ИЮЛЬ – ДЕКАБРЬ 1943 ГОДА
Поезда приходят один за другим, выгружая все новых и новых узников. Освенцим-Биркенау превратился в огромный комплекс подлагерей, окруженных колючей проволокой, переполненный мужчинами и женщинами без детей и без родителей, которых преследует мысль о предстоящей кончине в газовой камере.
А эсэсовцы тем временем продолжали расширять Биркенау. В лагере BII, после цыганского отделения, появилось новое отделение: архитектурное бюро сдало в эксплуатацию секцию BIID, состоящую из тридцати блоков. Эсэсовцы решают переселить людей туда.
Примерно в середине июля руководители блоков получили приказ собрать своих заключенных и маршировать, блок за блоком, в новый лагерь. Они должны были миновать ограждения из колючей проволоки, пересечь пустую территорию протяженностью 800 и шириной 40 метров, которую каждое воскресенье выравнивали десятки команд, состоящие из гречанок, голландок, бельгиек и француженок, идущих плечом к плечу, локоть к локтю, с лицами, покрытыми пеплом. Одним приходилось отбрасывать с пути останки погибших, в то время как другие, запряженные в каменный каток, отвечали за утрамбовку дороги. Ханка Козица (27475) вспоминает: «Песок был таким белым. Я была поражена. Потом я нашла несколько костей. Мне объяснили, что это пепел из крематориев».
Теперь мужчин и женщин разделяет пропасть. До этого они имели возможность общаться через забор и помогать друг другу хлебом, обувью, лекарствами, перебрасывая их через проволоку. Теперь, для того чтобы увидеться друг с другом, приласкать друг друга хотя бы взглядом, нужно дождаться, пока колонны пересекутся по дороге на работу.
Мужской лагерь опустел; Мария Мандель заявляет Кате Зингер, что женский следует разделить на две части: трудоспособных заключенных переведут в BIB, бывший мужской. Лагерь BIA преобразуют в больницу и карантинный лагерь. Катя Зингер доносит информацию до врачей, медсестер и санитарок: им придется жить вместе с пациентками. Больница становится замкнутым пространством, потому что ворота, разделявшие мужской и женский лагеря, будут закрыты, за исключением воскресенья. Для узниц это новый удар. Они больше не смогут поддерживать отношения с друзьями и родными.
Переводу женщин предшествует масштабная дезинфекция, блок за блоком. Депортированный из Дранси боец еврейского Сопротивления Маха Равин рассказывает: «Мужская команда пришла в наш лагерь и установила между блоками большие чаны с дезинфицирующей жидкостью <…>. Это было в июле 1943 года. В назначенный день, в 2 часа ночи, состоялся общий сбор. Нам пришлось нести к месту дезинфекции свои соломенные тюфяки и одеяла. Тысяча женщин тащила свои матрасы и одеяла, им приходилось до трех раз ходить туда-обратно. Затем, к нашему величайшему ужасу, нам пришлось полностью раздеться и свалить одежду в кучу, которую мы окунули в дезинфицирующий раствор. Мы были такими же голыми, как в тот день, когда появились на свет. Мы перестали стыдиться нацистов во время многочисленных сцен, в которых они обращались с нами как с подопытными. В наших глазах они больше не были людьми. Но в лагере находились заключенные-мужчины из дезинфекционной команды, и наша гордость была задета».
Затем женщины зашли в сауну. Пока их хрупкие тела подвергались жестокому воздействию обжигающего пара и ледяного душа, нацисты дезинфицировали их блок. В 5 часов вечера женщинам выдали мокрую одежду: рвение, с которой они ее забирали, не поддается описанию. Эсэсовцы приказали бросить одежду на крышу, чтобы просушить. В ту ночь узницы спали голыми на досках без одеял.
Ханка Шиллер никогда не забудет дату перемещения: «Мы переехали 20 июля, за день до моего дня рождения». «Переезд в бывший мужской лагерь проходил в два этапа», – объясняет Северина Шмаглевска. Команды, отвечающие за уборку и снабжение лагеря, начали с того, что забрали постельные принадлежности, одеяла и мешки с едой из кухни. Когда все было готово, колонны трудоспособных женщин промаршировали через большие ворота лагеря BIB. Через их новый лагерь проходила Lagerstrasse, и состоял он из 27 жилых блоков, морга, кухни, сауны и пяти уборных, расположенных вдоль левого забора.
Северина пишет: «… огромные березы, которые раньше виднелись издалека, теперь рядом». За этим березами скрыты крематории и пламя, вырывающееся из дымоходов. Женщина добавляет: «Старый мужской лагерь – это зеркальное отражение женского. Но если в лагере А только 25-й блок был окружен стенами, то в лагере B многие бараки были окружены мрачным кирпичным забором»[362]. Узниц распределили по блокам, сохраняя сегрегацию между еврейскими и нееврейскими женщинами, в то время как сотрудников бюро трудовых ресурсов направили в блок № 4.
За несколько дней до переезда произошел важный инцидент. Вот что рассказывает Ханка Шиллер: «Бертль Вагнер, немку-блоковую бюро трудовых ресурсов, застала врасплох Aufseherin в тот момент, когда она передавала письмо своему любовнику, перешедшему из лагеря BIB в лагерь BIIB. Такое считалось непростительным. Ее отправили в штрафную команду». Требовалась срочная замена Бертль. Катя Зингер предложила Дрекслер и Мандель поставить на эту должность Ханку Шиллер. «Эти две эсэсовки никогда бы не назначили меня блоковой 4-го блока, – говорит Ханка. – Дрекслер ненавидела меня. Катя всегда была буфером между нами».
Катя Зингер предложила гениальный вариант. Полька Ханка Шиллер честна, обладает мягким и дипломатичным характером, но тут сработал фактор «национальности». Около 50 остающихся в живых узниц Равенсбрюка уже имеют работу. Они не рассматриваются. А если бы на должность была назначена еврейка, равновесие, царящее между общинами в бюро трудовых ресурсов, было бы разрушено. Польская еврейка и боец Сопротивления Пелагия Левиньска, 37 лет, утверждает: «Немцы стремились к тому, чтобы в лагере не создавалось никаких общин. Чтобы мы не могли ужиться друг с другом, организоваться, выполнить план. Они создавали такие бытовые условия, которые унижали бы нас морально и сеяли между нами семена неприязни, ненависти».
Выбрав Ханку Шиллер, Катя попала в точку. Ей удалось успокоить национальные настроения и защитить подпольщиков. Элла Лингенс утверждает: «Польки занимали важные посты в администрации лагеря: они были умны, энергичны и честны; они считали, что имеют право управлять лагерем. Для них Освенцим был польским лагерем, местом, где уничтожали польскую интеллигенцию, значительное число польских аристократов и представителей Сопротивления. Им нужна была работа, где они могли бы с помощью лжи пристраивать, защищать и прикрывать своих соотечественников. Они были бессильны против немецких капо, которых поддерживали эсэсовцы, и почти не конфликтовали с более малочисленными группами – французами, югославами и так далее. Но у них бывали стычки с еврейками». Заключенная Анна Павелчинская (44764), ставшая после войны социологом, подтверждает это, но уточняет, что жесткая борьба за власть – лишь отчаянная форма сопротивления: «Стратегия спасения, состоящая в передаче лучших мест в структуре лагеря близким, применялась повсеместно. Близость определялась по национальности. Языковые и культурные барьеры были настолько сильны, что в экстремальной ситуации в концлагерях ни на кого нельзя было рассчитывать в долгосрочной перспективе, кроме как на человека той же национальности». Но Анна признает, что «национальные противоречия усиливались каждый раз, когда возникали реальные конфликты интересов в отношении завоевания господства в структуре лагерной власти одной нации».
Ханка Шиллер с иронией заключает: «В тот день началась моя новая карьера».
«Войдя в 4-й блок, мы тут же отпрянули назад, – говорит Ципи. Мужчины оставили его в ужасном состоянии, кишащим вшами». Секретарши из бюро трудовых ресурсов пожаловались Мандель, что блок прогнил. Их аргумент всегда был одним и тем же: «Если заболеем мы, то заболеют и эсэсовцы». Мандель вызвала дезинфекторов, которые пришли в противогазах, распылили газ, закрыли двери и ушли. Прошло несколько часов, но воздух был по-прежнему непригоден для дыхания. «Всей команде отдела трудовых ресурсов предостояло спать на одеяле под звездами той ночью и в две последующие», – говорит Ципи.
Противостояние с СС продолжается. «Мы потребовали сделать в блоке ремонт. Эсэсовцы не согласились. Они не хотели видеть в женском лагере мужчин. Мы дали им понять, что бюро трудовых ресурсов должно работать в определенных условиях, что мы, женщины, не знаем, как поменять окно, заделать дыру в крыше или устранить перебои в подаче электроэнергии. Если мы будем жить в плохих условиях, это отразится на работе. Эсэсовцы согласились с приведенными нами доводами», – продолжает Ципи.
Мария Мандель приказывает сделать ремонт. «Блок, – объясняет Ханка Шиллер, – был разделен на две части. В первом находилось бюро, во втором была спальня для секретарей. Каждой выделили шкаф для хранения личных вещей. Две секции переоборудовали в спальни – одну для Кати, другую для меня, так как я стала блоковой. А одну кладовку переделали в чертежный кабинет и предоставили Ципи. В нем находился стол и полки для хранения графических материалов». Ципи отрицает, что обращалась с просьбой об этом. Мандель создала это помещение для сбора ежемесячной статистики, которую требовал Берлин и которую ни один немецкий заключенный не смог собрать с момента создания женского лагеря.
«Все стало возможным, когда парни получили право приходить в лагерь на работу, – объясняет Ванда Мароссани. Они платили золотом солдатам, охранявшим нас. Наши мальчики стали нам помогать. Они сделали двойное дно в ящиках для инструментов, чтобы прятать там еду». А Северина Шмаглевска добавляет, что письма и лекарства для любимых женщин доставлялись таким же образом.
Но лагерь состоит из противоположностей. И в самом сердце массы, умирающей от холода, голода, болезней и газа, скопилась горечь. Участница Сопротивления Пелагия Левинская пишет: «Словно в небольшом государстве, в лагере была создана социальная организация, которая – не случайно – основывалась на гитлеровской теории о народе, хозяевах и их государстве. В самом низу вновь созданных социальных слоев находилась огромная серая масса тех, кто тяжело работал. А на вершине – правящий класс: чиновники из заключенных. У них было все, включая право на любовь[363]. <…> Если материальное положение лагеря улучшалось, то от этого выигрывали прежде всего капо и высшие классы».
Симон Ализон (31771), по прозвищу Пупетта, 18 лет, отмечает: «Среди “видных” или “протежируемых” членов лагерной иерархии были немецкие коммунисты, мужчины и женщины, находившиеся в заключении на протяжении десяти лет. <…> Все они занимали важное положение и носили под тюремными платьями шелковое нижнее белье, чулки из того же материала и одежду хорошего качества. Ночью они спали на простынях, в изящных рубашках, у них были ночники. Наша защитница [Даниэль Казанова] жила в месте для привилегированных, имела те же преимущества и в своем зубоврачебном кабинете носила туфли, которые она меняла на пару прочных лыжных ботинок, поверх толстых шерстяных носков, когда выходила в лагерную грязь».
Но Симон Ализон добавляет, поскольку понимает токсичную цель этих привилегий: «В отличие от большинства заключенных, мужчин и женщин, которые выполняли какую-то функцию в лагере, [Даниэль Казанова] никогда не играла на стороне эсэсовцев. <…> Она была первым шансом на спасение для конвоев».
Мари-Элиза Нордман говорит: «Когда ты находишься на самом дне, ты ничего не можешь сделать для других. Но, когда ты немного спасешь свою шкуру, – тут уже надо выбирать».
Женщины из бюро трудовых ресурсов решают помогать другим. Всеми возможными способами. Подменяя, как Катя Зингер и Ципи, номера еврейских узниц, обреченных на смерть; собирая важные документы, как Тося Пентковска и женщины в ее сети; помогая самым обездоленным, таким как Станислава Рахвалова (25281) и Роза Робота.
Ханка Шиллер поясняет: «Мы должны были выполнять приказы СС, но продолжать помогать заключенным. И постоянно искать нужный баланс».
Сокращение времени перекличек остается главной целью Кати Зингер. Поскольку женщины были сгруппированы в блоках по этническим группам, Катя предложила Дрекслер собрать узниц из одной и той же команды в одном блоке, вместо того чтобы смотреть, как они стекаются по утрам из разных блоков. Кроме того, по ее словам, лагерь Освенцим уже был организован подобным образом. Ремесленники, будь то евреи или поляки, были сгруппированы вместе. Мандель, казалось, приняла a priopri этот принцип, но на практике по-прежнему отказывалась разрешить еврейкам и немкам нееврейского происхождения проживать под одной крышей.
Ципи приказано указывать ежемесячные изменения показателей в женском лагере[364] на больших листах миллиметровки. «Кривые разных цветов должны были демонстрировать количество узниц, их национальность, число рабочих команд и места их расположения: количество трудоспособных женщин в Райско, “Канаде”, подлагере Харменсе, количество женщин в Stabsgebäude, в 10-м блоке Освенцима, отправленных в штрафную команду». Она также должна была строить кривые, которые бы информировали офис Эйхмана о том, сколько женщин приковано к постели, в связи с какой болезнью, поправилась ли узница или умерла.
Конфиденциальные данные об убийствах в газовых камерах предоставлял ей отдел Politische Abteilung. Ципи стала одной из немногих узниц, которые месяц за месяцем узнавали общее число живых женщин, а также тех, что умерли естественной смертью или были отравлены газом. Эта информация считалась секретной. Но она без колебаний раскрывает ее. «Благодаря этой статистике я была в курсе событий, происходивших в Биркенау и его подлагерях. Я снимала копию с каждого отчета и передавала эту секретную информацию тем, кому она могла пригодиться».
Лампа в «чертежном ателье» иногда горит до рассвета – непонятная аномалия в лагере, погруженном во тьму. Но эсэсовцы понимали всю сложность этих расчетов и разрешали так поступать. «Иногда я заканчивала свою “официальную” работу и снятие копии в шесть часов утра. Мандель хотела в конце каждого месяца отправлять в Берлин красивую диаграмму с восемнадцатью или двадцатью различными кривыми. И ей было все равно, когда, как и почему я так работаю».
Подруги Ципи не знают, чем она занимается. Блоковая Ханка Шиллер признается, что ничего не знала: «По сути, никто из нас не хотел ничего знать. Чем меньше мы информированы, тем было лучше».
