Август – декабрь 1943 года
В ту же минуту, когда Магда Хеллингер была арестована и предстала перед следователем Богером, в Биркенау Мария Мандель вызвала к себе в кабинет, расположенный в караульном помещении СС, словачку Гутман (1848)[321], 36-летнюю уроженку города Дурдошика. Вот что рассказывает Гутман: «Летом 1943 года меня назначили блоковой 10-го блока. Я знала, что это был блок доктора Клауберга. Он был начальником, а все остальные врачи подчинялись ему».
Сразу по прибытии у Гутман состоялся разговор с доктором Самуэлем, который рассказал ей о своих переживаниях. «Он объяснил, что Клауберг и Шуман попросили его дать оценку их экспериментам, и что, как только эта научная работа будет завершена, его казнят. Я попыталась развеять его страхи».
Гутман будет управлять блоком № 10 в течение шести-семи месяцев; затем сможет уйти оттуда благодаря Хеди Блюм из Bauleitung, которая обеспечит ей место в этом бюро. Выжившие из 10-го блока никогда не упоминают ее имени, вероятно, потому что она вела себя сдержанно и толерантно. Но кто-то должен управлять 10-м блоком, и эта ответственность ложится на подругу Гутман Маргиту Нойман, ее помощницу. Уцелевшие женщины из 10-го блока единодушны: «Наша блоковая была тигрицей». Иными словами, она пользовалась у них авторитетом.
Пока Адела Гутман обустраивается на новом месте, женщины из конвоя № 58, прозванные «французской колонией», проходят множество обязательных обследований – анализы крови, мочи и даже рентгенографию. «Мы были готовы выдержать пытки, – говорит 31-летняя Ева Гольгевит. – Мы выдержали жесткие допросы после ареста, но Освенцим сломил нас. С моей первой ночи в 10-м блоке надежда обрести свободу почти иссякла». Ее подруга, с которой она скрывалась в Париже, Ципора Гутниц (52243), объясняет: «Нас посетили на первом этаже, в общей комнате “для ожидающих”. В помещении напротив нашего кричали от боли “использованные”. Видели бы вы, что СС сделали с этими юными гречанками. Им было не больше 16 лет, а они умирали, были похожи на старух, изможденные, с мертвыми глазами».
Одиннадцать бойцов отряда «Солидарность» FTP-MOI пытаются оценить ситуацию. Среди них Ривка Гринберг (52318), 33 года, учительница, мать двоих детей, которая отвечала за размещение детей из депортированных семей в сельской местности; Эстер Багински, 35 лет, коммунистка, подавленная потерей сына и арестованная за то, что имела несколько продовольственных карточек; Роза Бессерман, 36 лет, швея, с ребенком 9 лет; Мира Хонел, 37 лет, машинистка компании Felix Potin, замужем за депутатом-коммунистом Гененделом Гольдштейном, арестована с поддельными документами в комнате Евы Гольгевит; Хадасса Лернер[322], 31 год, которая изготавливала бомбы вместе с мужем-бригадиром Борухом Лернером[323]. Рейд, проведенный гестапо в Париже месяцем ранее, оказался для сети фатальным. Было арестовано 70 человек, которых подвергли жестоким допросам в парижской штаб-квартире гестапо на улице Соссе. Бойцов Сопротивления, уличенных во владении оружием, подвергали пыткам, после чего расстреливали; женщин приговаривали к депортации[324].
Что делать? Как избежать увечий от эсэсовцев? Врач Славка Клейнова свидетельствует: «Я провела в блоке № 10 в качестве подопытной полтора месяца. Затем Виртс дал мне работу в Институте гигиены доктора СС Бруно Вебера». Клейнова стала отвечать за переливание крови, вероятно, благодаря Герману Лангбейну, который бежал из Австрии после аншлюса, чтобы воевать в Испании.
Клейнова выбрала своей помощницей Хадассу Лернер и назначила в аптеку Малку Гуттерма, чтобы помогать Бранко Тийн, которая перенесла в блоке № 21 операцию на лице и так никогда не оправится.
