходить за своей едой. И он несет бочки с супом в блок Пинхаса. Чистое безумие. Но возможность накормить товарищей была слишком привлекательна, чтобы ее упускать. Ноа вспоминает: «Я сказал официанту: “Юзек, этот суп останется здесь до возвращения Пинхаса, и раздадим его после переклички”».
Как только перекличка завершилась, Ноа собрал своих друзей из Цеханува и разлил по плошкам суп. «Суп был таким густым, – вспоминает он, что если бы мы воткнули в него половник, он бы остался стоять. Это была не вода. Это была еда».
На этом Ноа не остановился. Он связался с 33-летним Мотлом Бергсоном, также из Цеханува. Пробыв в Заксенхаузене в течение двух лет, Бергсон установил такие прочные связи со своими товарищами по заключению, что, по прибытии в Освенцим, его тут же определили на хлебный склад. «Мотл, сколько буханок хлеба ты можешь выделить нашим братьям?» И Мотл Бергсон каждый вечер вносил свою долю. Дов Галек (73634) подтверждает, что раздачи супа и хлеба повторялись изо дня в день. Во главе группы встает Мордехай Беловец, 33 года, из гетто Млавы, отличающийся спокойствием и пользующийся авторитетом.
Исраэль Гутман[423], 20 лет, уроженец Варшавы, утверждает: «Солидарность группы из Цеханува впечатляла. Когда я познакомился с ними, они уже некоторое время помогали друг другу». Исраэль входил в штаб Анелевича на улице Мила, 18, в Варшавском гетто. Во время посещения убежища Сопротивления он был пойман в ловушку эсэсовцами, которые окружили здание и пустили в подвальное окно удушающий газ. Будучи раненным, Гутман вместе с товарищами был отправлен в Майданек.
Впечатленные его статусом бойца Сопротивления, за Исраэлем ухаживают заключенные врачи лагеря. Через три недели он вместе с товарищами встал в ряд перед эсэсовцем Максом Зеллем и доктором Бруно Киттом, прибывшими отобрать рабов для Освенцима. Гутман не был выбран ни на первом, ни на втором отборе: он был в слишком плохом состоянии. Тогда под покровом ночи Исраэль пробрался в ангар, в котором были заперты отобранные узники. Сначала его отправили в Буну, а затем в больницу Освенцима, поскольку он ни на что не годился.
Гутман должен был оказаться в газовой камере Биркенау, но его прятала и кормила польская медсестра, впечатленная его рассказами о восстании в гетто. Поправившись благодаря заботам медсестры, Гутман поступил в слесарную команду l’Union и присоединился к группе Сопротивления из Цеханува, участники которой продолжали действовать солидарно: каждый должен был помогать остальным выжить, внося свой вклад хлебом, лекарствами или одеждой.
Эта удивительная – и уникальная – солидарность привлекла внимание капо Бруно Баума (118359)[424], 33 лет, уроженца Берлина, коммуниста и Mischling. Электрик по профессии, Баум был арестован в 1935 году вместе с Эрихом Хонеккером, будущим президентом Германской Демократической Республики; его переводили из одной тюрьмы в другую, пока 24 апреля 1943-го не депортировали в Освенцим. Движение лагерного Сопротивления сразу же признало его. В августе 1944 года он возглавил движение.
Бруно Баум организовал встречу с Ноа Заблудовичем. «Он сказал мне: “Я собираюсь дать тебе задание. Мы освободим тебя от работы в 24-м блоке и переведем в команду электриков Bauleitung. Вы будете каждый день ходить в Биркенау. Там тебе нельзя будет ничего записывать, но ты должен запоминать, сколько конвоев прибывает каждый день, сколько людей отправили в газовые камеры, сколько было зачислено в лагерь. Чтобы выполнить это задание, тебе нужно будет установить связи с вольнонаемными гражданскими поляками, работающими в лагере. Придется подружиться с ними, приобрести через них оружие, сколько бы они ни запросили, и доставить его в Освенцим. Затем кто-то придет и заберет это оружие”». Ноа молча слушает, спрашивая себя, как ему удастся все это выполнить.
На следующий день кто-то из служащих бюро труда – вероятно, Вернер Крумме, – перевел Ноа в команду электриков, в то время как Ханан сохранил свою ценную должность прислуги 24-го блока.
В Биркенау неприятности Ноа начались, когда начальник капо Альвин Фойгт (29) стал распределять работу между мужчинами. Грузный гигант, Фойгт когда-то владел в Гамбурге автомобильной мастерской. В 1934 году он был осужден за сутенерство и отправлен в Заксенхаузен, где его вместе с 29 «зелеными треугольниками» выбрал эсэсовец Палицш для управления заключенными в только что созданном лагере Освенцим. Но многие, в том числе и Герман Лангбайн, утверждают, что Фойгт пытался помочь своим товарищам, а не вредить им. Среди прочего, он передавал узкому кругу доверенных людей новости с фронта, услышанные по радиоприемникам, которые эсэсовцы отправляли в мастерскую по ремонту электрооборудования.