В остальное время Ципи ходит по лагерю, раздавая регистрационные номера для вновь прибывших, и как чумы избегает Rapportführerin Дрекслер.
Как-то, идя по Lagerstrasse, она заметила беседующих Катю Зингер и Дрекслер. Ципи попыталась ускользнуть, но Дрекслер заметила ее. «Komm! Komm! [Подойди! Подойди!» – прокричала она ей. Ципи пришлось подчиниться. Она щелкнула каблуками, выкрикнула ритуальную фразу: «Заключенная 2286, к Вашим услугам». Дрекслер пристально смотрит на нее и пронзительно кричит: «У тебя слишком короткое платье. Я хочу, чтобы завтра ты надела более длинное, поняла?» Дрекслер поднимает руку, чтобы дать ей пощечину. «Я успела сделать шаг в сторону и убежать». «Только Кате Зингер удавалось успокоить Дрекслер», – утверждает Ханка Шиллер.
Пользуется ли Ципи привилегиями? Она повторяет, что питается лагерным супом и хлебом, что позволяет ей выживать, и иногда получает дополнительную еду из посылок умерших полек, как и другие узницы из бюро трудовых ресурсов. Она договаривается со своей лучшей подругой, ортодоксальной еврейкой, которая отказывается употреблять мясо, и обменивает свой хлеб на ее колбасу.
В конце июля 1943 года Мандель пропадает. Франца Хёсслера повышают до должности Schutz женского лагеря. Оба лагеря (трудовой и больничный) теперь находятся под его командованием. «Я не знаю, почему Мандель исчезла из лагеря на несколько недель», – говорит Ханка Шиллер. Хёсслер с важным видом обходит лагерь, заглядывая во все блоки, на кухню, в больницу, и требует, чтобы заключенные называли его «папа»[365].
Катя Зингер берется за три жизненно важные проблемы женского лагеря: воду, отопление и гигиену. Хёсслер не обращает внимания на проблему воды. Тем не менее, поскольку он гордится тем, что является специалистом по отоплению, приказывает оснастить все блоки печами – на что потребуется некоторое время – и разрешает бюро трудовых ресурсов увеличить численность команды по уборке лагерей на 50 девушек. Мальвина Герлих, которая состояла в этой команде, рассказывает, что женщины были вооружены железными прутами, на который они накалывали мусор, буквально заваливший весь лагерь.
2 августа Магда Хеллингер, к своему большому удивлению, покинула лагерь Освенцим в сопровождении Aufseherin Ирмы Грезе[366], после того как следователь Вильгельм Богер назначил ей восьмидневное «одиночное заключение». И всю дорогу к месту заключения Магда твердила себе: «Если меня не запрут в 11-м блоке, я окажусь в штрафной команде». Она не знала, что с тех пор, как женщин перевели в лагерь BIB, для узниц появилась своя «черная дыра», подземелье, которое они именуют «бункером».
Станислава Рахвалова, секретарь «приемной» команды, поясняет: «Это подземелье находилось во 2-м блоке[367] лагеря BIB. Оно было выстроено из камня и имело 2 метра в высоту. В него умещались лишь два человека. Чтобы туда попасть, нужно было пролезть через отверстие на уровне земли, как в конуру. Внутри – кромешная тьма и нехватка воздуха, потому что входное отверстие закрывается заслонкой». По утверждению Рахваловой, длительность наказания зависела от серьезности проступка. «Самый короткий срок – четыре часа. <…> Перед тем как запустить узницу в камеру, надзирательница Элизабет Хассе могла даже облить ее ледяной водой».
Каждый вечер после окончания переклички Хеллингер приходится пробираться в это подземелье, похожее на саркофаг. По утрам, как только она выползает оттуда, ей приходится присутствовать на перекличке, а затем идти опорожнять уборные. Эта работа изнурительна для узницы, которая ночью хотя бы имела возможность спать, но смертельно опасна для женщины, которая не спала всю ночь, без воздуха и света, в крайнем страхе. Магда говорит, что ей помогали польские заключенные. «Они знали, что я защищала “подопытных кроликов” в блоке № 10, и выполняли эту работу за меня». Однако более чем вероятно, что это Катя Зингер договорилась с заключенными, чтобы освободить Хеллингер от этого занятия. «Польские ребята просили Катю поместить их жен и сестер в хорошие команды. Она ни в чем им не отказывала; всегда была приветлива и добра. И они оказывали ей определенные услуги», – рассказывает Ванда Мароссаньи. Точно известно, что Магда Хеллингер могла поспать и восстановить силы к вечерней перекличке. Пытка подземельем продолжалась восемь дней. «Затем Катя назначила меня на секретарскую работу».
Маргита Швальбова, назначенная в лагерь BIA, превращенный в больницу, объясняет, как он был организован. «Блоки с 4-го по 30-й стали медицинскими отделениями. Вход располагался на месте лазарета, напротив блока № 28. Блоки не имели никаких отличительных знаков. Печь имелась только в 27-м». Врачи Вернер Роде, Йозеф Менгеле, Гельмут Феттер и Хайнц Тило[368] вызвали в свое бюро Lagerälteste Орли Райхерт, главного врача Эну Вайс и команду женщин-врачей. Им рассказали о новых отделениях: дизентерийном, инфекционных заболеваний, психических заболеваний, малой хирургии и хирургии. За каждой женщиной-врачом закрепили определенный блок, которым она заведовала совместно с блоковой: одна отвечала за лечение, другая – за порядок и дисциплину. По приказу врачей СС женщины-врачи начинали с того, что сортировали пациенток по типу болезней. Женщин заставляли вылезать из коек и помещали в соответствующую палату.
Но сначала их следовало вымыть. И это был хаос. Медсестра Анна Яхнина объясняет: «В июле 1943 года пациенток доставили к блоку, и они целый день лежали на полу с температурой сорок. Жара стояла такая, что нам, здоровым женщинам, приходилось покрывать голову – солнце палило нещадно. Больные часами лежали на улице – страдая от лихорадки или ужасно распухшие. Врач в белом халате стоял посреди всего этого, сложив руки». В конце концов врач СС разрешил медсестрам разместить больных. Сколько человек погибло во время этой сортировки? Сосчитать невозможно. После реорганизации ничего не изменилось. В блоках по-прежнему нет воды, нехватка лекарств. Больница – это огромный блеф. Маргита Швальбова утверждает: «Аптеки не было. Лекарства нам доставляли из Освенцима. Они поступали в лазарет, откуда попадали к врачам, которые должны были расписаться в журнале при получении, и на каждом рецепте указать номер узницы». В блоке малой хирургии вскрывали абсцессы, ушивали раны, откачивали гной из фурункулов на ягодицах, вызванных побоями СС, – все это без анестезии и перчаток. Возможности стерилизовать инструменты не было. Чтобы очистить инструменты, врачам приходилось довольствоваться несколькими каплями Sagrotan (мыла), разведенными в миске с водой.
«Больных было так много, – говорит Анна Яхнина, – что медсестры тратили свое время на то, чтобы принести бочки с супом, чтобы всех накормить. Хорошо обращались только с немецкими пациентками. Им выделяли отдельную палату, давали лекарства, лучшую еду – белый хлеб и ячменный суп, приготовленный на кухне, которой заправляла Анни Блюмауэр с помощью Мари-Клод Вайян-Кутюрье. Анни продолжала раздавать добавку к пайку тем пациенткам, которые в них нуждались».
Консультации начинаются на рассвете и заканчиваются, когда опускается ночь. Поток пациенток не иссякает. Лечить нужно было как тех, кто еще не поправился, так и тех, кто продолжал прибывать. И ситуация с санитарией снова становится катастрофической. Яхнина объясняет: «Создавая двенадцать больничных корпусов, доктор Роде надеялся разделить больных. Но все это было было только в теории. На 300 человек медицинского персонала приходилось 5000 пациенток. И каждые два-три дня штат сокращали под предлогом, что с больными работает слишком много узниц. В результате одна медсестра обслуживала две палаты, в каждой из которых лежало по 90 женщин. Работу медсестер часто выполняли врачи».
Врачи СС бродили по этому огромному медицинскому бараку, делая вид, что интересуются судьбой больных, но прежде всего для того, чтобы отбирать евреек. Смотрительница блока № 24 (инфекционные болезни) Хелена Грунт (37625) рассказывает: «В августе 1943 года Вернер Роде прибыл в блок в сопровождении Эны Вайс, которая делала все возможное, чтобы евреек, хотя бы на время, не отбирали и не “пускали через дымоход”». Детей, рожденных еврейками, продолжают убивать. Хелена Грунт все еще тяжело переживает то, что блоковая, бывшая акушерка Клара, продолжает топить еврейских младенцев, рожденных здесь. «Она была очень крупной женщиной», – описывает ее Ванда Мароссаньи.
Аделаид Отваль, вновь приступившая к своим обязанностям в больнице, беспомощно наблюдает за шокирующими селекциями Менгеле. Она горько говорит: «Порядки доктора Менгеле правили и в больнице, и в лагере. Это царство ужаса, самого что ни на есть садистского, самого что ни на есть изнурительного. Этот психопат полностью непредсказуем. С пугающей радостью он решает провести большую селекцию, а в следующее мгновение дарит конфету одной из своих любимых близняшек».
Наступает день, когда Менгеле подходит к Отваль и предлагает выполнять его приказы. Психиатр довольствуется тем, что отвечает, глядя ему в глаза: «Я обязана это делать?» Менгеле, не говоря ни слова, улыбается и поворачивается на каблуках.
Чтобы раздобыть лекарства, врачи и медсестры присоединяются к Маргите Швальбовой и сети подпольного Сопротивления. Их поставляют мужчины из «Канады»: крадут лекарства из багажа вновь прибывших. «Май Политцер и Даниэль Казанова, входившие в сеть, мертвы. Мы продолжили нашу работу с Орли Райхерт, Мари-Клод Вайлан-Кутюрье, Марией Эрделевой, Евой Нойман, Бойкой Тайхнеровой».
Элла Лингенс объясняет: «Я имела возможность в непосредственной близости наблюдать за поведением нашего главного врача, Эны Вайс. Самое поразительное в этой женщине, которой не исполнилось и 30 лет, было ледяное самообладание, с которым она скрывала бездонную ненависть к немецкому командованию. <…> Она держала их на расстоянии, давая почувствовать свое презрение, но не переходя границы вежливости». Она гениальным образом сделала эсэсовцев зависимыми от себя, убедив, что без нее все рухнет. Ей даже удалось заставить СС публично порицать антисемитские высказывания асоциальных немецких заключенных. Элла Лингенс присоединяется: «Одной из женщин, спасших больше всего жизней, безусловно, была Эна Вайс».
После войны Эна Вайс отказалась говорить на тему лагерей и переехала в Австралию. Нам не хватает ее свидетельств, как и слов Кати Зингер. Почему эти «королевы лагеря», как называет их Элла Лингенс, выбрали для себя молчание? Потому что понимали, что их свидетельства не принесут пользы[369]? Потому что им нужно было похоронить эти четыре года в лагере, чтобы возродиться в новом мире?
В конце августа 1943 года доктор Элла Лингенс узнает, что ей придется покинуть общую спальню и переселиться в небольшую комнату с пятью коллегами. «Четверо из них были польками: Эрнестина Михаликова из Кракова (44833), Зофья Кончковская из Гдыни (46442), Ирена Бяловна (43117) и Селина Чойнацкая (63647). Единственной еврейкой была Элла Кляйн». Лингенс наслаждается этой камерностью и понимает, как ей повезло. «Мы попали в узкий круг – менее пятисот женщин, которые получили такую привилегию».
1 августа в двух городах близ Освенцима-Биркенау – Бендзин и Сосновицы – началась ликвидация гетто. Предчувствуя его неминуемый конец, местная молодежь построила подземные убежища, обзавелась оружием и восстала, имея скудные ресурсы. СС окружили оба гетто плотным оцеплением. Незабываемая дата для секретарей Politische Abteilung, поскольку Богер и эсэсовцы вернулись с грузовиками, забитыми посудой, мебелью, оборудованием для стоматологических кабинетов. Рая Каган говорит: «Оба здания Politische Abteilung напоминали мебельные склады. Чего там только не было». Женщины из Бендзина и Сосновиц несколько месяцев спустя сыграют решающую роль в лагерном Сопротивлении.
В августе 1943 года Орли Райхерт, Lagerälteste больницы, предприняла попытку самоубийства, проглотив пузырек с ядом, который носила в кармане. Ее спасла Маргарета Глас, которая вошла в комнату и закричала, прося о помощи. «Я нашла ее на полу, хрипящей в агонии». Маргита Швальбова рассказывает: «В тот день, когда Орли пыталась покончить с собой, воздух был напоен горящим золотом. Она пролежала без сознания два дня и две ночи. Анни Блюмауэр неподвижно просидела у ее постели, заботясь, полная решимости спасти Орли от смерти». Когда Орли очнулась, подруги потребовали у нее объяснений. Орли призналась, что больше не может жить в этом театре призраков и трупов, больше неспособна выносить смерть, царящую в лагере.
Эсэсовец Вернер Роде обвинил Маргарету Глас, что она подстрекала Орли совершить этот поступок. Чешка пала духом. Через несколько дней Тони, заключенный из Равенсбрюка, отвечавший за аптеку, сообщил ей плохие новости: «Мне очень жаль, но вас отвезут в Освенцим на операцию. Операцию? По поводу чего? Из-за неудавшегося самоубийства Орли? Глас глубоко убеждена, что это так. Для нее эти два события связаны. На самом деле доктор СС Энтресс решил попрактиковаться в проведении небольшой операции. Изучив досье гестапо на Маргарету Глас, он обнаружил, что тюремный врач Терезинской тюрьмы, осматривавший ее перед отправкой в Освенцим, оставил запись: «Уплотнение в груди».
Прибывает машина скорой помощи. Медсестры и врачи обнимают Маргарету и прощаются с ней, ведь все понимают, что Долли рискует умереть. Девушка забралась в автомобиль Sanka[370], который высадил ее перед 21-м блоком Освенцима. В операционной, где ее готовили к операции узницы, все медсестры-польки, она слышит их бормотание: «Какая хорошенькая. Но она еврейка и всегда ей и останется». «Мне приказали лечь, и связали». Затем вошел доктор Энтресс.
Haupsturmführer СС Фридрих Энтресс, 29-летний уроженец Познани, служил в Освенциме с 1941 года. Стройный, высокий и сероглазый, он получает прибавку к жалованью благодаря компании Bayer, которая поручила ему испытать свои фармацевтические препараты на заключенных[371]. В тот день Энтресс приказал: «Деринг, приходите мне ассистировать».