Через две недели после прибытия – «Achtung!» Выстроившись в ряд на нижнем этаже, женщины из конвоя № 58 получают информацию о том, к каким врачам их направили. Школьную учительницу Ривку Гринберг направляют в отделение Виртса. «Самуэль ввел мне во влагалище гинекологическое зеркало. До этого меня накачали препаратом, который вызывал регулярное головокружение и кровотечение, а также желтые выделения. Самуэль дождался этой реакции, чтобы провести некую процедуру, о которой я ничего не могу сказать, так как боли не было, но во время нее были сделаны рентгеновские снимки. Все это заняло одно утро». Виолетте Леман (52327) 35 лет. Ей Самуэль удалил матку и оба яичника, после чего она прошла процедуры у Клауберга. После войны осматривавший ее врач оставил краткую запись: «Выздоровление пациентки более не представляется возможным».
Услышав свой номер, Ципора Гутниц бросается вверх по лестнице. Она врывается в спальню, заползает под кровать и кричит подруге: «Садись сверху. Если за мной придут, не выдавай, где я!» Одна медсестра за другой пытаются вытащить ее из укрытия. Маргита Нойман послана остановить комедию. «Тигрица стрелой ворвалась в комнату с криком: “Если номер 52143 не выйдет, вы все получите Meldung. И окажетесь в газовой камере”».
Ципора выходит из своего убежища. Тигрица избивает ее, тащит вниз по лестнице и забрасывает в кабинет Самуэля. Когда медсестра подходит к ней, чтобы сделать укол, Ципора кричит: «Отстаньте от меня! Не трогайте меня!» Вмешался сам Самуэль: «Он попросил меня успокоиться и сесть. Затем он хотел положить свою руку на мою, но я не позволила».
Ципора миниатюрная и худая от истощения, но ничто не способно поколебать ее волю. Уроженка Польши, в 16 лет она вступила в фиктивный брак, чтобы иммигрировать в Палестину. Прожив восемь лет в кибуце, эта идеалистка решила присоединиться к тем, кто воевал за свободу Испании. Когда она приехала во Францию, война уже закончилась: страну контролировал Франко, а бригады отступали к Пиренеям[325]. В Париже Ципора стала сожительствовать с Вальдемаром Гутницем, румынским евреем, вступившим в Иностранный легион для борьбы с нацистами. Вальдемар был захвачен в плен, а Ципора, все еще не имея документов, обнаружила, что беременна. Она записывается на курсы Красного Креста, чтобы научиться лечить раненых. Однажды Ципора упала и оказалась в больнице. «Врачи не могли поставить диагноз. Роды стали ужасным испытанием: был разрыв промежности, а швы были наложены плохо; да и денег на молоко для ребенка не было». В этот момент Ципора встретила Еву Гольгевит, переживающую те же муки, с грудным сыном; муж Евы находился в шталаге[326]. Обе женщины стали членами MOI.
Сеть попросила Ципору собирать деньги и раздавать активистам талоны на питание и фальшивые документы в пяти округах Парижа. Два года она перемещалась по столице, ускользая от полиции. За месяц до ареста у Евы и Ципоры появилось нехорошее предчувствие, и они передали детей няне. В тюрьме Рокетт, перед посадкой на автобус до Дранси, Ципора набросала короткую записку: «Передайте моему ребенку, что его родители были евреями и погибли за Францию».
«Самуэль показал мне мой рентгеновский снимок. Он объяснил, что у меня было опущение матки[327] после родов и ему пришлось меня прооперировать, потому что если бы меня отправили в каменную команду, я бы не выбралась». Он невозмутимо спросил: «Что бы ты сделала на моем месте?» Ципора ответила: «Ты стар. Если бы я была тобой, вместо того, чтобы калечить прекрасных молодых девушек, я бы покончила с собой, приняв яд». Самуэль пробормотал – да, да. «Затем он внезапно наклонился ко мне и положил маску на лицо».