Пребывая в уверенности, что капо во все посвящен, Ноа бормочет, что хотел бы попросить его об одолжении. «Он ответил мне страшным голосом: “О каком?”. Я сказал ему, что в лагере BIID [мужском] у меня есть двоюродный брат, которого я не видел с тех пор, как оказался здесь. Позвольте мне повидаться с ним». Эти слова заставили взвиться капо, который принялся кричать: «Кем ты себя возомнил? Ты пришел работать или гулять?» Ноа не стал настаивать и поспешил выполнить порученную ему работу.
На следующий день, вернувшись в Биркенау, Ноа понял, что капо получил адскую взбучку от одного из членов лагерного Сопротивления. Не успел он прошептать «Капо!», как тот пробормотал: «Беги, поторопись!». Ноа отправляется в путь, минуя группу трудящихся слесарей по металлу. Обнаружив среди них своего друга Годеля Зильбера, Ноа бросается к нему. Взволнованные, они обнимаются, затем Ноа рассказывает ему о проблеме: «Я сказал: “Годель, мне нужно подкупить капо”. Годель тут же выдал мне женские часики из белой платины с бриллиантами, добавив: “Если вам понадобится что-то еще, просто дайте мне знать”».
Ноа возвращается к капо, который выкрикивает приказы, расставив ноги и упираясь кулаками в бедра. Шепнув: «Возьми!», Ноа встал у него за спиной и вложил часы в его ладонь. «Осознав ценность подарка, капо был ошеломлен и оставил меня в покое».
Где Годель Зильбер мог достать столь ценные вещи? И как он мог так щедро раздавать их?
В Освенциме Годель Зильбер первоначально был назначен в команду по «разборке самолетов». Работа заключалась в разборке самолетов союзников, сбитых на территории Рейха. Технику эсэсовцы перевозили по железной дороге в Освенцим, в открытых вагонах, со сложенными крыльями, впоследствии разрезали, чтобы извлечь из них сталь и двигатели.
Жизнь Годеля улучшилась, когда он вступил в слесарную команду Михала Кулы. Мягкий и интеллигентный, Годель Зильбер становится другом Эдека Галинского[425] (531), который вместе с Веславом Келаром мечтает сбежать из лагеря (290). Мастерская находится под наблюдением Rottenführer СС Эдуарда Любуша, 21-летнего уроженца Бельско, который всегда ищет, где бы взять денег, и строит новые планы, как бы их найти.
«Внезапно в начале 1944 года евреев забрали из слесарной мастерской и отправили на работу в Биркенау», – рассказывает Михал Кула. Покинуть Освенцим пришлось не только слесарной команде. Электриков, сантехников и плотников также перевели. Эдеку Галинскому удалось узнать, в чем дело. Ему сказали, что Bauleitung строит новый лагерь для заключенных, который будет предназначен для размещения тысяч новых узников.
Галинский добровольно уходит с евреями из слесарной мастерской и просит Келара найти способ присоединиться к ним. Галинский убежден: из Биркенау бежать будет легче. Они уже составили план: они сыграют в эсэсовца и заключенного. Галинский возьмет на себя роль эсэсовца, а Келар будет его пленником. Оставалось только найти реквизит. Поэтому, прежде чем покинуть Освенцим, Галинский решается подкупить начальника мастерской СС Эдуарда Любуша. Веслав Келар после войны рассказывал о переговорах Эдека с эсэсовцем, о сумме, которую тот согласился заплатить ему за форму, ремень, кобуру и пистолет. Любуш пошел на сделку, не сказав, как и когда он передаст эти вещи. И с сердцем, преисполненным надежд, «старый номер» Галинский переехал в мужской лагерь Биркенау вместе со своим другом Годелем Зильбером.
Команду сварщиков и слесарей отправили в строящийся лагерь, который эсэсовцы называли «BIII». Сотни заключенных устанавливали бетонные столбы, разматывали двойной ряд колючей проволоки, возводили блоки на гигантской территории, которая вскоре будет прозвана заключенными «Мексикой». Работа слесарей заключалась в изготовлении и сварке стальных арок для лагерных фонарей. «Я должен был взбираться на цементные столбы, чтобы сваривать арки, на которые устанавливались фонари, освещающие лагерь. Нужно было сделать две арки, одну сверху, другую снизу», – объясняет Годель.