Маргарету Глас оперируют без наркоза. Деринг советует: «Herr Haupsturmführer, Вам следует сделать надрез здесь и еще один здесь». Были ли на врачах маски? Надели ли они перчатки? Стерилизовали ли инструменты? Маргарета не уточняет. Когда Энтресс разрезал ей скальпелем правую молочную железу, она потеряла сознание от боли. Когда Глас пришла в себя, Деринг прошептал: «Herr Haupsturmführer, Вы позволите мне подойти?» Глас добавляет, поскольку знает характер Деринга, которого она без колебаний назвала антисемитом и который, как ей было известно, по приказу Шумана без сомнений удалял пациентам тестикулы: «Если бы Деринг не попросил зашить меня, Энтресс продолжил бы разрезать мне грудь, чтобы заглянуть внутрь нее».
Когда Деринг ушивает операционную рану, боль так сильна, что Маргарета Глас кричит, что есть силы. Она не знает, как долго длилась операция. Энтресс выходит из операционной, небрежно бросив: «Дайте ей две таблетки». Она лежала, истекая кровью, на операционном столе, когда Lagerälteste лазарета, немецкий политзаключенный Людвиг Вёрль[372], «который делал все возможное, чтобы помочь евреям, – говорит она, – бросился к ней». Вёрль ждал, пока Энтресс уйдет, чтобы проверить, в каком состоянии «они оставили Долли, и жива ли она еще». Маргарета Глас умоляет его привести к ней мужа. Вёрль бежит за Георгом и дает супругам уединиться. Она вспоминает, что Георг вошел, опираясь на костыли, и пробормотал: «Мой бедный ангел, ты должна жить!»
Сигналит припаркованная у 21-го блока машина скорой помощи. Маргарету перевозят в Биркенау, ее тело сотрясает лихорадка. Орли Райхерт и Эна Вайс вбегают и приказывают: «Дайте ей Prontosil, у нее жар». Проходят дни. Маргарета Глас бредит. Когда она приходит в сознание, врач СС Вернер Роде, склонившись над ней, произносит вслух: «Глас вела себя мужественно перед лицом врага. Я назначаю ее старшей 12-го блока».
Вечером после операции Владислав Деринг записал в сине-зеленом[373] журнале 21-го блока Освенцима имя узницы, номер и характер проведенной операции. Он оставляет примечание: «Без анестезии».
Маргарета становится блоковой 12-го блока больничного лагеря, где подчиняется приказам врача Эллы Кляйн. «В этом блоке не хватало бинтов, мы видели, как по ранам ползали черви. У нас не было градусника. Некоторые были на связи с доктором Эпштейном из цыганского лагеря, он присылал лекарства. О, как ужасно стонали больные и умирающие!» Маргарету, кипящую от горя и ненависти, отвели в сторону Орли Райхерт и Эна Вайс: «Орли сказала мне: “Иди сюда, мы тебе все объясним”».
Орли Райхерт и Эна Вайс рассказывают ей, как надо спасать евреек. Стратегия проста: «Перед приходом эсэсовцев для селекции пациенток женщин нужно было переложить. Умирающих клали в передней части блока, остальных прятали в задней». Глас говорит: «Мы с Орли и Эной делали это очень умело. И порой эта уловка срабатывала».
Роде и Менгеле решили запретить эсэсовцам всех рангов, включая Мандель и Хёсслер, посещать больничный лагерь без своего разрешения. Врачи СС намеревались контролировать все селекции, как на пандусе, так и в больнице. Маргарета вспоминает: «Однажды я вошла в комнату Орли, Эны и Грете Гамбургер. Уже наступил вечер, все они были курящими. В лагерь попадали сигареты Josma, которые приносили польские гражданские лица. Мы услышали чьи-то тяжелые шаги. Орли крикнула: “Тушите свет, эсэсовцы!”. Я выключила свет и осталась стоять. Вошла Мандель и сказала мне: “Ты, еврейка, что ты делаешь здесь с арийками?” Я ответила: “Простите, я хотела занести им туфли”. У меня в руках была пара обуви. Она потянула меня за волосы, которые были короткими – у Мандель была собака, крупная собака – и страшно избила кнутом. И тогда я впервые почувствовала, как внутри что-то восстает, и подумала: “Ответь ей тем же, бей ее, прикончи ее! Я больше не могу!”. Она все избивала и избивала меня, пока не брызнула кровь». Женщины подняли потерявшую сознание Маргарету и уложили ее на тюфяк. Глас так завершает свою историю: «А на следующий день они рассказали Менгеле, что из лагеря в лазарет пришла одна из Aufseherinen и несправедливо избила до смерти узницу. Менгеле ответил: “Этого не должно быть”. И он бы сделал выговор Мандель. Поди пойми его, этот Освенцим».
Когда женский лагерь делили надвое, СС постановили, что в каждом лагере необходима своя Lagerälteste. Выбор пал на Стеню Старостки. Как и Клара Пфёрч – Лео – она будет носить повязку с надписью «LA». На суде в Берген-Бельзене она пояснила: «Выписавшись из больницы после перенесенного тифа, я стала Lagerälteste. В то время все капо, старосты блоков и Lagerälteste были немками. Я была единственной полькой-Lagerälteste. Дрекслер назначила меня в конце августа 1943 года. За долгое время пребывания в лагере я узнала правила. Старалась выполнять свою работу, хотя испытывала страх, потому что в лагере большинство узниц составляли польские еврейки и польские арийки. Управление было в руках немок. Нам нужны были узницы, которые будут защищать наши жизни, и прежде всего, представительницы нашей национальности. Я поняла, что смогла бы помогать другим заключенным, если бы занимала руководящую должность».
Однако полька Розалия Шпарага, 26 лет, оспаривает ее слова: «Стения сделалась Lagerälteste. Это была наивысшая должность в лагере, на которую мог претендовать заключенный. Те, кто выступал против нее, рисковали умереть. Она докладывала Aufseherinnen о любом проступке. Найдя стихотворение про Освенцим, написанное узницей Дада, она передала его Aufseherinnen, несмотря на наши мольбы этого не делать. В результате Дада была приговорена провести год в штрафной команде и полтора месяца – в бункере»[374]. Ей вторит полька Мария Синовская, 24 лет: «Старостка любила наказывать следующим образом: узницы должны были встать на колени и поднять вверх руки, в которых они держали камни. Она била заключенных до тех пор, пока они не теряли сознание, что приводило к их смерти». Она была садисткой, и именно поэтому ее назначили старшей по лагерю».
Летом 1943 года сердца секретарш из Politische Abteilung переполняли большие надежды. Все началось с того, что Грабнер с разницей в десять дней получил два письма. Первое привело его в состояние крайнего возбуждения. Глава Politische Abteilung вызвал к себе руководителей отделов – Квакернака, Киршнера и Кристана. «Мы узнали о случившемся от Гермины Хиршлер, секретаря Квакернака», – объясняет Рая Каган. Регистратор из города Ольденбурга написал: «Не закралась ли ошибка в подсчетах Standesamt Освенцима? Как в таком маленьком местечке может быть такое большое количество смертей?» Секретари с трепетом переглядываются. Наконец-то кто-то заметил! Неужели существование Освенцима перестанет быть государственной тайной?
С получением второго письма их надежды становятся еще сильнее. На этот раз свои вопросы к Освенциму направила администрация земли Тюрингия: «Регистратор актов гражданского состоянии Освенцима, несомненно, отмечает лишние смерти. Вам нужно суммировать все случаи гибели с 1870 года, когда регистрация актов гражданского состояния в немецких городах стала обязательной».
В результате консультаций между собой начальники Politische Abteilung СС пришли к следующему решению: «Они придумали „ключ 180“, – пишет Рая Каган, – <…> новую номенклатуру. Идея Грабнера заключалась в том, чтобы регистрировать одного мертвого арийца из 180. Это решение передали во все отделения лагеря».
В Kommandantur Освенцима эсэсовец Карстенсен вызывает секретаршу-еврейку Аранку Поллак (4777), 47 лет, работающую в регистратуре. В ее обязанности входит уничтожение файлов гестапо на мертвых. Аранка Поллак рассказывает: «Scharführer Карстенсен приказал мне вызвать Рене Веселы, чтобы она помогла мне очистить стеллажи от досье SB. Мы должны были связать документы и отнести в подвал. Рене и я спустились туда вместе с одним из эсэсовцев. В подвале царил такой хаос, и мы принялись наводить порядок. Внезапно погас свет. Пятнадцать минут мы сидели в темноте и ждали, что кто-нибудь придет и выведет нас. Но прежде я попрощалась с папкой мужа и поцеловала его подпись. У меня было такое чувство, будто я похоронила его».
Мария Зуманская (29940), 37 лет, зеленоглазая брюнетка из женского лагеря Биркенау, была принята на работу в бюро трудовых ресурсов. На Краковском процессе она даст следующие показания: «В августе и сентябре 1943 года я работала в секретариате Мандель. В то время мне передали тысячи дел еврейских узниц, умерщвленных газом. Мне приказали соскрести лезвием бритвы буквы SB [Sonderbehandlung – «особое обращение»], при этом потребовали хранить подробности моей работы в тайне. В освободившемся месте в документах я должна была вписать Verstorben [умерший]. Я быстро сообразила, что цель таких действий состояла в том, чтобы скрыть смерть женщин, приговоренных к газовой камере». Мария добавляет: «Мандель и Хёсслер лично проверили эти досье, чтобы убедиться, можно ли обнаружить подделку».
Ядвига Будзыньская, 26 лет, поступившая в лагерь 21 января 1943 года, была назначена капо Джульеткой в регистрационную команду. Ядвига говорит очень четко: «Мертвых помечали маленьким крестиком. Поначалу крестики “естественных” смертей и смертей SB отличались цветом – одни были красными, вторые – черными. Позже такие пометки запретили, как и целый ряд других вещей, которые могли бы служить веским доказательством, подтверждающим преступления немцев. Смерть помечалась только датой (независимо от того, была ли узница задушена, застрелена или умерла естественной смертью), а иногда – крестом, как в Numerbuch».
На еврейку Евгению Глину (7435)[375], поступившую в Освенцим 11 мая 1942 года, имелось досье гестапо, поэтому она смогла остаться в команде «раздевалки». 10 августа 1943-го она увидела своего отца, только что прибывшего в лагерь, которого СС отправили в газовую камеру. Обезумев от горя, Евгения бросается в его объятия. Капо разлучает отца и дочь и составляет Meldung. Девушку отправляют в камеру 11-го блока. На Краковском процессе она рассказала: «У меня было две недели ужасных страданий». Но этот приговор посчитали недостаточным. Евгению приговорили к штрафной команде, в которой узницы должны были в течение трех месяцев расчищать леса и прокладывать дороги.
Лола Серор (39403), 17 лет, из Салоник, прижигала пулевое ранение в плечо, нанесенное ей часовым. Друзья сообщили, что видели ее отца. Любовь дочери сильнее смерти. Лола кладет в ведро три картофелины и бежит к указанному месту. «Я видела его. Он заметил меня. Там стояло много немцев с собаками. Мне было очень страшно. Я бросила три картофелины. Не знаю, поднял ли отец хоть одну. Они все были такие голодные. Я начала плакать. И отец тоже начал плакать. Сердце колотилось в груди. Я хотела пойти и поговорить с ним».
Отец Лолы умрет от дизентерии. Девушке удастся увидеться и с братом. Отправленный в женский лагерь для проведения ремонтных работ, он прошепчет имя сестры. Лола примчится, невзирая на опасность. Брат прошепчет ей: «Ешь все, что тебе дают, хорошее или плохое. Пожалуйста, ешь!» Больше она его не увидит.
В августе Мандель и Хёсслер объявили: «Еврейские заключенные с арийской кровью, подойдите к своим блоковым!» Женщины извещены. Чего от них хотят? Им отвечают, что впереди перевод в новый лагерь.
Музыкант Эстер Леви, на три четверти еврейка, которая с трудом оправилась от тифа, отказывается записываться. «Я не хотела бросать подруг из Нойендорфа. Но они уговорили меня ехать. Я должна была выжить, чтобы стать свидетелем». Эстер Леви соглашается. Mischlinge придется предстать перед Менгеле обнаженными, и он решит, смогут ли они вынести переезд. «Я была вся в фурункулах. Не имела ни единого шанса. Но Орли вылечила меня и тем спасла». Через шесть недель Mischlinge загоняют в блок ожидания.
Эрна Корн (50462), 20-летняя уроженка Пфальца, была депортирована из Кёльна в июле вместе с матерью. «Нас везли в Освенцим в пассажирском поезде с забитыми окнами и запертыми снаружи дверьми. Это были настоящие камеры. После мучений карантина, где нам давали очень мало еды, эсэсовцы отправили нас с мамой чистить рыбные пруды в Харменже[376]. Наш путь пролегал между двух крематориев, II и III. Мы видели, как гнили на солнце сотни трупов». От работы в воде Эрна Корн стала хиреть. Костлявая, в нарывах, трясущаяся от ревматизма, она была замечена эсэсовцами, которые отправили ее в 25-й блок. «Мы вышли во внутренний двор. Нам пришлось раздеться, бросить все, что было на нас, в кучу, – платья, обувь, очки. Женщины рвали на себе волосы, бились головой, бросались на колени. Я сказала себе: если увижу солнце в последний раз, значит, я буду жить. Это был абсурд. Как я могла поверить, что спасусь? Но я хотела в это верить, пусть вероятность этого и была крайне мала». Сидя на земле, Эрна Корн смотрит на небо и не обращает внимания на крики и толкотню. Приехал грузовик, чтобы забрать женщин из блока № 25. Эрна слышит, как выкрикивают ее номер. Она встает, как во сне, и идет навстречу голосу. «Эсэсовец держал в руках карточку. Он схватил меня за руку, сравнил мой номер с номером на карточке и сказал: “Грязная еврейка, тебе повезло больше, чем того требует здравый смысл”. И вывел меня оттуда». Отец Эрны Корн, скончавшийся в 1931 году, был христианином. Эсэсовцы прочесывали лагерь, чтобы чтобы найти тех, кто заявил, что рожден в смешанном браке. Эрну предупреждают: ей нельзя больше видеться с матерью. Она нарушает этот приказ. «Наше прощание было душераздирающим».
В конвое из семидесяти женщин, 15 сентября отправляющемся в Равенсбрюк, находятся чешская врач-педиатр Зденка Недведова (32624) и коммунистка Ирмгард Адам: после Освобождения она заявит на Клару Пфортш, которую застала за убийством еврейского ребенка.