Когда Ципора очнулась, Самуэль стоял перед ней и шептал Виртсу: «Какая превосходная операция!» В то же время из 11-го блока донеслись выстрелы. Ципора Гутниц утверждает, что в тот день было казнено около сотни заключенных. А в это время девочки в десятом блоке, обезумев от ужаса, истекали кровью.
После саботажа Кулы Шуман больше не может облучать узниц. В блоке № 10 ни одна из женщин-врачей не подозревала о том, что произошла диверсия[328]. Не подозревал об этом и Шуман. Но этот эсэсовский врач, который соперничает с Клаубергом, решил проверить результаты его экспериментов. Он потребовал подвергнуть овариэктомии пять облученных гречанок. Шуман попросил Самуэля произвести эти операции[329]. Аделаид Отваль объясняет: «Удаление одного из яичников выполняют либо с использованием срединной лапаротомии, либо через горизонтальный надлобковый разрез – это делалось для того, чтобы продемонстрировать разные виды операций, хотя само вмешательство предполагает больший риск нагноения».
Выбор пал на номера Ализы Сарфати, Фортуни Бехар, Жермены Берахо, Голды Темин и Беллы Маллах. Ализа обратилась с вопросом к медсестре, и та ответила: «Мы собираемся разрезать вам живот». Расстроенная девочка-подросток наивно ответила: «Но зачем? Я же не беременна!», убежала и спряталась под кроватью. Шуман, ожидавший внизу, бросился по лестнице и ворвался в комнату, размахивая револьвером: «Ползи, как собака, или я буду стрелять!» Кто-то перевел эти ужасные слова Ализе, и она выползла из своего укрытия. «Я была в истерике, выла, как животное».
Этих девочек прооперировали в один и тот же день? Или на протяжении нескольких дней? Судя по словам Жермены Берахо, ее прооперировали в конце августа или начале сентября, поскольку «в операционной присутствовала доктор Фрида»[330].
Удаленные яичники помещают в бутылку с формалином и отправляют в стороннюю лабораторию.
Аделаид Отваль резюмирует: «Первые операции показали, что от облучения страдал в основном кишечник. Осознав свою ошибку, Шуман продолжил работу с меньшими дозами радиации. Встречались смертельные случаи, различные осложнения, обострение туберкулеза легких из-за отсутствия предварительного обследования, плеврит и нескончаемые нагноения».
Ализа Сарфати рассказывает: «Когда я очнулась, около кровати стоял доктор Самуэль. Он погладил меня по голове и сказал: “Если выживешь, вспоминай меня”». Ализа Сарфати родит двоих детей. Она не только никогда не забудет его, но и не прекратит попыток обелить имя старого гинеколога.
Из объяснений Ализы Сарфати становится ясно, что Самуэль провел овариэктомию при помощи горизонтального разреза живота. Швы снимают через неделю. Но кожа, обожженная рентгеном, не будет заживать. В рубец попадет инфекция, рана станет хронической и заполнится гноем. «В качестве повязки использовали туалетную бумагу, кожу скрепили английской булавкой».
Голда Темин[331] говорит в своих показаниях: «Мне сделали анестезию хлороформом. Я очнулась через два часа после операции. Не знаю, что со мной делали. Но доктор Самуэль сказал мне: “Если тебе удастся выжить, ты будешь как все остальные женщины, которых я прооперировал”. Он добавил, что разрезал и зашил обратно мой живот. Это все, что он мне сказал. Он заботился обо мне каждый день в течение трех месяцев».
Жермен Берахо – последняя из пяти прооперированных девушек: «Комната была полна офицеров СС в белых халатах, масках и перчатках. Я была накрыта простыней, за исключением гениталий. Мне сделали наркоз, но он оказался недостаточно сильным. Самуэль разрезал мне живот посередине. Мне наложили восемьдесят швов, шрам все еще видно. Когда я очнулась, гинеколог был рядом. Он сказал по-испански: «У тебя снова будут месячные. Но никому об этом не говори. Если у тебя родится сын, назови его моим именем». У Жермен Берахо будет четверо сыновей, и старшего она назовет Самуэлем.