Sonderkommando размещалась в 13-м блоке мужского лагеря (BIID). Их блок был окружен стеной, но Годель Зильбер обнаружил, что в этой команде работают двое его друзей, Янкель Вробель и Залман Левенталь[426]. Поначалу они просто обменивались понимающими взглядами, пока не наступил тот день, когда Залман Левенталь, вызванный в крематорий, чтобы устранить неисправность, не бросил Годелю несколько слов: «Нам нужны оружие и взрывчатка». Зильбер ответил «Я готов. Я в деле». В лагере все покупается за золото. Люди из Sonderkommando снабжали Годеля часами и украшениями, которые жертвы прятали в одежде, прежде чем войти в газовую камеру.
Годелю придется использовать их, чтобы подкупить эсэсовцев и заплатить свободным полякам, которые снабжают его оружием. Все осознают: чтобы восстать против гарнизона СС и взорвать крематорий, нужны гранаты, бензин для разжигания огня и пистолеты. Где их найти? Годель Зильбер связался со своими бывшими товарищами из команды по разборке самолетов. «В кабинах пилотов мы иногда находили пистолеты. Но мы едва ли могли доверять русским. Они были настолько несчастными, что некоторые пили топливо из баков и напивались». Скрипач Антони Гольба, арестованный гестапо за помощь евреям, работал в команде по разборке самолетов и подтверждает: «В команде было 70 % евреев, 10 % русских, остальные – поляки»[427]. «Русские… Те немногие, кто выжил, убили себя. В двигателях находилась смесь масла и спирта. Русские пленные выкачали эту смесь, выпили во время обеденного перерыва и умерли через три дня, ослепнув и страдая от ужасной боли».
Несмотря на препятствия и трудности и благодаря золоту, полученному от Sonderkommando, удалось купить несколько пистолетов, которые спрятали по всему Биркенау и Освенциму в ожидании всеобщего восстания. Годель Зильбер рассказывает: «Я доверил это оружие Дову Галеку, который закопал его в Освенциме, в сарае для инструментов». Галек подтверждает его показания.
Для того чтобы иметь возможность проводить встречи, ячейка Сопротивления Sonderkommando нуждалась в защите высокопоставленного товарища. Однако в январе 1944 года Август Брюк умер от сыпного тифа, и начальником всех капо крематориев был назначен еврей Яков Каминский. Каминский некоторое время жил в Цехануве. «Он правильно обращался со своими людьми. Когда появлялся кто-то из эсэсовцев, он кричал на нас, но он был хорошим человеком», – заявил на Франкфуртском процессе участник Sonderkommando Филипп Мюллер (29236). Тем не менее люди колебались. Должны ли они посвятить Каминского во все происходящее? Годель Зильбер говорит: «В конце концов мы решили рассказать ему о наших планах».
И Каминский сразу же принял в их деятельности активное участие. Положение позволяло ему передвигаться по лагерю и общаться с членами подпольного Сопротивления. Он передал евреям «Канады», которые разгружали на пандусе чемоданы, драгоценный приказ: спасать матерей. Яков Фреймарк (87245), 20 лет, уроженец города Сувалки[428], рассказывает: «Каминский сказал нам: “У вас есть шанс спасти каждую вторую жизнь. Когда мать несет младенца на руках, когда молодая женщина протягивает руку к ребенку, попросите ее отдать младенца или ребенка пожилой женщине”. Мы послушались. Но это сломило нас». Шарль Напарцек (65710)[429], депортированный в возрасте 18 лет вместе со своим братом Раймондом с 36-м конвоем из Дранси, задыхается от горя, объясняя: «Нам дали задание помочь женщинам „затеряться“ в толпе, чтобы дать им возможность попасть в лагерь». Анри Борлан, сам переживший Биркенау, который проводил беседу, попросил его объяснить. «Женщины с маленьким ребенком были обречены <…>, их сразу отправляли в газовую камеру». Анри Борлан продолжает спрашивать: как реагировали женщины, у которых забрали детей? Шарль вздрагивает, его взгляд тускнеет, затем он пытается скрыть свои чувства, отпивая воду из стакана[430]. В конце концов ему удается облечь мысль в слова: «Как реагировали женщины? Наверняка они видели в нас бандитов».
С тех пор при каждом прибытии конвоя заключенные «Канады», несмотря на опасность, шептали девочкам-подросткам: «Скажи, что тебе 18 лет», молодым женщинам – «Не садись в грузовик», матерям – «Отдай ребенка бабушке». Юношам они говорили: «Скажи им, что ты ремесленник».
Заключенные на фабрике l’Union не знают, что они изготавливают. Исраэль Гутман (128067) заверяет: «Я никогда не видел готовой продукции. У нас были только крошечные детали, которые нужно было обрабатывать. Но когда эти детали собирали вместе, что представляло собой это оружие? Гранату? Снаряд? Это была загадка. Работа была полностью засекречена».