Mischling Соня Фишман не попадет в этот конвой. Ее вызовут в Венский суд, чтобы она ответила на обвинения в шпионаже в пользу Франции после визита к отцу в июле 1942 года. Неважно, что она уже находится в лагере: судебное разбирательство должно идти своим чередом. Грабнер приказал ей подписать документ о неразглашении, «но я не хотела молчать», – заявляет она. Под конвоем эсэсовцев ее отправили в Вену и заключили в тюрьму, где Сонина татуировка произвела фурор. Начальник тюрьмы вызвал ее к себе и задал несколько вопросов. Она рассказала ему все. Он отправил ее обратно в камеру.
В сентябре 1943 года Алисия Рот подслушала, как капо шептались о том, что в бюро трудовых ресурсов ищут Läuferin. Девушка побежала к Кате Зингер и попросилась на это место. Катя с определенной долей раздражения ответила, что назначать Läuferinnen могут только СС. Алисия решила попытать счастья с Ципи, которая, в свою очередь, прячется за статистикой: словачки, говорит она, уже занимают слишком много должностей, нужно дать эту возможность другим национальностям.
Тогда Алисия решает обратиться к Rapportführer СС Антону Таубе. «Он был худшим из нацистов, издевался над женщинами, бил их кнутом, который носил в сапоге», – утверждает она. Девушка мажет скулы кирпичной пылью и за десять минут до переклички высматривает эсэсовца на Lagerstrasse. «Я преградила ему путь. Он мог оттолкнуть меня, как тряпичную куклу, или проехать по мне. Но мне уже нечего было терять». Нацист остановил свой велосипед в двух метрах от узницы, которая стояла наготове, выкрикивая свой номер. Удивленный ее появлением, эсэсовец опустил одну ногу на землю. «Herr Unterscharführer! Вы единственный, кто может мне помочь!» «Помочь тебе? Я? Повтори свой номер!» Четыре цифры! Лишь четыре цифры. Таубе понял, что она прибыла с первым словацким конвоем. Невозможно определить ее возраст, она слишком измучена: выглядит лет на сорок, а ей, должно быть, двадцать. Зеленые глаза, длинноватый нос, щеки вымазаны красным. Хрупкие плечи, истощенные руки, плоская грудь, прерывистое дыхание. Она пережила тиф, большую селекцию декабря и февраля. Алисия продолжает, стараясь говорить по-немецки как можно лучше: «Да простит меня господь за то, что я преградила Вам путь. Я слышала, что вы ищете Läuferin. Поскольку я говорю на нескольких языках, могу пригодиться для этой должности». Таубе продолжает рассматривать ее. Наконец он произносит: «Сходи к Кате. Скажи ей, что я согласен дать тебе эту работу». Алисия Рот бормочет слова благодарности. Таубе садится на велосипед и уезжает. Алисия вбегает в 4-й блок и подходит к Кате Зингер, говоря, что Таубе назначил ее Läuferin. Катя в ужасе. Почему Таубе прислал к ней эту девушку? Rapportschreiberin, опасаясь, что за ней шпионит СС, обменивается быстрым взглядом с Ципи. Все узницы в бюро трудовых ресурсов были участницами польских или еврейских сетей Сопротивления. Все они занимались подпольной деятельностью. Что же им делать?
Но Катя слишком умна, чтобы не согласиться с решением Таубе и отказать в работе его протеже. Она отвечает: «Мне нужно письменное распоряжение!» Алисии Рот приходится снова бросаться за помощью к Таубе. Но Мала Циметбаум решает проблему, предложив на это место Лею Шейовиц. Тем же вечером Таубе входит в ее блок. Дежурная предупреждает об этом блоковую, которая кричит: «Achtung! Achtung!». Девушки быстро выстраиваются. Селекция после переклички? Таубе стоит на пороге и направляет свой фонарик в заднюю часть блока. Блоковая поднимает фонарик и светит им на измученных женщин, которые скрипят зубами и переглядываются. Пристальный взгляд. Он проходит мимо Алисии, которую уже забыл, и указывает на Лею Шейовиц. «Я столько раз счищала грязь с колес велосипедов Aufseherinnen, что могла бы прикручивать их обратно с закрытыми глазами. Наконец-то я смогу дышать».
Алисия Рот опустошена. Менее чем через несколько дней ее отберут для газовой камеры. И мысль об этом заставляет ее бросить вызов СС. Алисия заново ставит на кон свою жизнь, но на этот раз перед подругами и вопреки лагерному закону, согласно которому обращаться к нацистскому офицеру в присутствии блоковой запрещено. Она делает шаг вперед и выкрикивает: «Катя Зингер требует письменное распоряжение о назначении меня на должность Läuferin». Таубе бросается в сторону Алисии. Он смотрит на одетую в лохмотья девушку и вспоминает ее. Он понимает, что Катя Зингер не хочет назначать эту девушку. Да и он, наверное, тоже не хочет. Но если он не напишет распоряжение, власть Кати Зингер станет еще сильнее. Она нужна ему, но должна понимать, кто здесь главный. И Алисия Рот может ему в этом помочь. Поэтому Таубе приказывает блоковой: «Завтра утром как можно раньше приведи этих двух девушек к Кате. Пусть их вымоют, переоденут и дадут им должность».
Нацист исчезает. Блоковая подходит к Алисии, дает ей пощечину и уходит, бормоча: «Вот так история!» Катя Зингер смиряется с поражением и выписывает два документа: первый позволяет Алисии принять ванну, второй – дает доступ в раздевалку, чтобы она могла получить лагерную форму. «Моя жизнь изменилась. Мне удалось вылечить опухшие лимфоузлы под мышками, я сплю в настоящей кровати и ем паек, которым гнушаются польки из 4-го блока». Алисия выздоравливает. Ей нужно быть в форме, потому что работа Läuferin изнурительна. Нужно бегать по лагерю целый день, чтобы передавать сообщения из одного блока в другой.
Назначение Алисии Рот встряхивает 4-й блок. Ее отношение к немцам вызывает недовольство у узниц. Но никто не смеет упрекнуть ее в этом, опасаясь донесения в СС. Только Мала Циметбаум сталкивается с ней каждый раз, когда видит, как та торопится к машинам СС, припаркованным перед зданием бюро трудовых ресурсов. «Она сердито сказала мне: “Зачем ты открываешь им дверь? Ничего для них не делай!”». Алисия Рот пытается оправдаться: нет, она не ведет себя подобострастно. «Мне ничего не стоило открыть им дверь… В этом нет ничего такого!»
Ципи с Катей решают, что история Алисии Рот не должна повториться. И чтобы СС не могли навязать им ни одной узницы, они предупреждают Мандель. Ципи берет эту задачу на себя. «Я сказала Мандель, что бюро пытается работать с женщинами, у которых имеются нужные навыки, но наше пространство для маневра ограничено, потому что СС сами присылают нам узниц. Стоит ли нам их нанимать?». Мандель немедленно отвечает: «Впредь, если женщина приходит, умоляя о должности, говори ей, чтобы он шла ко мне и только ко мне. Я сама ей займусь».
Мала Циметбаум, Салли Нозицех (2085) и Леа Шейовиц, три Läuferinnen, решают перебраться в 6-й блок, в котором живет Роза Робота и команда «раздевалки». Катя Зингер возражала, указывая, что условия их жизни ухудшатся. Но девушки настояли на своем решении.
Эти три девушки, связанные с сионистскими движениями, сошлись с Розой Роботой. Мала и Леа говорят по-польски, поэтому между ними не было языкового барьера. Каждый вечер по несколько часов, которые превращались в бессонные ночи, они размышляли о сложившейся ситуации, разрабатывали планы побега и восстания. Нужно было что-то делать, чтобы остановить эти преступления. Да, но что они могли сделать? «Мы решили напасть на одного из эсэсовцев и отобрать у него оружие», – рассказывает Леа. Они понимали, что нападение было обречено на провал. Какой смысл убивать одного эсэсовца, когда вокруг еще четыре тысячи? Но одной-единственной цели может быть достаточно, чтобы продолжать жить.
Läuferinnen не единственные, кто сошелся с Розой Роботой. Ципи тоже заметила ее. Перед войной в Польше состоялся международный сбор участников движения «Ха-шомер ха-цаир», и на нем присутствовала Ципи. Воспоминание об этом свело их вместе. «Мы немного поговорили. Я сказала, что она может просить меня об услугах. И она это делала. Иногда она просила найти для какой-нибудь девушки работу получше. И я выполняла ее просьбу. Время от времени Робота приносила мне бинты или трусики – большую роскошь, – и я отдавала их девочкам, которые в них нуждались».
Музыкант Альма Розе (50381), родившаяся в Вене 3 ноября 1906 года, была зарегистрирована в Освенциме 20 июля под фальшивым именем и с фальшивой датой рождения, но с указанием своей настоящей профессии: скрипачка. В списках заключенных, покидающих лагерь Дранси с 57-м конвоем, мы находим родившуюся 8 ноября 1906 года скрипачку Обну ван Левен.
Альме почти удалось скрыться от нацистов. В 1938-м, после аншлюса, ее отец, изгнанный из оркестра по причине еврейского происхождения, бежал в Англию, где дочь присоединилась к нему, бросив свое имущество. Чтобы материально поддержать отца, скрипачка согласилась в 1939 году провести гастроли по Европе.
С началом войны, а затем оккупации выступления Альмы Розе были ограничены еврейскими салонами в Голландии, где рейды нацистов следовали один за другим. В первые дни эта женщина, которая при рождении была крещена в протестантизме, а затем перешла в католичество, думала, что она защищена. Когда опасность возросла, она заключила фиктивный брак с Августом ван Левеном Бумкампом; однако, когда жизнь стала невыносимой, она решила по фальшивым документам перебраться в Швейцарию. Альму Розе арестовали в Дижоне 14 декабря 1942 года в двух часах езды от границы.
На протяжении восьми месяцев ее держали в Дранси, а затем посадили на поезд в ад, где по прибытии Эдуард Виртс отобрал ее вместе с одиннадцатью другими узницами для 10-го блока Освенцима. Има ван Эссо была поражена до глубины души, увидев, как Розе входит в блок. «Я сразу же узнала ее. Она давала несколько концертов в салоне моих родителей в 1941–1942 годах». Има бежит предупредить Магду Хеллингер, бормоча, что в блок поселили великого музыканта. Ее нужно защитить. И, чтобы убедить блоковую, Има ван Эссо кратко излагает биографию Розе. Мать Альмы, Юстина, была сестрой Густава Малера; ее отец, Арнольд Розенблюм, на протяжении полувека был концертмейстером Венского филармонического оркестра. А сама Альма играла на скрипке Гваданьини 1757 года.
Магда Хеллингер отправляет сообщение Кате Зингер: «Найди мне скрипку». «Скрипку принесли через несколько дней», – говорит Магда, которая не сможет присутствовать на концерте Альмы, так как будет под арестом. Но Има ван Эссо свидетельствует: «Альма играла в 10-м блоке по вечерам, после того как уходили эсэсовцы».
Была ли Альма Розе искалечена Клаубергом во время своего пяти- или шестинедельного пребывания в 10-м блоке? Свидетельства отсутствуют. Но если бы это было так, она бы призналась в этом Маргите Швальбовой и Маргарете Глас, двум своим близким лагерным подругам. Как же ей удалось избежать экспериментов эсэсовских врачей? Нам известно, что медсестры и врачи имели право вычеркивать имена из списков. И вполне вероятно, что Има ван Эссо, Самуэль, Славка Клейнова и Фрукье де Леу сделали все все возможное, чтобы спасти Альму.
Когда Альма Розе покинула 10-й блок? Эстер Лёви утверждает: «Я не была знакома с Альмой Розе». Поскольку Mischlinge покинули Биркенау 15 сентября, мы можем предположить, что Альму Розе забрали из 10-го блока за несколько дней до отправления конвоя с Mischlinge, который прибыл в Равенсбрюк 16-го числа.
Ходят слухи, что нацисты отчаянно пытались найти скрипачку из 57-го конвоя, и что в конце концов они поверили в ее гибель в газовой камере. Не стоит также забывать, что 20 июля – когда прибыл конвой Альмы – женский лагерь переехал. Затем бюро трудовых ресурсов наконец разыскало скрипачку-виртуоза и представило ее Мандель. Обе они были австрийками, но их разделяла пропасть: социальное происхождение, образование, устремления и характер. Одна – музыкант, вторая – карьеристка-убийца, строящая из себя меломанку.
Альма начала с концерта перед небольшой группой эсэсовцев. И мы можем представить ее боль, когда она исполняет первые такты пьесы, – она, которая с 1933 года призывала венских музыкантов отказываться выступать перед нацистами. Восхищенная Мандель аплодировала и благодарила. Затем, не думая ни о чем, кроме престижа, который ее поступок принесет ей самой, она немедленно назначила Альму дирижером вместо Зофьи Чайковской. Раз Альма Розе уже дирижировала женским оркестром в Вене, пусть она возглавит его в лагере!
Гречанку Бониту Ассаэль (42393) вместе с сестрой Лили взяла в оркестр Зофья Чайковская. Бонита – аккордеонистка, Лили – замечательная пианистка, но, поскольку в женском лагере нет фортепиано, Лили инстинктивно схватила аккордеон, начала играть, и Зофья ее приняла. Сестры, родившиеся в семье музыкантов, невысокого мнения о руководителе оркестра. «У нее начисто отсутствовал талант. Иногда она останавливалась посреди музыкального произведения, чтобы съесть кусок хлеба». Бонита помнит тот день: «В сопровождении эсэсовца в комнату вошла женщина с обритой головой. Она села к скрипачкам. Казалось, она не знала нотной грамоты. На следующий день Альма исполнила “Чардаш” Витторио Монти. Мы потеряли дар речи. Она возглавила оркестр, и все изменилось».
Узнав об отставке Зофьи, польки возмутились. Ципи говорит: «С Чайковской чуть не случился нервный приступ». Затем она с облегчением узнала, что становится блоковой музыкального блока. Она избавилась от стресса и напряжения, связанных с необходимостью делать оркестровки. Женщины достигли взаимопонимания. Чайковская выступила в качестве посредника между Альмой Розе и польками. Ципи добавляет: «Зофья Чайковская прошла через пытки, у нее случались приступы жестокой истерики, и, находясь в нервном состоянии, дрожа, она, например, била девушек». От занятий музыкой освободили еще одну оркестрантку – Стефанию Бухальскую (6877), владеющую гитарой и мандолиной, лицо которой было изуродованно тифом, а волосы в лагере поседели: теперь она раздавала еду.