Фофо Бехар, 18 лет, у которой будет четверо детей, пообещает то же самое. Мы ничего не узнаем про Беллу Маллах (41452), и вскоре поймем, почему.
В то время как Жермен Берахо оставалась в 10-м блоке, потому что у нее воспалился шрам, десять гречанок, все еще с трудом стоящих на ногах, были отправлены в Биркенау. Среди них Ализа Сарфати и Фофо Бехар. Все они начинают работать в команде по разбору каменных завалов.
Осенью Виртс потребовал задокументировать действия Самуэля фотографиями. Старик вынужден подчиниться. И портретисту блока № 26, Вильгельму Брассу[332], отвечающему за фотосъемку[333], который, вероятно, еще никогда не имел отношений с женщиной, остается только действовать в соответствии с приказом.
Фотограф предстает перед Самуэлем, который объясняет ему, что он должен сделать крупные планы. «Доктор Самуэль сказал мне, что Виртса, который занимался исследованием рака, интересовали белые пятна на матке» «И на глазах страдающего Брасса Самуэль погружает женщину в сон и извлекает матку, которую удерживает двумя щипцами».
Захваченный грандиозным проектом, который он намеревается создать, – «Женской клиникой» в Кёнигсберге, Клауберг все реже появляется в блоке. Но он полон решимости продолжить свои эксперименты. Поскольку он никому не доверяет – ни своим коллегам-врачам, которые могут украсть его драгоценную формулу, ни женщинам-врачам из заключенных, он обращается к Scharführer Бюннингу, поступившему в лагерь в качестве вспомогательного медицинского работника, который в своей гражданской жизни был брадобреем. Клауберг объясняет Бюннингу свой метод и поручает ему стерилизовать «подопытных кроликов».
Через сорок дней после прибытия в лагерь Генриетта де Йонг (56015), 25-летняя уроженка Амстердама, была отправлена в операционный зал Клауберга. «Они положили меня на стеклянную пластину в темной комнате. Меня держали две неопытные медсестры: одна – за голову, другая – за ноги. Человек, делавший мне уколы, был парикмахером, работавшим ассистентом профессора Клауберга, офицера СС из Берлина»[334].
В сентябре Славка Клейнова успевает спасти Еву Гольгевит, внеся ее в список доктора Мюнха, ассистента доктора Вебера. «Мне ввели в область груди нечто, от чего у меня поднялась температура. В месте, где мне сделали укол, кожа опухла и покраснела». Что это был за препарат? Ева не знает. Она знает только, что Клейнова работала под нажимом эсэсовцев, но определила границу, которую нельзя переступать. Когда она считала, что переливание крови опасно, проливала пробирку с кровью на пол или подменяла этикетки. «Многие женщины прошли через сотни процедур забора крови в разных случаях, – свидетельствует Генриетта де Йонг. – Каждый день в течение недели им откачивали небольшое количество крови. Эти женщины получали небольшую дополнительную порцию мяса».
Клейнова предложила Веберу провести эпидемиологическое исследование туберкулеза на основе анализа женской мокроты. Вебер согласился. Так появилась команда Spucke[335]. Клейнова составила список наиболее уязвимых пациенток, чтобы избавить их от рук Бюннинга. Теперь они принадлежали Веберу и были – до поры до времени – недоступны для Клауберга. Каждое утро мокроту с предосторожностями уносили офицеры СС в Райско. Этот дерзкий опыт мог привести Клейнову в 11-й блок. Но девушка понимала, что многие абсурдные вещи могут казаться эсэсовцам приемлемыми и уместными – до тех пор, пока они не имеют ничего общего с человечностью.
Когда конвой от 16 сентября из Вестерборка (Нидерланды) прибыл на пандус, заключенные в Освенциме узнали, что союзники вошли в Италию, и преисполнились надежд. Для 10-го блока были отобраны 100 женщин из конвоя, в том числе одна беременная, Марианна Барант, не знавшая о своем положении. Мужей женщин-врачей отправили в Освенцим.