Тем не менее мужчины знают одно: на фабрике находится порох. И с ним могут работать только еврейские женщины. Гутман, который научился в Варшавском гетто делать бутылки с зажигательной смесью, пытается установить контакт с узницами из Pulvarum. «Мы не могли подойти к этим девушкам. Они находились под постоянным наблюдением СС. Во время обеда они ели отдельно. Немногочисленные попытки подойти к ним заканчивались неудачей. Женщины убегали со всех ног, опасаясь, что их застанут за разговором капо или офицер СС».
Группе Сопротивления из Цеханува пришлось принять очевидное: только узнице из Биркенау было под силу объяснить женщинам, что порох можно использовать для взрыва зданий крематориев, чтобы спасать их же народ. В дело вступает Ноа Заблудович. Его подруга детства, Роза Робота, лидер «Ха-шомер ха-цаир», возможно, сможет убедить этих узниц. Ловко опросив заключенных в лагере BIB, Ноа в конце концов узнает, что девушка работает в Zentralsauna. Их воссоединение длится всего ничего, они словно идут по лезвию бритвы. Ноа объясняет ситуацию. Я сказал ей: «Ты должна подружиться с женщинами из l’Union. В Pulvarum трудятся только еврейки. Нам нужен порох».
Когда состоялась эта встреча? Ноа считает, что это было в начале 1944 года, не уточняя месяц, потому что его не спрашивали. Но благодаря рассказу Марыси Славцека, важного звена в этой цепи, мы можем сказать, что эта встреча имела место до 5 апреля 1944-го.
Полька Марыся Славцека (52758), 18 лет, урожденная Рухла (Роза) Слабески, из Сосновиц[431]. Блондинка маленького роста, но смелая и решительная. Прибыв в Биркенау 3 августа 1943 года, в самый разгар жары, она присутствовала при том, как ее мать упала в обморок и умерла от сердечного приступа. Девушкам из ее конвоя после регистрации не выдали ни миски, ни ложки, ни одеяла – факт, подтвержденный десятками выживших. Марыся прислушалась к советам старших. Чтобы купить эти вещи, она осталась без хлеба. Проработав несколько недель на износ в команде «Висла», женщины которой строили плотину для изменения течения реки, она была зачислена в команду раздевалки. Это случилось как раз вовремя. Молодая девушка достигла предела истощения – таких на лагерном жаргоне именовали «мусульманками». Работа под крышей дает ей новую надежду.
Однажды вечером Марыся обнаруживает, что ее одеяло украла словацкая блоковая Ева, и у девушки буквально стынет кровь. Она понимает, что ей не хватит сил купить еще одно. А без одеяла выжить невозможно. Поэтому она обращается к главной по блоку. Лишь немногие женщины осмеливаются противостоять своей блоковой. Но Марыся Славцека больше ничего не боится. Ей было 13 лет, когда Германия аннексировала Польшу. Она работала в Chops – созданных эсэсовцами швейных мастерских. Девушка научилась пробираться из гетто Сосновиц, пряча свою звезду под камень, на фермы, чтобы покупать там яйца и овощи. А когда гестаповцы арестовали и избили ее, она настаивала на том, что она не еврейка, что ее зовут Марыся Славцека, так что ее отпустили. Этот псевдоним она инстинктивно назвала во время регистрации в Биркенау. Секретарь выдала ей красный треугольник и зарегистрировала как арийку.
Именно благодаря этой истории боли и мужества за плечами Марыся требует вернуть одеяло. Ева отвечает: «Я оставлю его себе! Оно тебе не понадобится! Ты скоро умрешь!» Вне себя от ярости, Марыся ударила ее по лицу. Эта пощечина была нанесена на глазах у всех узниц. Бунт против блоковой – серьезное преступление, наказываемое двадцатью пятью ударами плетью, карцером 11-го блока или отправкой в штрафную команду. Ева отступила. С помощью плети она могла бы прикончить эту худышку. Но какой смысл марать руки, если об этом может позаботиться один из эсэсовцев? Ева обещает Марысе Meldung, «достойный ее проступка».
Но Марысе Славцека повезло. Подруга предупредила капо Франси Шмидт, которая немедленно вмешивается. Эта женщина имеет дурную репутацию, но она защищает своих девушек изо всех сил, особенно если они не еврейки. Франси сказала капо: «Если ты посмеешь написать Meldung, поплатишься. Эсэсовцы не должны вмешиваться в наши дела. Эта девушка будет наказана. Но нами!». «На меня набросили одеяло и избивали ногами и кулаками. Но меня не передали эсэсовцам».