Музыканты свидетельствуют, что Альма требовала и добивалась от Мандель ряда привилегий. Хильда Грюнбаум вспоминает: «Альма Розе просила отдельный блок и улучшенные условия». Сильвия Вагенберг добавляет: «Альма требовала, чтобы блок отапливался и имел пол, в противном случае инструменты могли пострадать от перепадов температуры. Скажи она, что это нужно для нас, эсэсовцы бы ей отказали».
Теперь женщины-музыканты занимаются исключительно музыкой. Означает ли это, что раньше эти узницы работали и в других командах? Мы никогда этого не узнаем. Хильде Грюнбаум указывает на одно жизненно важное требование нового дирижера: «Альма Розе потребовала не проводить в оркестре селекций. Потому что нет смысла создавать оркестр, если его будут подрывать селекциями, стоит девочкам заболеть. Так что, если девушки попадали в больницу, им ничто не угрожало». Только одна женщина из оркестра была отправлена в газовую камеру. Речь идет о берлинской флейтистке Шарлотте Кронер[377] (47511), 58 лет, которая подхватила тиф, и спасти ее от гибели было невозможно. Ее сестра Хелен (47512), альтистка, тоже умерла, но произошло это в Берген-Бельзене.
В состав женского оркестра теперь входят струнные – скрипки, гитары и мандолины, духовые – флейты, кларнет и пикколо, аккордеоны, барабан и перкуссия, а также певица Лотта Лебедова (5007), бывшая артистка пражской Оперы-Комик. В коллективе тридцать женщин. Мрачный репертуар, выбранный Зофьей Чайковской, не представляет интереса для Альмы Розе. Необходимость играть немецкие марши, чтобы сопровождать выход из лагеря и возвращение команд, разбивает ей сердце. С первых же минут она поняла, что этот оркестр никуда не годится. Из толпы выделялись два или три музыканта: маленькая аккордеонистка Бонита Ассаэль, знающая десятки песен наизусть, и две сестры Кронер, создавшие в недавнем прошлом в Берлине свой оркестр. Остальные были измождены голодом. А две бельгийские скрипачки, взятые Зофьей, были слишком молоды: Элен Вьерник было 15 лет, а Фанни Корнблум – 16.
Альме пришлось обдумать ситуацию. Посколько ее почитали и защищали Хёсслер и Мандель, она могла выжить в лагере, не истощая себя, давая концерты один или два раза в неделю. Однако этот выбор означал, что оркестр скоро распустят. И музыканты, будь то еврейки или польки, вернутся к работе в командах. Но как строить из себя диву, когда юным девушкам придется вернуться в рабство? Чтобы спасти узниц, многие из которых моложе 20 лет, Альма Розе должна поднять этот разношерстный коллектив на исключительный уровень и объединить инструменталисток в ансамбль. «Мы нужны эсэсовцам!» – повторяет она. Как достичь этого уровня? Через работу! Если вы не родились с талантом, музыка в конечном итоге все равно проникнет в пальцы.
Альма Розе выбрала второй вариант. Она отказалась стать игрушкой эсэсовцев. Либо они пройдут через это вместе, либо вместе умрут. Музыка – это убежище[378], защита от смерти. Заключая своих музыкантов в ноты, словно в пузырь, Альма хочет не дать им развалиться. Она решает научить их тому, чем владеет сама, – репертуару, технике, а главное – показать этой разношерстной группе, как играть в унисон. Чтобы успешно справиться с этой задачей, ей пришлось потратить колоссальное количество энергии – дирижируя оркестром, обогащая репертуар, сочиняя инструментовки, ведь в этом оркестре все было сделано на скорую руку, не было ни виолончели, ни контрабаса, ни медных духовых. Требовались абсолютные сплоченность и послушание. Но ставка была прекрасна, ставкой была жизнь.
Виолетт Зильберштейн (51937), 18 лет, родилась в Румынии, выросла в Булонь-сюр-Мер, затем переехала в Гавр. Зофья Чайковская ее не взяла. Когда Альма возглавила оркестр, подруги убедили ее попробоваться еще раз. В дождливые и промозглые ноябрьские дни молодая девушка наконец-то прошла прослушивание. Альма Розе слушала, как она исполняет «Графиню Марицу» Имре Кальмана. «Она не была в восторге, но сказала мне: “Я возьму тебя на испытательный срок в восемь дней”. Она говорила по-французски». Виолетт довольствовалась этим обещанием, которое тем не менее не давало ей права проживать в музыкальном блоке лагеря B. Каждый вечер юной девушке приходилось возвращаться в лагерь А, пробираясь по грязи, чтобы вернуться к подругам. Во время этого испытательного срока у нее украли башмаки. «Чайковская показала мне ведро с водой, стоящее перед дверью 12-го блока, чтобы я смывала грязь с подошв, прежде чем войти. И мне приходилось мыть ноги ледяной водой». Грязь, ведро, страх перед газовой камерой, донос любовника тети, который нашел способ избавиться от надоедливой любовницы, на их семью, уничтожил по прибытии в лагерь родных Виолетт… Ведро «переполняется» болью воспоминаний. Девушка разражается слезами. «В тот день Альма сказала мне: “Все в порядке, я возьму тебя”. Так я попала в оркестр».
Это случилось очень вовремя. Через две недели Виолетт подхватила сыпной тиф и на шесть недель оказалась прикованной к больничной койке. Несмотря на то что ее не было в больничном блоке в тот период, она дала наиболее точное его описание. «Треть 12-го блока использовалась в качестве почтового отделения[379]. Там хранились посылки польских узниц до того, как их раздавали. Остальная часть блока была отдана под оркестр. Она была разделена на две части: в задней – спальные комнаты, где у каждой женщины имелась своя кровать, простыни, подушка и хорошее шерстяное одеяло. В передней части располагалась музыкальная комната длиной 8 м и шириной 6, то есть около 48 квадратных метров. Пол был покрыт деревом, чтобы инструменты не упирались в землю. Для дирижера был построен небольшой подиум, чтобы музыканты, сидящие полукругом вокруг нее, могли следить за ее палочкой».
В распоряжении оркестранток были три стола, чтобы есть за ними свой суп, и каждой была выделена полка для хранения мыла, шарфа, нижнего белья и смены формы. Руководство лагеря предоставило столы для переписчиц и стойки для инструментов. У Альмы Розе и блоковой Зофьи Чайковской были отдельные комнаты.
«Ходили слухи, что новая дирижер собирается дать свой первый концерт в воскресенье днем. Мы отнеслись к этим слухам с подозрением, но пошли, потому что по воскресеньям в послеобеденное время были свободны. Концерт начался между корпусами больничного городка на довольно широком пространстве. Фоном служило бескрайнее голубое небо. С самых первых тактов мы затаили дыхание <…>, колючая проволока исчезла», – вспоминает Маргита Швальбова.
Воскресные концерты превратились в ритуал. «Мы давали концерты на нейтральной территории между лагерем А и лагерем В. Некоторые узницы приходили послушать нас. Другие ни за что на свете не пришли бы послушать музыку», – говорит Виолетт Зильберштейн.
От оркестранток требовалось одеваться с такой же тщательностью, как если бы они выступали на большой сцене. Сильвия Вагенберг вспоминает: «На нас были синие юбки и белые блузки, но без панталон».
Элла Лингенс насмешливо замечает: «Мы прозвали эти концерты “звуковолновой терапией”, потому что их организовали в то время, когда лекарства были в дефиците. Но, по крайней мере, это вносило некоторое разнообразие; и когда мы прогуливались по лужайке в наших белых блузах или в своих лучших летних платьях[380], мы могли немного напрячь воображение и притвориться, что это выступление напоминает концерт в санатории. Оркестр играл легкую музыку, комические хиты старой звезды австрийского music-hall Leopold. Они приводили публику в восторг, и иногда до нас долетали смех и шутки».
Алисия Рот рассказывает: «Альма Розе отбивала такт маленькой палочкой и жаловалась, что она слишком тяжелая. Это смешило нас, потому что девушки таскали камни, толкали тачки с песком, работали в воде, выдергивали сорняки».
Мандель постоянно присутствует на концертах. Элла Лингенс рассказывает: «Мандель была красивой женщиной – высокой, широкоплечей, сильной <…>, она управляла в общей сложности более чем двадцатью тысячами узниц. Она по-настоящему любила две вещи: музыку и детей. По отношению к еврейке, дирижеру нашего лагеря – великой скрипачке Альме Розе – она испытывала искреннее уважение и что-то наподобие дружеских чувств: она все время повторяла ей, что та попадет в газовую камеру последней».
Альма Розе защищает своих музыкантов, но по музыкальному блоку распространяется болезнь. Артистки заболевают одна за другой. У флейтистки Хильде Грюнбаум возникнут проблемы с шеей, и она больше не сможет играть. Затем, подхватив тиф, она потеряет остроту слуха. «Альма Розе дала мне должность переписчицы. У нас были только партии фортепиано, и нам пришлось писать переложения для гитар и скрипок», – вспоминает она.
Собрав воспоминания выживших музыкантов, мы можем представить себе объем их репертуара. Виолетт Зильберштейн рассказывает: «Альма играла Сарасате[381], знаменитые венские вальсы – “Голубой Дунай”, “Легенды венского леса”, “Императорский вальс”, так что в репертуаре были вальсы Штрауса. Мы играли произведения Шраммеля[382], мелодии наших кабачков с берега Марны, которые были весьма очаровательны, как, например, “Когда цветет белая сирень”. Эсэсовцы снабжали нас партитурами популярных песен – например, Цары Леандер и Марики Рёкк[383], к которым мы делали оркестровки. Из классики мы исполняли военные марши, “Серенады” Шуберта и “Турецкий марш” Моцарта».
Альма Розе продолжала набор оркестранток. Она взяла двух мандолинисток из Бендзина, Машу Пиотрковску (52674) и Рахелу Зельманович (52816)[384], а также аккордеонистку Флору Якобс (61278). Затем в оркестр были приняты две польки, а именно певица Ева Стойовская (64098) и Хелена Дунич (64118), 28 лет, уроженка Львова, стройная блондинка и виртуозная скрипачка. «До войны мне довелось быть в зале, когда Альма Розе и Васа Прихода исполняли концерт Баха для двух скрипок в сопровождении Львовского филармонического оркестра. Во время регистрации я сказала, что училась в Консерватории по классу скрипки. Секретарь ответила: “Это хорошо, у нас здесь есть оркестр”». Альма назначила Дунич первой скрипкой оркестра. Хелена помнит его «необычный состав».
Альма заставляет девушек работать по восемь часов в день. «Они должны быть готовыми к каждому концерту», – повторяет она. Просила ли ее Мандель играть перед узницами по воскресеньям? Или Альма сама хотела подарить больным и умирающим незабываемый момент возвышенного и свободы, но прежде всего для того, чтобы не оставить музыку в руках эсэсовцев, играя для колонн, которые уходили на работу. Альма Розе, должно быть, чувствовала, что выжившие будут помнить только те марши, которые исполнялись перед воротами. Однако нет уверенности, увы, что ее идею поняли заключенные, возмущенные тем, что музыка играла в тот момент, когда тысячи людей, включая детей, превращались в дым.
Еврейка Анна Фефферлинг (35133) родилась в Варшаве. Нацисты заперли ее вместе с мужем, родителями и маленьким сыном в гетто. В июле 1942 года ее отца и мужа арестовали и расстреляли. Матери Анны удалось бежать с ребенком из Варшавского гетто и найти убежище в городе Пшисуха[385], где Анна смогла с ними воссоединиться. Но передышка была недолгой. В отсутствие Анны эсэсовцы расстреляли бабушку и ребенка. Анна нашла убежище в Радомском гетто. В январе 1943 года ее арестуют, вероятно, когда она выйдет за едой, и 12 февраля 1943-го отправят в Биркенау.
Молодая женщина беременна. Она хочет жить. Она заявляет секретарю суда, что ее зовут Анна Кац, что она не еврейка. Ее светлые глаза, каштановые волосы, тонкие черты лица и красота поражают нацистов. Женщине не стали брить голову. И даже сфотографировали в 26-м блоке Освенцима с повязкой «PP» – польская политическая узница.
В марте 1943 года, прямо во время переклички, Анна на глазах подруг родила мальчика. Девушкам удалось затащить мать и маленького Джозио в блок. Анна вспоминает: «Четыре месяца спустя, во время переклички, собака одной из Aufseherin нашла моего ребенка и принесла в пасти своей хозяйке». Подруги пытались ее удержать, но обезумевшая от горя Анна Кац больше никого не боялась. Ее старший ребенок был убит, как и мать, отец и муж. Если ее ребенку суждено умереть, она умрет вместе с ним. Анна с криком бежит через ряды и бросается к Хёсслеру, повторяя: «Это мой сын, мой сын, если вы убьете его, я тоже хочу умереть!»
Франц Хеёсслер размышляет. Женщина совершила серьезный проступок. Она должна была заявить о ребенке, а не скрывать его. Этот проступок заслуживает наказания. Но эта женщина – политическая заключенная, и Хёсслер должен подчиниться приказу Берлина: оставить ребенка и мать в живых. На левой ноге младенца выбивают номер 155910. Анне было разрешено жить с сыном до самого освобождения[386].
Анна Фефферлинг была не единственной заключенной, родившей ребенка во время долгих часов переклички. Другие беременные еврейки скрипели зубами и сжимали ноги, дети вылетали из их утробы, как ракеты, на глазах у тысяч узниц и эсэсовцев. Катарина Фельдбауэр (2851) рассказывает: «Я помню гречанку Полу. На перекличке она родила мальчика, такого красивого, такого чистенького. Эсэсовцы кричали: “Эта еврейская шлюха родила ребенка!” Сестры Полы ответили: “Она не шлюха, она женщина!”» Несколько узниц принесли носилки. Мать и ребенка отправили в газовую камеру.