Врачи СС изменили тактику. Теперь они раздают «подопытным» форму согласия на участие в медицинских экспериментах. Рене Крамер (62501), 22-летняя уроженка Кёльна, бежавшая в Амстердам, рассказывает: «Они спросили, у кого имеются золотые зубы, и выдали нам бланки согласия на эксперименты». Я подписала. Положение было ужасающим, но я хотела жить». Рене было 17 лет, когда она встретила 19-летнего Фрица Крамера, чрезвычайно красивого и богатого юношу. Молодые люди поженились в 1942 году. «Евреям все еще разрешалось сочетаться браком, но не в мэрии. На востоке Амстердама был расположен зоопарк, там стояло двухэтажное здание. Там мы и поженились».
Увидев Рене Крамер, доктор Самуэль, заикаясь, произнес: «Я не ожидал увидеть тебя здесь, дитя мое!» Двадцатью годами ранее, в Кёльне, Сэмюэль принимал роды у ее матери. «Роды проходили плохо. Самуэль сказал моему отцу: “Я могу спасти или мать, или ребенка!” Отец выбрал маму. Но Самуэлю удалось сохранить жизнь нам обеим».
Вскоре Рене понимает, что Фриц, ее муж, находится в том же лагере. «Окна были заколочены, но в них проглядывалась часть улицы. Фриц смотрел на наше окно. Он искал меня». Другие мужья тоже не отрывали глаз от досок, которыми были заколочены окна 10-го блока. Среди них был Макс Беньямин, известный кёльнский педиатр, и психиатр Эдуард де Винд (150822), который был потрясен, узнав, что его жена содержится в экспериментальном блоке[336]. Как им увидеться? Как им общаться друг с другом? Каким зверствам подвергались их жены?
Голландцы из различных конвоев Вестерборка быстро перегруппировались. Доктор де Леу, прибывший в августе, сообщил Эдуарду де Винду, что его жена, врач, находится в блоке № 10. «Профессор Самуэль обещал не забирать мою жену. Возможно, он сможет помочь вашей». Де Винд встречается с Самуэлем, «сутулым мужчиной со старомодным пенсне на носу» и с тревогой спрашивает его: «В Освенциме продолжаются эксперименты над женщинами?» Гинеколог отвечает, защищаясь: «Бывают эксперименты, которые крайне неприятны, возможно, даже вредны для женщин, в них участвующих, но те, что провожу я, сильно от них отличаются. Я беру образец ткани со слизистой оболочки шейки матки, которую затем изучаю под микроскопом <…>. Но я могу помочь вашей жене. Я внесу ее в свой список. Так она не окажется в чужих руках».
Самуэль держит свое слово. Фридель назначают медсестрой.
Женщины толпились у окон, мужчины стояли на Lagerstrasse. Де Винд даже встретится с Луи Михеелсом, переведенным из Буны в Освенцим и выглядывающим Иму ван Эссо[337]. Эти пары пойдут на любые уловки, чтобы поддержать друг друга. Женщины посылают мужьям хлеб, чтобы у них не было истощения; мужчины отправляют женам еду, чтобы они не голодали.
Узнав, что дежурные трижды в день подносят бочки с едой к дверям 10-го блока, Эдуард де Винд предлагает себя в добровольцы. Его предупреждают, что усилия напрасны: ему никогда не разрешат войти внутрь или приблизиться к жене. Но, одержимый мыслью об этой двери, к которой ни один заключенный не может подойти без значимого повода, де Винд готов на все, лишь бы снова увидеть Фридель и поговорить с ней. И ему удается передавать ей короткие сообщения, которых со временем становится все больше. Бетти Кана, чей муж находился в лагере, рассказывает: «Мы обнаружили, что среди мужчин существует своего рода соревнование, кто принесет нам еду. И нам удалось наладить с ними связь».
Из-за плохой погоды команда по сбору трав редко выходит на улицу. А когда женщины все же появляются, все вокруг словно электризуется. Одним взглядом пары пытаются сказать друг другу: «Не бойся, я люблю тебя, свобода близко». На протяжении нескольких месяцев де Винд довольствуется этими посланиями, пока однажды, оттолкнув охранника, не бросается по коридору, а затем вниз по лестнице. На полпути его ловят и избивают дубинкой. Де Винду удалось избежать отправки в штрафную команду благодаря защите капо, тронутых силой его любви.