Сцена, дату которой Марыся не указала, произошла до исчезновения Франси Шмидт в апреле. И за ней с интересом наблюдала Роза Робота, которая опросила узниц из Бендзина и Сосновиц. Кто эта девушка? Ей ответили, что еврейка, на идише ее зовут не Марыся, а Рухля. В следующее воскресенье Роза подходит к Марысе и шепчет: «Пойдем со мной на улицу, мне нужно с тобой поговорить!» Девушки уединяются. «Она сказала мне: “Ты хочешь умереть без надежды или с надеждой?” Я ответила: “С надеждой!” Робота добавила: “Ты согласишься присоединиться к группе Сопротивления?” Я ответила, что с нетерпением жду этого момента. Роза заметила, что это крайне опасно. Но я была готова! Опасно было в Биркенау. Роза спросила меня, не знаю ли я какую-нибудь девушку из l’Union. Я ответила, что знаю – Алу Гартнер, из Бендзина. Я пошла к Але и спросила ее: “Хочешь больше хлеба?” Она ответила “да”. И я договорилась о ее встрече с Розой».
Сцена вновь разворачивается в тихом уголке лагеря. Робота пристально смотрит на Алу Гартнер и задает вопросы о ее деятельности на фабрике. Ала Гартнер, 32 лет, отвечает, что ее назначили секретарем управляющего фабрикой l’Union, поскольку она говорит по-немецки.
До нас дошла довоенная фотография этой молодой женщины: она снята в шляпе и улыбается в камеру. Приятное лицо с тонкими чертами и четко очерченными бровями, широкий рот с пухлыми накрашенными губами. Но за полгода Ала изменилась. Она соглашается достать информацию, но просит за это хлеба. Не из корысти. Хлеб – это жизнь. Чем лучше ты питаешься, тем сильнее можешь противостоять любой опасности.
То немногое, что мы знаем об Але Гартнер, почерпнуто из ее продлившейся два года переписки с 16-летней Салой Кирхнер. В 1940 году обе были отправлены в лагерь Гепперсдорф в Германии[432]. Ала заботилась о девочке-подростке до тех пор, пока ее не отправили обратно в гетто Бендзина, откуда она регулярно писала своей подопечной. Сала Кирхнер хранила ее письма, закопав их в землю[433]. В своих последних письмах Ала Гартнер писала, что 22 мая 1943 года вышла замуж за Бернхарда Хольца, ее муж был назначен в еврейскую полицию гетто. Последнее письмо Сала получила 15 июля 1943-го. «У нас все хорошо, и мы должны ехать в лагерь. Сегодня прекрасный день, мы в хорошем настроении и возлагаем большие надежды на будущее». 2 августа 1943 года супруги были депортированы в Освенцим.
Ала Гартнер соглашается на задание, которое предлагает ей Робота: связаться с узницей из Pulvarum и убедить ее достать немного пороха с завода l’Union. Как Роза Робота и Марыся Славцека найдут хлеб, который потребовала Ала Гартнер? Марыся объясняет, что девушки из раздевалки разработали код. Если заключенная шепчет «Chaber» («василек» по-польски), остальные понимают, что могут забирать одежду, не опасаясь обыска со стороны Aufseherin Брандль. Эту одежду они отдавали женщинам из своих гетто и конвоев или продавали за хлеб.
Пока Ала Гартнер выясняет, кто в Pulvarum согласится контрабандой вынести порох (и это займет несколько дней, а то и недель), женщин из команды раздевалки подвергают селекции. «Однажды, – рассказывает Марыся Славцека, – в наш блок вошел Менгеле. О его приходе объявила блоковая. Женщины сняли свои куртки и с обнаженной грудью продефилировали перед эсэсовцем, “который напевал арию”». Менгеле, который хотел увидеть зубы женщин, раздвигал им губы своей палочкой. У Марыси были черные, распухшие десны. Согнув указательный палец, Менгеле поманил ее вперед. «Когда Менгеле помахал мне рукой, я подумала, что все пропало, меня отправляют в газовую камеру. Он сказал мне: “У тебя цинга. Зубы шатаются”». Своим спокойным, собранным голосом Марыся добавляет: «Менгеле обладал дьявольской красотой».
Менгеле спрашивает ее: «Jüden?» и постукивает палкой по красному треугольнику, нашитому на куртку. Ошеломленная Марыся не отвечает. Нацист умеет заставлять своих узников терять дар речи, и он неправильно истолковывает ее молчание. С улыбкой, похожей на гримасу, он заверяет, что вылечит ее. Она должна будет раз в два дня являться в лазарет на инъекции. Затем Менгеле делает ей знак отойти в сторону. Девушки молча одеваются. Тех, кого отобрал Менгеле, окружают сестры и подруги, пытаясь их утешить.