Рене Бивас из Салоник вместе с двумя невестками, Эстер и Флорой, была назначена в команду по разбору завалов. «Мы ходили на работу босиком, ботинки вешали на грудь, завязывая шнурки. Мы работали как каторжные». У Рене остался на виске шрам от камня, которым ее ударили. Вернувшись в лагерь с лицом, залитым кровью, она обратилась к еврейскому врачу, которая зашила рану. Менее чем через месяц после прибытия Рене Бивас внезапно перестала маршировать, побледнев. Она пошатнулась и наклонилась, положив одну руку на живот, другую – на область почек. Одна схватка и судорога сменяли другую. Рене Бивас вцепилась в перекладину двери, крича от боли. Меркада поспешила к ней на помощь и уложила на низкую кирпичную стену, повторяя: «Тише, дочь моя, дитя мое, успокойся». Быстрая пальпация брюшной полости подтвердила, что у Рене преждевременные роды. Тогда гречанки собираются вокруг нее, сгибают ноги Рене, берут с собой тряпки, бегут предупредить блоковую, чтобы принесли таз с водой. Рене Бивас рассказывает: «Женщины кричали “Появилась голова! Появились ноги!”». Потом вышел весь плод. Через несколько дней невестке Рене, Эстер, врач СС сделал аборт, дав девушке таблетку. Когда Эстер выходит из больницы, она похожа на серую тень, пугающе худую. Она говорит о своем ребенке и ходит кругами. На следующей селекции врачи СС отправляют ее в газовую камеру.
С тех пор как женский лагерь расширили, эсэсовцы не перестают теряться в его «географии». Где расположен такой-то блок? В лагере BIA? В лагере BIB? Они обращаются к секретарям бюро трудовых ресурсов для объяснения маршрута, требуют, чтобы их отвела на место одна из Läuferin. «В то время ни один из блоков не был пронумерован», – объясняет Ципи, которая добилась, чтобы СС подготовили план двух женских лагерей. Этот план был четким в ее голове, но проект – всего лишь предлог для того, чтобы оставить ощутимые следы. Когда свобода позовет, этот план поможет сбить эсэсовцев с толку.
Ципи начинает с того, что замеряет блоки и расстояния между ними. Она записывает эту информацию в блокнот, рисует эскизы, пытаясь соблюдать масштаб. Мандель отправляет план на утверждение в Kommandantur. Его принимают. Женщины вешают его на стену в бюро трудовых ресурсов. «Эсэсовцы были в восторге. Они экономили драгоценное время».
Тогда Ципи делает следующий шаг. «Я решила создать трехмерный макет лагеря, отобразив на нем цвета, в которые были окрашены блоки. На этот раз я ни у кого не спрашивала разрешения. У меня были все необходимые материалы: клей и картон». Как-то Мандель и Хёсслер ворвались к ней в чертежное бюро. «Мандель спросила меня, чем я занята. Я объяснила. Хёсслер сказал: “Продолжайте, это интересно”. Но он наложил два ограничения: на макете не должно было быть крематориев, и я имела право показывать только женские лагеря». Не могло быть и речи о том, чтобы расширить макет, включив в него мужской лагерь (BIID), лагерь для цыганских семей (BIIE), лагерь для еврейских семей из Терезина (BIIB) и мужской больничный лагерь (BIIF).
Проходят недели. Наконец Ципи открывает дверь своего бюро, чтобы продемонстрировать макет. На доску размерами 2 м в длину и 80 см в ширину она приклеила сделанные из картона блоки с крышами, дверьми и окнами, разделенные Lagerstrasse, уборные, кухню и сауну. «Для того чтобы все выглядело более реалистично, я насыпала на пол немного земли. Эта работа заняла у меня три месяца. Мне помогала одна из узниц». Ципи позаботилась о том, чтобы сделать сторожевые вышки и заборы из колючей проволоки, вплоть до ламп, установленных на бетонных столбах. «Анри Порембски собрал простую электрическую цепь. Стоило коснуться определенных проводов, и в “лагере” загорался свет».
Макет произвел на нацистов впечатление. «Мандель настолько воодушевилась им, что взяла макет в свой кабинет и выставила на стеклянном столе».
Катя Зингер рассказывает: «Когда в лагерь приезжало руководство СС, Ципи демонстрировала ему свой макет и страницы со статистикой. Этого было достаточно, и они больше не требовали посещать лагерь».
В наши дни этот макет выставлен в Освенциме[387].
Все мужчины были переведены из лагеря BIB. Все… кроме Генриха Порембского (5008), которого эсэсовцы оставили в лагере, несмотря на то что он превратился в женский. Генрих Порембский родился в 1911 году в румынском Сольце, но был польским гражданином; его арестовали во время «котла» в городе Тарнув, и, после непродолжительного пребывания в тюрьме, 8 октября 1940 года отправили в Освенцим.
Порембский переходил из одной команды в другую. В феврале 1942 года он был назначен в команду из десяти электриков, которым поручили подвести ток к забору Биркенау и оснастить каждый третий столб 100-ваттной лампой. Первые несколько недель мужчины возвращались в Освенцим вечером. Но объект был столь важен, что команде было приказано разместиться в Биркенау. С этими квалифицированными мастерами обращались хорошо, но русские военнопленные, работавшие с ними рука об руку, жили в скотских условиях. «Русских кормили плохо, спали они на досках без одеял, им не выдавали миски для супа. А больных убивали», – вспоминал Порембский на Франкфуртском процессе.
В воскресенье происходили сцены, напоминающие «Божественную комедию» Данте. Порембский и его товарищи, находясь под защитой своего статуса электриков, не должны были ни о чем волноваться. Но каждое воскресенье, запертые в своих блоках, они вне себя от ужаса слушали, как скакали пьяные эсэсовцы, организовывавшие охоту на русских военнопленных, и их вопли радости, когда узники падали, как кролики, подкошенные пулей[388]. С тем же крайним зверством, поощряемым лагерным начальством, будут уничтожены французские и словацкие евреи, отправленные в Биркенау в конце марта 1942 года[389].
В августе 1942 года, после того как ток к заборам был подведен, бригаду мастеров отправили обратно в Освенцим. В Биркенау остался только Порембский. Эсэсовцы поручили ему обслуживать электрические заборы в новом лагере. «Электрифицированные ограждения подвергались большим климатическим колебаниям и нуждались в постоянном ремонте», – объяснил Порембский на Франкфуртском процессе. В задачу Генриха, сопровождаемого одним их эсэсовцев, входило исправление повреждений в любое время суток. Позже его назначат ответственным за обслуживание водяного насоса, который снабжал водой 30-й блок и крематории.
Порембский рассказывает: «Во время первой акции я находился в соседней комнате. Некоторые евреи проглотили таблетки “Циклона Б”, чтобы спасти часть группы. В отчаянии они пытались повредить электрооборудование. Через полтора часа эсэсовцы открыли дверь в газовую камеру и расстреляли тех, кто находился между жизнью и смертью». Он продолжает: «Эсэсовцы приказали команде электриков устранить повреждения. От потолка до пола протянули проволочную сетку, чтобы до гранул “Циклона Б” нельзя было добраться».
С этого момента Порембский стал отвечать за обслуживание крематориев. Он входил внутрь, а конвой СС должен был дожидаться его у ворот[390]. Поляк все видит, он в курсе всего. На Краковском, а затем на Франкфуртском процессах он рассказывал, как люди из Sonderkommando, отвечавшие за удаление золотых зубов, запихивали эти коронки в горло трупам, чтобы они не достались эсэсовцам. «Вот почему после сожжения трупов в пепле находили золото».
Осенью 1942 года Порембский был завербован Людвигом Раевским и присоединился к подпольному Сопротивлению. Ему было поручено получать из рук Sonderkommando фотографии, документы и золото и передавать их Константы Ягелло (4507)[391]. Сопротивление хотело приобрести оружие.
Порембский – «носитель тайны» и в любой момент может быть расстрелян эсэсовцами. Но этому осторожному и молчаливому поляку удается стать для них незаменимым. «В мои обязанности входило обслуживание водяного насоса лагеря BIB и крематориев IV и V, обслуживание двигателей всех крематориев и ограждения». Польки из отдела кадрового резерва решают установить с ним контакт, используя отключение электричества в своем блоке как предлог, чтобы заманить его к себе.
Порембский становится постоянным посетителем бюро, и женщины – еврейки и польки – дают ему ласковое прозвище Генио, маленький Генрих. Они снабжают его всей информацией, какая есть в их распоряжении. Но Порембскому было необходимо место для организации определенных встреч. И чертежное бюро Ципи представляет для него огромный интерес.
Ципи рассказывает: «Каждый день он приходил ко мне с новой просьбой. Я знала, что он не дурак. Поэтому, даже если его просьба казалась мне глупой или странной, не задавала вопросов. Он, в свою очередь, рассказывал о ситуации на фронте, потому что нам не разрешалось читать газеты»[392].
Ципи утверждает, что не знала о подпольной деятельности Генио. Они просто доверяли друг другу. Появление Порембского в 4-м блоке и его неоднократные встречи с Ципи оправдывались тем, что он делал свет для макета, над которым девушка работала.
Порембский, Ципи, Катя и Тося пытались помочь влюбленным, а также разлученным супругам: «Женский лагерь был огромным. От мужского его отделяла дорога. Мужья и жены общались друг с другом с помощью писем», – говорит Тося Пентковска. Ципи добавляет: «А некоторые встречи организовывались в моем чертежном бюро».
Когда осенние дожди и штормы обрушились на Освенцим-Биркенау, в лагерь в сопровождении Гесса и Хёсслера прибыла группа немецких промышленников, чтобы отобрать рабов. После поражения в Сталинградской битве 2 февраля 1943 года немецкие промышленники утверждали, что для победы в войне полезнее будет убивать евреев на работе, чем истреблять в газовых камерах. Кроме того, Красная армия переходит в наступление, и ситуация становится критической для германских заводов в захваченных восточных районах, которые некогда процветали благодаря евреям из гетто, превращенным в рабов. Этим фабрикам пришлось передислоцироваться в безопасное место. Руководство Висленских объединенных металлобрабатывающих предприятий[393], расположенных в Закопане (Польша) и изготавливающих детонаторы для вермахта, отправило в Берлин срочную депешу с просьбой перевести их в безопасное место. Сообщение пришло как раз вовремя: Гесс уже несколько месяцев находится в состоянии противостояния с компанией Krupp. Спор между ними заключается в следующем: в 1942 году Krupp построила в Освенциме здание 120 м в длину и 180 м в ширину. Компания должна была оснастить завод, нанять 1500 рабов и оплатить за их работу лагерному начальству по 4 рейхсмарки в день за человека. Но 5 марта 1943 года завод Krupp в Эссене подвергся бомбардировке со стороны союзников. И хотя 20 апреля Krupp отправила в лагерь квалифицированных специалистов[394], а затем доставила машины, которые установили 253 заключенных, корпорация продолжала постоянно откладывать открытие завода. Рудольф Гесс, теряющий деньги, забрасывал компанию ультиматумами.
В начале августа Освенцим выставил компании Krupp счета за установку оборудования. Теперь же компания получила извещение, что Висленским предприятиям требуется эвакуация. Экономическое и административное управление СС (WVHA) предлагает Фридриху Круппу три решения: взять на себя Висленские объединенные металлобрабатывающие предприятия, продать производство или создать консорциум. Ответа не последовало. В конце августа WVHA потеряла терпение: 15 сентября договор с компанией Krupp был расторгнут, здание завода передано Висленским объединеным металлобрабатывающим предприятиям, которые обязались не только переехать немедленно, но и снабжать армию Рейха миллионами детонаторов ежемесячно. Согласно договору, производство должно было начаться 1 октября 1943 года. В Освенцим прибыли грузовики. Подпольное Сопротивление лагеря немедленно отправило закодированное сообщение об этом польским партизанам.
Инженерам-строителям Висленских предприятий поручено отобрать тысячу заключенных, половину которых, по приказу Берлина, должны составлять женщины. Причина такого паритета только одна: Берлин убежден, что с ними риск саботажа минимален. Элла Лингенс пишет: «Руководители кадровых служб крупных компаний приехали в лагерь, чтобы отобрать женщин для своих заводов. Нам было странно видеть людей в гражданской одежде. Они приходили со смущенными лицами; женщинам пришлось выстроиться в шеренгу, потому что они хотели выбрать только сильных молодых девушек; они щипали их за мышцы ног и рук, чтобы убедиться в наличии мускулатуры».
Отобрать 500 женщин – дело небыстрое. Поскольку на улице шел дождь, Хёсслер и Гесс, заботясь о комфорте прибывших, решили, что набор будет проходить в сауне. «Нам посоветовали сказать, что мы механики и умеем формовать детали. Меня и мою сестру Эстузию выбрали», – свидетельствует Ханка Вайсблум (48150).
Промышленники отобрали девушек из гетто Бендзина, Нойендорфа и Майданека; некоторые были гречанками, как Ализа Сарфати и Белла Торезми (39752). «Мы прошли дезинфекцию. Затем нам выдали полосатую форму и куртку. Я не помню, получили ли мы нижнее белье и обувь. Но мы были чистыми. Это было начало l’Union», – рассказывает Ильзе Беловиц из Нойендорфа.
Девушки из l’Union жили во 2-м блоке женского лагеря (BIB). Узницам сказали, что они будут работать попеременно в две 11-часовые смены, не считая времени на дорогу в Освенцим и обратно – при любой погоде. Некоторые не знали, чем им предстоит заниматься. Ханка Вайсблум заявляет: «Мы думали, что будем ремонтировать велосипеды».
На следующий день, в сопровождении Oberkapo Марии, дневная смена зашагала в Освенцим, чтобы добраться до фабрики, расположенной рядом с мужским лагерем. Ханка и Эстузия (48149) Вайсблум идут рядом в шеренге из пяти девушек. Их родители, глухонемые от рождения, познакомились в специализированной школе. Отец – Якоб, несмотря на инвалидность, добился успешного положения в обществе. Семью можно увидеть на довоенной фотографии: Якоб во фраке, с меховым воротником, в цилиндре и с тростью с серебряным набалдашником; его жена в длинном платье и красивом пальто; пару окружают дочери – Сабина, Эстузия и Ханка. Сабине вместе с мужем удастся покинуть Польшу.
Эстузия мечтала стать танцовщицей, но война разрушила ее мечты. В Варшавском гетто Якоб, чтобы прокормить семью, вырезал из дерева кресты. Ханка, которой на тот момент было 14 лет, вступила в «Ха-шомер ха-цаир» и по ночам тайком выскальзывала из дома, чтобы клеить плакаты на стенах гетто. Семья была в составе последней группы, отправленной из Варшавы в Майданек, где отца и мать по прибытии отравили газом.
Переступив порог, женщины оглохли от рева машин. Узниц встречает гражданский бригадир из немцев, который с документами в руках рассказывает каждой о ее работе и о рабочем месте. Йоханна Ингвер, травмированная убийством своего ребенка, была записана в эту новую команду; тех, кто владел немецким и обладал хоть какими-то познаниями в секретарском деле и бухгалтерии, направили в контору. Остальных приписали к сборочному цеху или цеху по нарезке резьбы. Самые сильные работали на прессах. А девочек-подростков, таких, как Ханка Вайсблум, отправили в сборочный цех проверять мельчайшие детали: «За каждым столом восемь девочек сидят, вооружившись прибором, чтобы с точностью до сотой миллиметра проверить зубцы деталей, переходящих из рук в руки». Эта работа была легкой и монотонной. Бракованные детали следовало бросать в ящик под столом.