Варшавянка Алина Бревда, 38 лет, родилась в семье стоматологов. Поступила на лингвистический факультет в Нанси из-за numerus clausus[338], наложенного на евреев в Польше. Вернувшись в Варшаву, она наконец добилась права изучать медицину и получила докторскую степень в июне 1930 года. После этого она год стажировалась в Париже, в акушерском отделении больницы Бретонно под руководством профессора Мецгера, и восемь месяцев в гинекологии у профессора Жан-Луи Фора. Затем Бревда вернулась в Варшаву и начала работать. После вторжения немцев в Польшу она оказалась в гетто, где вместе с матерью заботилась о своих соотечественниках. Мать Алины скончалась от тифа.
В апреле 1943 года Алину депортировали в Майданек, где эсэсовцы разрешили ей организовать медицинское отделение для узниц-евреек. Летом 1943-го эсэсовцы отправили туда из Освенцима 500 молодых гречанок. Бревда вспоминает: «Эсэсовцы сказали, что эти 14–18-летние девушки заразились малярией, и хотели использовать их в качестве “подопытных кроликов”, чтобы испытать на них новый вид лечения». Бревде удалось доказать, что эти заключенные больны тифом и могут заразить других узниц и эсэсовцев. Она сумела изолировать и вылечить их. «Многие умерли, но болезнь не распространилась». В Берлин был отправлен рапорт, в котором о ситуации сообщалось Виртсу. Эсэсовцы сообщили Алине, что ее вызывают в Освенцим. Но, предупрежденная гречанками о ситуации в Биркенау, Бревда согласилась на перевод лишь при определенных условиях: она не хотела, чтобы ей брили голову, и отказалась носить еврейский номер (треугольник). Ее требования были приняты. Алина прибыла в лагерь 21 сентября в сопровождении Oberaufseherin Майданека Эльзы Эрих[339]. «Сначала меня отправили в Биркенау, где не знали, что со мной делать. Прочитав документы, которые я везла с собой, эсэсовцы поняли, что я работаю на Виртса, но нужно было ждать его приказов, потому что он был в отъезде. И мне сказали, что меня отправят в 10-й блок».
«А что такое 10-й блок», – спросила Алина? Никто не захотел отвечать. Бревда (62761) идет к Аделаид Отваль, которая из предосторожности молчит. «Она сказала мне, что в Освенциме продолжаются гинекологические эксперименты, она не хочет там оставаться и не хочет говорить об этом, потому что боится». В конце концов одна из лаборанток согласилась кое-что нам рассказать. «Она сказала, что десятью месяцами ранее было отобрано определенное количество женщин с регулярными месячными. Их поместили в специальный блок Биркенау, а затем перевезли в Освенцим». Через два дня Бревда в сопровождении конвоя СС доставили в Освенцим. И как раз в тот момент, когда в 10-й блок привезли сотню евреек из Голландии, она слегла с пневмонией.
Болезнь продолжалась около десяти дней. Поправившись, Бревда наконец познакомилась с коллегами. Ей пришлось потрудиться, чтобы успокоить их подозрения, связанные с тем, что она поступила в 10-й блок с волосами и без треугольника с номером. «Я все объяснила Клейновой, которая поначалу относилась ко мне настороженно. Она рассказала мне, что женщин облучали рентгеновскими лучами, и что такие эксперименты проводились и над мужчинами. Она не назвала фамилию доктора Шумана. Думала, что эти эксперименты проводил доктор Клауберг»[340].
Бревда обходит общие комнаты, внимательно осматривая женщин, обнаруживает раны гречанок. «После облучения на их животах образовались раны треугольной формы длиной пять сантиметров, с основанием восемь сантиметров; ожог был продолговатым».