Через несколько часов за Марысей приходит Мала Циметбаум, чтобы сопроводить ее в Освенцим. Она объявляет, что Менгеле поручил проверить досье Марыси. Следователи из Politische Abteilung должны убедиться, что ее красный треугольник не был результатом ошибки секретаря. «Мала сказала мне: “Они спросят тебя, еврейка ты или нет. Ответь, что тебя арестовали во время облавы. Что ты так и не поняла, почему оказалась в лагере. Эсэсовцы больше не травят газом арийцев. Если ты получишь Meldung, они накажут тебя побоями, отправят в бункер или в штрафную команду. Но это лучше, чем газовая камера».
Марыся следует совету Малы и сохраняет свой красный треугольник. Она рассказывает: «Каждые два-три дня я приходила в блок Менгеле, и медсестра вводила мне его чудодейственное средство. Но Роза тем временем позвонила Годелю, который снабдил ее ампулами с витаминами. И я вылечилась. Менгеле был доволен. Встретив меня на Lagerstrasse, он назвал меня “Маленькой Цингой”».
Никаких новостей от Алы Гартнер не поступает. Робота решает связаться с девушкой, которую из-за зубной боли отправили в Zentralsauna. Хая Кройн (27342), 29 лет, из Плоньского гетто, была отправлена в Буды в ноябре 1942 года. Когда в феврале 1944-го ее щека распухла от абсцесса и она не могла выполнять свои секретарские обязанности в маленьком лагере, одна из Aufseherin отвела ее в Биркенау. Но прежде чем ее начали лечить, Хае пришлось отправиться в душевые Zentralsauna, чтобы вымыться. Там она познакомилась с Давидом Шмулевским, они оказались из одного города. «Давид подкупил капо, чтобы я работала в здании уборщицей. Там я познакомилась с Розой Роботой из Цеханува. И мы подружились».
Робота зря волновалась. Ала Гартнер обещала помочь. И она сдержала свое слово. Первая девушка, с которой она связывается, – Мала Вайнштейн, работающая в Pulvarum в ночную смену. Разумный выбор, потому что ночью эсэсовцы не так строго следят. «Она сказала мне: “Я хочу с тобой поговорить”. Мы не были знакомы, но я согласилась последовать за ней». Гартнер привела Малу во внутренний двор фабрики и произнесла, сразу переходя к суди дела: «Я знаю, что ты потеряла троих сестер. Знай, что ты можешь отомстить за их смерть. Ты работаешь в Pulvarum, а нам нужна взрывчатка». Мала Вайнштейн спрашивает: «Мы – это кто?» Ала Гартнер ответила, что если она согласится сотрудничать, то ей расскажут подробности. «Ала организовала мне встречу с Розой Роботой и одной блондинкой, чье имя я забыла, она работала в раздевалке».
Эта блондинка – Марыся Славцека.
«Роза объяснила мне, что у Sonderkommando был план по уничтожению крематориев, но она не назвала ни единого имени. Той ночью мы договорились о стратегии на следующие несколько дней. Затем мы с Алой вернулись в свой блок. Я не верила, что этот план сработает. Восстание в Освенциме казалось невозможным. Но мне нечего было терять. И я обнаружила, что теперь у меня есть цель».
Малу Вайнштейн предупредили, что порох сначала нужно «протестировать» на небольшом образце. Годель Зильбер объясняет: «Мы хотели быть уверены, что порох будет взрываться. Поэтому испытали его силу в крематории». Журналист, бравший у него интервью, спросил: «В крематории, со всеми эсэсовцами, которые там были? И их не насторожила детонация? Запах серы?» Годель Зильбер отвечает: «Мы начали с того, что включили в крематории все вентиляторы, а затем подожгли в спичечном коробке щепотку пороха». Крематорий – шумное место. Зал для применения газа находился в подвале, а печи – на первом этаже. Лебедки скрипели, вентиляторы вращались, заключенные, поднимающие тела, кряхтели от усилий, эсэсовцы выкрикивали в адрес своих рабов оскорбления, принуждая работать быстрее. В этой атмосфере, среди шума и криков, порох сдетонировал; запах серы остался незамеченным из-за запаха жженой плоти. «Порох был хорош, и мы дали понять, что сеть может начинать свою работу».
Мала Вайнштейн получила положительный ответ. Она должна добыть как можно больше пороха. «Это было вовсе не просто. Бригадир жаловался, что я трачу слишком много пороха. Он взвешивал вещество, прежде чем выдать нам, и знал, сколько гильз я должна заправить. Поэтому я крала ложку или две пороха из миски каждой из своих подруг и добавляла в свою. Несмотря на осторожность Малы, капо Регина Сафирстайн, сидевшая рядом с ней, стала подозревать девушку. «Я знала, что могу на нее положиться, и поэтому ввела ее в курс дела». Шокированная Регина упрекает Малу в том, что она действовала одна, не поставив ее в известность. Затем, говорит Вайнштейн, “Регина решила поддержать меня”».