Эстузию разлучили с сестрой. Бригадир отослал ее и еще шесть других девушек. Илзе Беловиц рассказывает: «С самого начала я работала с Рухлой (Розой) Грюнапель, Эстузией Вайсблум из Варшавы, Региной Сафирстайн из Бендзина, Ингой Франк из Нойендорфа и Лорой Кацвор; после смерти последней ее заменили на Зенку Фришлер».
Когда всем девушкам нашли работу, за этой небольшой группой пришел бригадир и по длинному коридору отвел их в заднюю часть фабрики. Он отпер дверь и ввел девушек в комнату, которую он называет Pulvarum, что означает «пороховая».
«Это была глухая комната размером 10 на 6 метров. На столах у одной из стен стояли шесть прессов. В комнате работали шесть или семь девушек. Все одного возраста. Никого, кроме нас, внутрь не пускали. Только бригадиру фон Энде, главе Pulvarum, и еще одному человеку было разрешено переступать порог. Мы были изолированы от других узниц», – рассказывает 18-летняя Роза Грюнапель (54387), уроженка Затора, чей отец, еврей-хасид, входил в состав делегации, принимавшей перед войной президента Польши, когда тот наносил визит в этот город.
Женщины, наконец, узнают, на какую работу их назначили. Илзе Беловиц продолжает: «Каждая из нас должна была сидеть перед станком и наполнять маленькие стальные патроны, называемые Verzögerungen [детонаторы][395]», которые Роза Грюнапель описывает так: «Маленький, как пешка, Verzögerung использовался для приведения орудия в действие. Его полость была 2 см в диаметре».
Девушкам выдали миниатюрную ложку и миску, наполненную взрывчатым порошком, похожим на крупную темно-серую, почти черную, соль. Они повторяют одни и те же движения. Гильзу нужно заполнить под прессом, опустив рычаг так, чтобы заряд уплотнился. «В этом и заключалась наша работа».
Последний пункт, объясненный бригадиром, имеет важнейшее значение. Каждая гильза должна быть заполнена больше, чем необходимо, чтобы пресс утрамбовал порох до самого дна. Когда работа выполнена, пресс выбрасывает излишки, которые падают на стол. Эти излишки называются «Abfall», отходы, при падении теряют свои свойства и становятся не столь взрывоопасными. Девушки должны были собирать их и выбрасывать в корзину, предназначенную для этой цели. В течение нескольких месяцев в Pulvarum работают в две смены, дневную и ночную. В ночную смену трудятся Мала Вайнштейн и Белла Торезми. Роза Грюнапель продолжает: «Каждое утро Энде раздавал девушкам определенное количество пороха. В конце дня несколько сотен набитых патронов должны были быть разложены по размерам на маленьких подносах».
За десять минут до сирены, возвещающей об окончании работы, фон Энде входил в Pulvarum, чтобы проверить, как работают узницы. Он выбирал наугад несколько патронов и взрывал их. Регина Сафирстайн, назначенная капо Pulvarum, должна была помогать ему и находиться рядом во время этой проверки.
Девушки имеют право на ошибку. Бригадир допускает от пяти до десяти бракованных патронов в день. Если узницы укладываются в эту квоту, фон Энде доволен и никого не наказывает. «Но при превышении этого числа все приходилось переделывать, и нам урезали продовольственный паек. Поэтому мы прилагали все усилия, чтобы хорошо выполнять свою работу». Иными словами, чтобы не умереть с голоду.
Чтобы помочь девочкам, Регина Сафирстан придумывает, как моментально различать бракованные патроны, и кладет их на подносы так, чтобы скрыть от глаз бригадира. «Регина была тихой девушкой невысокого роста. Перед депортацией она успела выйти замуж».
Выжившие, мужчины и женщины, распределенные на завод l’Union, признают, что условия труда у них были лучше, чем во внешних командах. Но работа – все равно рабство для постоянно недоедающих заключенных, которые трудятся на пределе своих сил и с которыми обращаются как с людьми второго сорта. За каждый цех отвечает бригадир, сидящий в стеклянной конторе, который подходит к тем, кто медлит или отрывается от работы. За ошибки следует публичное наказание плетьми, называемое «представлением». Заключенные обязаны выполнять план, снижение производительности карается, перерывы контролируются. Соблюдается строгая дисциплина: разговоры запрещены, как и хождение в туалет вне отведенного для этого времени.
Каждая отвечает за станок, на котором работает: поломка оборудования – саботаж. Бригадир отказывается верить, что остановка могла быть вызвана неисправной деталью или сбоем в системе. Всегда виновата рабыня. Несчастные случаи (ампутация пальцев или руки тоже приводила к остановке станка) назывались саботажем, а раненых узниц безжалостно выгоняли из команд. Измученные шумом и грохотом станков, узницы работали в загрязненном воздухе, который застаивался в здании. «Желтый порошок витал в воздухе. Поднимающиеся и опускающиеся прессы непрерывно издавали оглушительный шум», – объясняет Ханка Вайсблум.
Завод был разделен на две секции: первая отведена для заключенных, почти все из которых были квалифицированными мастерами, – слесарями и литейщиками, обслуживавшими станки; во второй трудились заключенные, занятые на сортировке и ремонтных работах.
Словачки также трудились в l’Union. Среди них Ружена Биллиг (2870), 24-летняя уроженка Топочан. Она вспоминает: «В октябре 1943 года всех санитарок вызвали в бюро трудовых ресурсов. Выбрали двадцать девушек, среди которых была я, моя сестра Хелена и моя подруга Вера». Веру определили в «транспортный» отряд; Ружену назначили заместителем капо дневной смены. Ей надлежало явиться в Politische Abteilung, подписать договор и надеть черную нарукавную повязку с надписью Heeres abnahme, что означало «Принята в армию». Она руководит третьим отрядом, в который входят 100 девушек. Каждый отряд сопровождает эсэсовец. Место Ружены – в конце стола. При помощи вольтметра она должна проверять, правильно ли кольцо прикреплено к катушке. Она говорит: «Если нет, то сборка признается некачественной, и кольцо нужно заново прижимать к катушке». Pulvarum располагается позади стола с катушкой.
Китти Феликс слышала призывы эсэсовцев к женщинам идти работать на оружейный завод, но не подала свою кандидатуру. «Я не хотела работать на заводе, где производят боеприпасы. Но я знала, что команды там делятся на две смены – ночную и дневную». Девушка измучена и страдает. Ее работа в команде переносчиков трупов кормит ее, но повергает в ужасные страдания. Китти придумывает новый план. «Я заметила, что ночная смена из l’Union возвращается в лагерь как раз к перекличке». Китти удалось «купить» полосатую форму и красный шарф, как у работниц l’Union. Утром, когда прозвучали свистки, возвещающие об окончании переклички, Китти поспешила во второй блок и, смешавшись с толпой женщин, уходящих на работу и возвращающихся в постель, проскользнула на соломенный тюфяк между четырьмя девушками. А вышла из барака только тогда, когда раздался сигнал к вечерней перекличке. Затем она побежала обратно в свой блок, чтобы ее посчитали. Это опасный план, Китти знает. Но девушке-подростку так удалось продержаться несколько месяцев. Она живет в двух слоях одежды: лагерной форме и тряпках, которые ей выдают в лагере.
23 октября 1943 года на пандус прибывает небольшой конвой, отправленный из лагеря Берген-Бельзен[396]. По другим версиям, конвой прибыл из Варшавы[397]. Его пассажиры – «неприкасаемые», они защищены своей национальностью, поскольку их страны подписали с Рейхом соглашения о нейтралитете. Но они евреи. И СС, желая их уничтожить, отправляют их в Биркенау: это, конечно, фарс, поскольку узников отправляют в пассажирском поезде. Стоит людям выйти из вагонов на пандус, как их всех без селекции отправляют в газовую камеру.
Об изложенном ниже событии, которым женщины гордятся, но которое вызвало шок среди заключенных и эсэсовцев, ходят десятки историй.
Как обычно, в тот день внутри крематория толпилось множество эсэсовцев. Их роль заключалась в том, чтобы контролировать людей, врать им, уверяя, что после душа и ночного отдыха они смогут снова сесть на поезд и продолжить путь в конечный пункт назначения. Rapportführer мужского лагеря, Йозеф Шиллингер, 33 года, уроженец Вьё-Брисаха (Германия), работал в Освенциме с 1940 года. Невысокий, коренастый, со светло-русыми волосами и голубыми глазами, он внушал заключенным ужас своим садизмом. Тадеуш Боровский (119198) описывает его следующим образом: «Он наносил удары рукой, тяжелой как дубина, без труда ломал челюсти и умел бить до крови <…>. Он вызвал панику среди женщин, цыган и видных [привилегированных] женщин в раздевалке <…>. Он посещал крематории и с удовольствием наблюдал за людьми, набитыми в газовую камеру».
Никто точно не знает, что произошло в тот день в комнате для раздевания. Все случилось в одно мгновение, в атмосфере, полной шума и страха. В попытках рассказать о произошедшем по лагерю разлетелась тысяча и одна версия случившегося. Некоторые утверждают, что Шиллингер пытался заставить танцовщицу Франческу Манн раздеться, а она ответила, что не обнажается перед мужчинами. Другие утверждают: она понимала, что с ней произойдет, и решила взять с собой на тот свет одного или двух своих палачей. Достоверно известно лишь, что ей удалось украсть револьвер Шиллингера и что она выстрелила ему в живот, а потом направила оружие на эсэсовца Эммериха, ранив его в ногу.
Когда раздались выстрелы, возник невообразимый шум. «Эсэсовцы испугались, вывели людей из комнаты и застрелили женщину. <…> Когда в лагере узнали о смерти Шиллингера, случился взрыв радости!» – рассказывает командир Sonderkommando Шломо Драгон. Другие свидетели подтверждают, что эсэсовцы, находившиеся в раздевалке, отреагировали, включив сирену тревоги. Штурмовики СС бросились в крематорий, открыв огонь по толпе. Была кровавая бойня. Когда восстановилась тишина, эсэсовцы вошли внутрь, чтобы оценить ситуацию. Шиллингера и Эммериха эвакуировали на машине скорой помощи. Шиллингер умер во время транспортировки[398], Эммерих[399] остался хромым.
«На следующий день, когда эсэсовцы выразили свое восхищение мужеством этой женщины, мы плакали от переполнявших нас чувств», – рассказывают выжившие члены Sonderkommando.
В своих мемуарах Гесс рассказывает об этом восстании в раздевалке. Но, верный самому себе, он не упоминает, что женщина, да еще и еврейка, пристрелила двоих эсэсовцев. «Конвой прибыл из Бельзена, примерно две трети, в основном мужчины, были в газовой камере, а оставшаяся треть – в раздевалке. Когда пришли три или четыре заместителя начальника СС <…>, чтобы ускорить процесс раздевания, начался мятеж. Электрические кабели вырвали, эсэсовцев повалили. Одного из них зарезали, и у всех отобрали оружие. Когда в помещении стало совсем темно, началась дикая перестрелка между охранниками у выхода и заключенными внутри[400]. Прибыв на место, я приказал закрыть двери и остановить умерщвление первой партии узников. Затем я вошел в комнату с несколькими охранниками, которые держали факелы; мы собрали заключенных в углу, откуда их по отдельности выводили в другое помещение крематория и расстреливали по моему приказу».
В отместку за смерть Шиллингера часовые CC открыли беспорядочный огонь из пулеметов по заключенным Биркенау, убив 13 человек и тяжело ранив четырех; еще 42 получили легкие ранения.
1 декабря 1943 года секретари Politische Abteilung узнали об аресте Ганса Аумайера. На его место был назначен Unterscharführer СС Хоффман. Через несколько часов после этого за превышение полномочий сняли и Максимилиана Грабнера. Его заместитель, 30-летний Ханс Шурц, уроженец австрийского города Санкт-Сальвадор, сменил его на посту главы Politische Abteilung. Невысокого роста (165 см), плотный, с красноватым лицом, Шурц был колесным мастером. После аннексии Австрии он вступил в ряды СС и начал свой стремительный карьерный взлет.
Заключенные Освенцима также узнают, что Рудольф Гесс, на которого пала тень после ареста Грабнера и Аумайера, покинул лагерь. Гесса перевели в другое место, но его жена и пятеро детей решили продолжать жить на вилле. Чтобы замять скандал, перевод был представлен как повышение по службе. Пери Броад так комментирует эти перемены в своих воспоминаниях: «Грабнер был арестован. Комендант Гесс отделался ложной присягой». На Франкфуртском процессе судья Морген дал понять, что не смог предъявить ему обвинение. Рапорт, который он представил Гиммлеру, привел лишь к аресту Грабнера, Аумайера и нескольких подчиненных Гесса. Судья спросил его: «Почему вы не выдвинули обвинение против Гесса?» Морген ответил: «Расследование, которое я проводил против Гесса, я не вносил в свой личный блокнот, а лишь сообщил о нем всем старшим членам СС и посоветовал им предать его суду. Гесс принадлежал к Экономическому управлению, и предать правосудию его мог лишь Поль [командир WVHA]. Только Поль мог принять решение начать против него расследования. И пока я находился на своем посту, он этого не сделал».
Отныне комплекс Освенцим-Биркенау-Моновиц делится на три части. Каждый лагерь теперь возглавляет свой комендант. В Освенциме Гесса сменяет Артур Либехеншель. Он собирает заключенных и обещает прекратить казни в 11-м блоке. Некоторые ему поверили. Члены подпольного Сопротивления отнеслись к его словам с недоверием. По их мнению, эта «новая политика» скрывала в себе ловушку. «Подозреваемых просто стали переводить в Биркенау и расстреливать там». Соню Фишман, с которой сняли все подозрения в шпионаже, вернули в Освенцим и назначили секретарем Либехеншеля. Она должна была печатать его письма и вести специальную тюремную книгу заключенных, отправленных в 11-й блок за нарушение распорядка.
Лагерем Биркенау теперь руководил Obersturmbannführer Фридрих Хартьенштайн, 38-летний немец[401]. В его обязанности входил конроль за Хёсслером, комендантом женских лагерей, и комендантами существующих лагерных отделений BII (BIID – для мужчин, BIIE – для цыган, BIIB – для чешских семей из Терезинского гетто).