Эдуард Виртс наконец-то появился и может встретиться с Алиной. Ей придется заменить Самуэля и проводить биопсию шейки матки. Ей удается хитрить. «Я уже осмотрела девушек этого блока». Виртс удивленно спрашивает: «Всех девушек?» Виртс поворачивается к Самуэлю и приказывает передать ключ от операционной Бревде, которая прерывает его: «Я не хирург, я не умею оперировать». Виртс делает вид, что не слышит. В конце концов она прислушается к голосу разума и выполнит приказы Виртса. А он громким голосом объявляет в коридоре охране СС, что Бревда теперь главный медицинский начальник в блоке. «Благодаря этому объявлению всякий раз, когда Aufseherinnen позволяли себе грубить мне, я напоминала, что по приказу Виртса я отвечаю за блок, и говорила, что доложу об их поведении главному врачу». Бревда говорит, что этого было достаточно, чтобы они изменили свой тон.
Поскольку голландки составляли самую многочисленную группу, врачи поселили их в одной комнате; отвечала за них голландский доктор Фрукье де Леу (55999)[341], 27-летняя уроженка Арнема. Славка Клейнова и Алина Бревда взяли на себя вторую общую комнату, в которой жили гречанки, француженки, немки и бельгийки.
Самуэль, смирившись, отдает Алине Бревда ключ от операционной. Она вспоминает: «Он провел меня в комнату, закрыл дверь и сказал, что мое появление означает, что его жизни пришел конец». Он считал себя покойником, потому что ему были известны секреты нацистов.
Бревда молча слушает. Она знает, что не в ее силах чем-то ему помочь. И без сомнения, говорит она себе, ему пора уходить, его сотрудничество с нацистами длится уже слишком долго. Увидев, что он не получит никакой поддержки, Самуэль объясняет женщине, в чем именно заключалась его работа: «Он сообщил мне, что проводит исследования с применением кольпоскопа. С его помощью доктор брал клетки с шейки матки. Если он находил отклонения, делал иссечение шейки матки. Передо мной был потерянный старик».
Оказавшись в изоляции, без поддержки, Самуэль вел себя неосторожно. Он слишком много разговаривал. Многочисленные свидетели сообщают о таких случаях. Рене Крамер слышала, как он сказал немецкой матери, приехавшей навестить своего сына, часового в лагере: «Расскажите о том, что увидите!» Изумленная женщина уставилась на него. Нажаловалась ли она руководству лагеря? Это невозможно проверить. Но скорее всего, да.
Вызванный в качестве свидетеля на Франкфуртский процесс Эрвин Кюне (77133) заявил, что Самуэль рассказал немецким и австрийским заключенным из комнаты, в которой он жил, об экспериментах, проводившихся в блоке № 10. Судья с недоверием переспросил: «Вы утверждаете, что Самуэль открыто говорил об экспериментах в 10-м блоке?»
Одна из узниц 10-го блока утверждает, что Самуэль поведал ей: из женщин, отобранных этнологом Бегером, сделали «мумий». Дуня Уриссон, назначенная секретарем следователя Politische Abteilung Ганса Дрейзера, сообщает: «Самуэль пришел ко мне за разрешением написать дочери, живущей в Швейцарии, и получил его. Дрейзер спросил его, продвигаются ли эксперименты. “Да, – неосмотрительно ответил Самуэль. – Думаю, я смогу завершить их очень скоро”». После этого, по словам Дуни Уриссон, из Берлина был прислан немецкий врач. Он ознакомился с заключениями Самуэля и поставил в конце отчета свое имя, после чего исчез. Этот отчет ускорил конец Самюэля.
Однако теперь, когда он не отвечает за многочисленных заключенных, Самуэль опасается Германа Лангбейна, секретаря Виртса. Самуэль, который боится, что его предадут, не знает, что Лангбейн – один из лидеров лагерного Сопротивления. Нельзя не поразиться слепоте и одиночеству старика. За пять месяцев в лагере ему не удалось найти ни одного союзника.