Помощь Регины заключалась в том, чтобы она определенным образом раскладывала гильзы на подносе – хорошие спереди, бракованные под ними, чтобы пройти тесты Энде. Затем Регина принимает участие в контрабанде. Мысль о взрыве крематория крутится в головах у девушек день и ночь. Все они оплакивают уничтожение своих семей. Все они знают, что рано или поздно их ждет смерть.
Мала Вайнштейн решает найти себе новую сообщницу. Ее выбор падает на Эстузию Вайсблум, которая показалась ей самой надежной и заслуживающей доверия. Но Эстузия отреагировала с неохотой. И попросила несколько дней, чтобы все обдумать, прежде чем дать ответ. Она боялась не за себя, а за свою младшую сестру Ханку. Ханка всю оставшуюся жизнь будет винить себя в том, что втянула сестру в это дело. «Эстузия сказала мне, что с ней связалась сеть Сопротивления. И она отказалась присоединиться. Я рассердилась. Почему ты отказалась? Она ответила: “А что будет с тобой, если меня заберут?” Ханка разозлилась: “Нужно сделать что-нибудь, хоть что-нибудь, чтобы избавиться от этого жалкого существования. Если будет восстание, мы должны участвовать, мы должны помочь”». Эстузия хранила молчание, Ханка смягчилась и предложила ей провести эксперимент. «Завтра я возьму пустую коробку и подойду к двери Pulvarum. Если нас остановят и попросят объяснить, в чем дело, я не буду настаивать. У нас будет доказательство того, что наблюдение слишком строгое». А как же капо, которая следит за столом? Ханка отвечает, что немка Альма влюблена и большую часть времени проводит в беседах с мужчиной своего сердца. «Но Альма была непредсказуема. Когда у нее с возлюбленным что-то не ладилось, она набрасывалась на нас».
На следующий день обе девушки принялись за дело. Ханка схватила коробку, которую Эстузия передала ей, не взглянув на нее, и дала сестре ту, что подготовила она. Ханка возвращается на свое место и продолжает работу. Aufseherin и капо Альма, которые ходят в противоположных направлениях вокруг рабочего стола, ничего не заметили. Поощряемая сестрой, Эстузия крадет немного порошка и отдает ей. «Эстузия спрятала в коробке небольшое количество пороха, завернутого в куски ткани, перевязанные ниткой. Ала [Гартнер] встречалась со мной в уборной. И мы делили порох между собой, чтобы вынести его». Вернувшись в лагерь, Эстузия отдала порох Роботе, с которой Ханка никогда не встретится – условие, несомненно, поставленное старшей сестрой, чтобы защитить младшую.
Украсть порох – это одно дело. А принести его в лагерь – совсем другое. Каждый вечер с замиранием сердца, на ватных ногах девушки подолгу ждут в очереди, пока эсэсовцы осмотрят их подруг в каждом ряду, прежде чем вызвать одну из них, приказать раздеться и обыскать. Мала Вайнштейн объясняет: «При входе и выходе с фабрики мы подвергались обыску. Но самым страшным был обыск, ждущий нас у ворот лагеря Биркенау. Не раз нам приходилось избавляться от с таким трудом собранного пороха. Сердце у меня колотилось. Немцы окружали нас, как ищейки. В лагере мы передавали порох Але, которая относила его Рухле [Роза Робота]». Именно от нее получали порох бойцы Sonderkommando.
Как Роза передавала порох Годелю Зильберу? «Она проносила его во влагалище», – в слезах бормочет Годель. И эта уверенность показывает, до какой степени эта юная девственница, подвергшаяся стольким обыскам со стороны эсэсовцев, поставила спасение своего народа выше собственной жизни.
Девушки, которые носят порох – Ханка, Эстузия, Регина, Мала, Ала, – никогда не ходят вместе. Если одну из них схватят, остальные смогут пройти. Они знают, что нескольких граммов, собранных ими, не хватит, чтобы взорвать здания, что нужно красть еще, что время на исходе, потому что евреев убивают сотнями ежедневно.
Через несколько недель эсэсовцы решили расформировать ночную смену Pulvarum. Малу Вайнштейн перевели в отдел распыления. «Контрабанда пороха легла на плечи Эстузии и Регины. Именно они рассказали мне, что члены Sonderkommando «организовали на своем рабочем месте небольшую лабораторию и использовали материалы, которые мы для них доставали, для изготовления пуль и определенного типа гранат. Эта сеть снабжала Биркенау».