Словачку Веру Фишер, которая однажды заставила Таубе плакать, на мотоцикле доставляет в цыганский лагерь эсэсовец в каске и больших очках, закрывающих лицо. «Он попросил меня обхватить его за талию, и мы поехали в сторону лагеря BIIE». Когда это было? В конце 1943 года? Начале 1944-го? Вера Фишер, увы, не уточняет дату.
Мотоцикл останавливается. Эсэсовец ссаживает Веру и приказывает ждать Менгеле, который приезжает на машине, одетый в белое, в перчатках, на лице вымученная улыбка. Молодая женщина уже имела с ним дело, когда ее назначили блоковой в блок, где жили нееврейки. Тогда Менгеле вызвал ее к себе в кабинет, возмущенный наличием вшей в блоке. Она ответила: «Да, это я приношу туда вшей». Менгеле в ответ назвал ее «черным ядом» и в гневе разбил об стол линейку. Узнал ли сейчас Менгеле тот самый «черный яд»? Он довольствуется тем, что уточняет у нее – она староста блока цыганских детей.
Вера Фишер обнаруживает около 60 ребят, вырванных из рук матерей, бегающих по кругу, плачущих и кричащих. «Те, кто только начинал говорить, бормочут польские и немецкие слова. Малыши испражняются на пол». Вера говорит, что ее взяли на эту работу, потому что она владеет польским и немецким и написала в анкете: «воспитатель детского сада». Йозеф Менгеле приказывает ей поддерживать в блоке порядок и исчезает.
У каждого ребенка своя кровать и постельное белье. Только близнецы – по приказу Менгеле – спят вместе. Их хорошо кормят, младших – молочной кашей и белым хлебом, старших – рисом и курицей. Они даже получают полдник – хлеб и шоколад. «В этом блоке не было воды – ни в нем, ни в других блоках Биркенау. Каждое утро Менгеле приказывал капо доставлять нам бутылки с минеральной водой».
Дети не только сытно накормлены, но и хорошо одеты. Новой блоковой выдают коробки с чистыми трусами, одеждой, пижамой. Испачканную одежду уносят в тех же коробках. В то время как в цыганском таборе царила абсолютная нищета, к этим детям относились как к особам королевской крови. Но почему?
Менгеле нанимает санитарок. Некоторые из них – цыганки, другие – из женского лагеря. Как настоящая воспитательница детского сада, Вера Фишер одевала детей, успокаивала и развлекала привезенными Менгеле игрушками: куклами, домино, книгами. Она организовала все так, чтобы старшие дети могли помогать младшим.
В Иерусалиме, на суде над Эйхманом, Вера Фишер, трепеща от наплыва эмоций, сообщит, что была свидетелем только одного опыта Менгеле. Близнецов Гидо и Нина, один из которых был горбуном, забрал из блока эсэсовец. Через несколько дней детей вернули, сшитых в области спины. Швы кишели вшами. Плач детей был невыносим, они стонали, как раненые животные. Капо, осужденная когда-то за убийство, увидев этих детей, принялась плакать».
Взволнованная Вера предпочла не вдаваться в детали этой истории во время дачи показаний. Более подробно она рассказала об увиденном в своих показаниях фонду Спилберга: Стения, мать детей, достала морфий, чтобы избавить их от страданий[402]. Менгеле вернулся на следующий день и потребовал показать ему детей. Вера сказала, что они мертвы. Обезумев от ярости, Менгеле изгнал ее из блока и приговорил к штрафной команде.
Веру Фишер возвращают в женский лагерь. Но Катя Зингер не бросила ее. Она назначит ее в секретариат регистратуры. Медсестры и врачи узнают о печально известных экспериментах Менгеле и, встречаясь с ним, каждый раз содрогаются от ужаса.
На лагерь обрушилась зима. Девушки из оркестра, несмотря на холод, должны были играть без перчаток, аккомпанируя уходящим на работу командам. Бонита Ассаэль (42393) вспоминает: «В углу комнаты стоял контрабас, который привез с собой один еврейский музыкант». До этого момента Альма отводила роль баса мандолинам, но звучание ее не устраивало. Скрипачка попросила Мандель, чтобы один венский музыкант давал Боните Ассаэль уроки игры на контрабасе. Уроки продолжались два месяца. Девушка-подросток потихоньку продвигалась вперед. На короткий миг она смогла увидеть брата, который играл в мужском оркестре Биркенау; он исчезнет навсегда в суматохе эвакуации.
С момента своего прибытия Альма Розе отчаянно пыталась найти виолончелистку, и Oberaufseherin Мария Мандель приказала отделу регистрации срочно уведомить ее, если эта профессия появится на одной из карточек. 27 ноября 1943 года в отделе сработал сигнал. Анита Ласкер (69366) рассказывает: «Я стояла голая в раздевалке с зубной щеткой, когда ко мне подошел офицер СС и спросил, кто я по профессии. Мой ответ – виолончелистка – вызвал большой ажиотаж. Меня отвели в сторону, и пришлось ждать, пока они не закончат с остальными. Я совершенно не представляла, что со мной собираются делать. Но я поняла, что считалась чрезвычайно ценной находкой».
Анита Ласкер, 18 лет, родилась в Бреслау[403], Верхняя Силезия, в семье, где было три дочери. Ее отец был адвокатом, а мать – скрипачкой. Старшей сестре удалось бежать в Англию. В апреле 1942 года родителей Аниты депортировали в Люблин; 16-летнюю Аниту и 15-летнюю Ренату отправили в детский дом и обязали работать на бумажной фабрике в пригороде. Поскольку евреям запрещалось пользоваться общественным транспортом, сестрам приходилось покидать детский дом в 4 часа утра и идти на фабрику пешком, чтобы заступить на смену, которая продолжалась с 6 утра до 2 часов дня.
Обе сестры свободно говорят по-французски. Столкнувшись с французскими военнопленными, вынужденными работать на фабрике, они помогают им совершать побег, снабдив фальшивыми документами. В сентябре 1942 года девушки решают бежать из Бреслау. Вернер и Рут Крумме, друзья девушек, настояли на том, чтобы проводить их до вокзала. Но на перроне их ждали эсэсовцы. Сестер Ласкер заперли в тюремной камере. На суде, больше похожем на пародию, они были осуждены за шпионаж в пользу Франции, подделку документов и помощь врагу. Аниту приговорили к восемнадцати месяцам бреславской тюрьмы. Ренату – к трем с половиной годам в тюрьме города Яуэр. Затем Аниту отправили в Биркенау. Она не имела информации о судьбе своих друзей, и прошло несколько месяцев, прежде чем она узнала, что Вернер Крумме (99166)[404] был назначен служащим в бюро трудовых ресурсов Освенцима вместо сбежавшего Отто Кюселя, и что он помогает молодым евреям получить работу получше.
Вдруг появляется Альма Розе, «в длинном пальто из верблюжьей шерсти», рассказывает Анита Ласкер. Девушку, брюнетку с большими черными глазами, привели в музыкальный блок и попросили сыграть несколько тактов на трехструнной виолончели. «Я не играла несколько лет и нервничала. Но меня приняли». По правилам, Анита должна была провести карантин в лагере BIA, но Альма вмешивается, и девушка присоединяется к остальным музыкантам в 12-м блоке BIB. Анита понимает, что ей дали шанс выжить. «Эсэсовцы заказали нам сшитые по меркам белые куртки, которые мы должны были надевать, когда в лагерь приезжали руководители СС или важные персоны». И добавляет: «В нашем блоке христианки и еврейки жили вместе. Это вызывало всевозможную вражду, потому что польские христианки проявляли неумолимую ненависть к еврейкам, прежде всего немецким, и тот факт, что важные должности в оркестре были отданы еврейкам, лишь умножал эту ненависть».
На Рождество 1943 года Альма Розе решила дать концерт. Заключенные в лагере хотели верить, что для них это последнее Рождество за колючей проволокой. Швальбова вспоминает: «Альма организовала концерт. Она играла для больных. <…> Альма смотрела на меня, ее сверхчувствительные пальцы ласкали струны. Поняли ли слушательницы, о чем был этот концерт? Альма вложила в эту музыку всю свою душу. Ужасная, кровоточащая, сковывающая боль отзывалась в звуках вместе с пламенной мольбой Альмы: “Оставайтесь людьми, помните о красоте, о благородстве, они вернутся! Я тоже истекаю кровью, но я в это верю!”».
В тот день в Освенциме у секретарши Лили Зонненфельд поднялась температура. Капо Эдит Грюнвальд отправила ее в больницу Stabsgebäude, где ее осмотрела врач Янина Костюшко (36319), немедленно переадресовав в хирургический корпус № 21 мужского лагеря. Лили понадобилась срочная трепанация сосцевидного отростка[405], проведенная профессором Василевским из Варшавского университета. «Он был отличным хирургом, – пишет Лили Зонненфельд. На протяжении всей операции, которая длилась час десять минут, мы на французском языке обсуждали современную французскую литературу. После операции Василевский сказал мне: “Сегодня я впервые проникся уважением к еврейской женщине. И если бы я знал, как вы себя проявите, я бы дал вам наркоз”. Думаю, любые комментарии излишни».
Лили Зонненфельд спасена. Но в Биркенау персонал Revier пребывает в трауре. Элла Лингенс рассказывает: «Когда разразилась вторая эпидемия [тифа], для Анни Блюмауэр нашли хорошую вакцину. Ей сделали прививку. Однако вскоре после этого она заболела и умерла. Немецкие узницы восприняли известие о ее смерти с глубокой и неподдельной печалью. Девушки приносили сосновые ветки, цветы, у ее изголовья лежали венки и даже стояли две свечи».
В декабре 1943 года Архитектурное бюро завершило строительство 30 новых деревянных складов. В них должны были храниться вещи евреев, убитых в газовых камерах. Склады были большими: 3 м в ширину и 10 в длину. За ними было построено Т-образное здание, которое эсэсовцы именовали Zentralsauna, где принимали новоприбывших, маршрут которых теперь был расписан: их отравляли в «грязный контур», где брили и мыли, а затем в «чистый контур», где выдавали одежду, регистрировали и наносили татуировки.
Захава Голдбергер, 25 лет, из словацкого города Михаловце, решила рискнуть. Захава без колебаний называет себя «крикуньей». С момента прибытия в лагерь 20 апреля 1942 года она думала лишь о том, как спасти свою младшую сестру Мирьям от смерти; ей трижды удавалось вытащить ее из блока № 25, заплатив за жизнь сестры хлебом или подкупив СС. Ее смелость, энергия и мужество впечатляли даже эсэсовцев, которые назначили ее блоковой в цыганском лагере, где она подхватила тиф. «Я раздулась, как лягушка», – говорит она.
В начале 1944 грда Захаву Гольдбергер отправили в Харменсе, и она воспользовалась возможностью, чтобы подняться на крышу и послушать новости с фронта по радио, украденному у эсэсовцев. Но сначала она написала длинное и горькое письмо своей семье в Михаловце, которое решила передать с одним из эсэсовцев. «Он был из моего города и служил в лагере. Он собирался в отпуск, и я попросила его взять письмо для моей семьи. Он согласился».
Несколько еврейских узниц попытались отправить родственникам весточки через эсэсовцев из своих городков, которые, казалось, сочувствовали их положению. Некоторые рассказывают, что после Освобождения они смогли убедиться – их письмо добралось до адресата. Но код, выбранный узниками Освенцима для описания уничтожения – например, «я встретила в лагере такого-то и такого-то человека, который умер много лет назад» – не был понят. Их семьи полагали, что воспоминания о дорогом сердцу умершем свидетельствовали о наплыве меланхолии.
Некоторые рассказывают, что когда эсэсовец постучал в дверь и передал письмо, их родственники подумали, что это ловушка, и отказались его брать, поклявшись, что не знают отправителя.
Но письмо Захавы вызвало большой переполох в ее общине[406]. Яхет Грегор, один из свидетелей, рассказывает: «Это случилось в один из дней между Рождеством и Новым 1944-м годом. Мы принимали дома друзей, когда к нам в смятенных чувствах ворвались Гарри Шварц и Штафи Кляйн. Они получили письмо из Освенцима. Сын Сороцина служил в СС и был охранником в Освенциме. Он принес письмо от Захавы Гольдбергер, адресованное Гарри Шварцу, и брошюру, переплетенную в материал зеленого цвета.
Письмо было написано на словацком языке и содержало слова о том, что, если ему что-то непонятно, он должен проконсультироваться с доктором Вихтом. Гарри не понял, что это значит, однако, прикоснувшись к конверту и обложке книги, мы обнаружили кусочек шелковой бумаги с буквами на иврите. Символы были столь крошечными, что мы с трудом могли их разглядеть. А прочитав письмо, поняли, какое несчастье постигло наш народ. У нас было свидетельство очевидца».
Вот что говорилось в письме: «Мы уверены, что вы ничего не знаете о том, в каком мы аду. Из первого конвоя в живых осталось всего несколько человек. Нас везли не на работу, а в лагеря смерти. Мы хотим рассказать вам правду о нашей жизни, которая ужасна. Здесь собрали евреев со всех стран Европы. Транспорты с десятками тысяч евреев прибывают каждый день и каждую ночь. До лагеря добираются лишь немногие. Стариков, детей, матерей и даже молодых людей везут, как скот на бойню, в грузовиках. Там, подвергая их боли и агонии, которые невозможно себе представить, их бросают в огонь. Ночью хуже всего. Но кто знает, может быть, в тюрьмах живется лучше. Мы работаем полуголыми, нас бьют, охранники травят нас собаками. Уходя на работу, мы не знаем, вернемся ли обратно.
В наших подушках полно вшей, которые вызывают множество болезней. Медицинская помощь отсутствует. Каждый день перед блоками валяются сотни трупов. Эти люди умерли от побоев, голода и болезней. Мы ничего не чувствуем, мы больше не люди. Они превратили нас в зверей. Я говорю не только о евреях, но и о тысячах арийцев, которые живут и умирают точно так же. Тот, кто не жил здесь, не сможет понять, как нас физически “выжимают” до полуночи, а утром мы умираем и больше не можем встать. Здоровые также подвергаются массовому истреблению. Мы присутствуем при конце нашего народа.
Мы не хотим так умирать и не можем больше подавлять свои чувства. Это первая весточка, которую мы посылаем. Если вы прочитаете эти слова, знайте, что мы ждем ответа. Если вы не в состоянии оказать нам реальную помощь, пришлите несколько слов, чтобы ободрить наши души. Не забывайте, что здесь молодые евреи, юноши и девушки, ждут весточки от своих братьев.
Крепости вашим рукам».