Но была создана и еще одна сеть. Исраэль Гутман и Иегуда Лауфер (43938) также переносили порох в Освенцим. Гутман рассказывает о леденящем страхе, охватившем их у ворот Освенцима, где, как и в Биркенау, рабочие фабрики подвергались перед входом в лагерь выборочному обыску. Однажды вечером их чуть не поймали. «Мы с Иегудой были в середине колонны, ожидавшей входа в лагерь. Эсэсовцы начали обыскивать людей. Иегуда сказал мне, что спрятал “продукт” в сигарете, что у него не было времени переложить его в двойное дно миски. Поэтому я сыграл на все сто. Я притворился очень взволнованным, чтобы привлечь внимание, и эсэсовцы обыскивали меня снова и снова, пока Иегуда проходил мимо».
Итак, два потока. Один – в Освенцим, другой – в Биркенау. И каждый из них не знает о существовании другого! Но все было еще сложнее. Хая Кройн хотела быть в центре событий: она связалась с 15-летней девочкой, которую знала только по имени, Батшеба. «Она дала мне цилиндр с кольцами взрывчатки. Чтобы вынести его с фабрики, мы положили его в консервную банку и затем привинтили железными винтами. Мальчики остались довольны. Им был нужен этот цилиндр, как пояснила мне Роза Робота, наша связная. Тогда я организовала еще одну подпольную сеть, которая действовала через Ривку Ледор, секретаршу, юро инвентаризации. Эту операцию провели с помощью девушки по имени Ирка. Она прятала порох в отделе распыления, куда по конвейеру поступали готовые детонаторы. Еще я хотела завербовать Эстузию. Она сообщила мне, что уже в деле».
Самое необычное заключается в утверждении Ривки Ледор (65066), что к ней, помимо Хаи, обращались также Регина и Эстузия. «Моя работа заключалась в том, чтобы проводить на фабрике инвентаризацию деталей, которые мы получали, деталей, которые производили, и тех, что отправлялись на фронт. Через несколько месяцев ко мне обратились Регина и Эстузия, работающие в Pulvarum. Регина сказала: “У тебя есть возможность хранить взрывчатку, которую мы воруем… мы не можем ее вынести. Ты можешь сказать “нет”, поскольку это опасно, есть риск быть пойманными”. Я ответила “да”».
Годель Зильбер и другие заключенные, в том числе некий полковник Бородин, начали изготавливать зажигательные гранаты. Ресурсы были настолько ограничены, что им пришлось прибегать к архаичным методам, вероятно, восходящим к окопной войне. Они наполняли контейнеры (бутылки или консервные банки) порохом и острыми стальными гвоздями и помещали в контейнер взрыватель, который при поджигании подрывал контейнер: в результате железо и огонь разлетались в пределах определенного радиуса. Эти взрывные устройства Годель Зильбер производил в сарае для инструментов, который эсэсовцы выделили его команде.
Годель Зильбер рассказывает: «Я мог бы сваривать по 40–50 дуг в день на столбах для установки фонарей, которыми лагерь освещался по ночам. Но я сваривал только пять. Остальное время я в своем сарае нарезал латунь на тонкие стружки. Но вскоре я столкнулся с новой проблемой». У мужчин были порох, гвозди, полоски латуни, чтобы делать гранаты, но контейнеров – бутылок или банок – катастрофически не хватало. Бойцы Сопротивления лихорадочно искали их в лагере. «Тогда я использовал лампочки, которые ставили на столбы». Годель, рассказывая, помогает себе жестами, чтобы объяснить, что лампочки имели форму колокола. Однако быстро выясняется, что количество собранных ламп ничтожно. Вся работа была впустую. У них ничего не получилось. Восстание было обречено на провал. «В конце концов, мы поняли, что порох, даже в больших количествах, никогда не сможет взорвать эти крематории, построенные из твердого бетона, – говорит Годель. – Если Sonderkommando поднимет восстание, она будет уничтожена, ее заменят на других ребят, а газовые камеры крематориев будут продолжать свою работу. Мы придумали другой способ. Эсэсовцы дали сварщикам два газовых баллона – один с кислородом, другой с ацетиленом. Однажды меня вызвали на работу в крематорий, я взял эти два баллона с собой и отдал их Янкелю Вроне, стекольщику из моего города. А он нашел способ их припрятать. Идея заключалась в том, чтобы использовать эти два баллона для взрыва здания. Все, что требуется сделать, – это поднести к ним огонь, и все взлетит на воздух».
Годелю Зильберу приходится оправдываться перед своим капо за потерю этих баллонов. «Я подкупил его золотом. Он закрыл глаза на их потерю и достал мне новые баллоны». Эксперименты по уничтожению крематориев продолжались, до тех пор, пока однажды через «Бранденбургские ворота» Биркенау, между лагерями BI и BII, не прогрохотал поезд. Он состоял из тридцати вагонов. В нем находились венгерские евреи. Эта новость разнеслась по лагерю в мгновение ока. Надежды больше не было.