Аделаид Отваль не доверяла ему и отказывалась помогать во время анестезии. Лангбейн подозревал его в превышении количества операций, установленных СС, и беспокоился, что тот выказывает «рвение». «Я осторожно указал ему на то, что заключенный, участвующий в экспериментах на людях, должен делать не больше необходимого». Самуэль стал защищаться, со словами, что знает, что он должен делать. Лэнгбейн утверждает, что сразу же сменил тему. «Из-за реакции старика я решил, что рискованно заговаривать об этом снова и более откровенно».
Виртс не спускает со старого доктора глаз. Лангбейн рассказывает, что однажды, когда он записывал письмо под диктовку эсэсовца, Виртс прервался, чтобы спросить его напрямик, что он думает о Самуэле. «Я не спешил с ответом, потому что каждый раз, когда Виртс спрашивал меня о заключенном, этого человека повышали до еще более важной должности». Лангбейн высказался сдержанно. К его удивлению, Виртс ответил, что он тоже невысокого мнения о Самуэле. «Затем он продолжил диктовать».
Самуэль предпринимает последнюю попытку: он пишет письмо Гиммлеру. Герман Лангбейн говорит: «Я прочитал это послание, потому что письма, написанные заключенными, должны были доставляться в канцелярию в незапечатанном виде. Доктор Самуэль умолял Гиммлера пощадить его дочь: 19-летняя Лизелотта была депортирована вместе с ним в Биркенау. В письме он напоминал свои заслуги в Первой мировой войне, что он был ранен на фронте и награжден. И просил освободить дочь в счет этих заслуг». Герман Лангбейн так завершает свой рассказ: «Через несколько дней доктор Самуэль исчез из лагеря и позже был объявлен мертвым». Эдуард де Винд более конкретен: «Однажды в четверг, когда я принес кастрюли с супом в блок № 10, обнаружил, что узницы находятся в состоянии паники». В записке его жены Фридель сообщалось, что в то утро Самуэль ушел со своей смены по приказу Виртса: «Ходят слухи, что его отправили в Биркенау, чтобы он отобрал новых “подопытных кроликов”. Но девочки уверены, что с ним случилось что-то плохое». Сигаар Соетендорп (63229), 23 года, родом из Амстердама, рассказывает: «Доктора Самуэля вывели двое эсэсовцев как раз в тот момент, когда он собирался оперировать мою подругу. Он так и не вернулся. Врачи СС сказали, что он был арестован за саботаж. Во время операций он делал лишь незначительные разрезы».
Оказавшись на скамье подсудимых в первый раз, Деринг заявил: «Самуэля убрали, потому что он был стар, бесполезен и весь покрыт экземой». Однако на суде в Лондоне в 1965 года Деринг озвучил другую версию: «Самуэль вел себя высокомерно, слишком много знал и спорил с другими врачами». По мнению Славки Клейновой, «доктор Самуэль был ликвидирован, потому что слишком много знал. Он никогда не отказывался делать операции». Ализа Сарфати вспоминает: «В конце концов немцы обнаружили, что Самуэль не выполнял приказов. Например, в моем случае он удалил яичник и половину матки вместо того, чтобы удалить ее целиком. Позже врачи СС отозвали в Освенцим некоторых гречанок, уже отправленных в Биркенау, чтобы снова прооперировать их». Гинеколог Марион Амар, с которой я беседовала о ее случае, подсказала мне, что у Ализы, должно быть, была двурогая матка. Самуэль очистил ее от некротических тканей, и Ализа получила возможность рожать. Де Винд подтверждает, что между Самуэлем и Клаубергом произошла ссора, о которой ему рассказала Фридель.
В лагере ходили слухи, что доктор Виртс приказал казнить гинеколога, но никто не знает судьбу Самуэля наверняка. Расстреляли ли его в 11-м блоке? Был ли он отравлен газом, как утверждает Клейнова? Версии ходят разные, но какая из них верная?
После смерти Самуэля отделение Виртса прекратило свою работу. Алине Бревде не придется проводить ни кольпоскопий, ни гистерэктомий. Она ограничится тем, что будет помогать своим подругам и оказывать им врачебную помощь. И Клауберг ничего ей не прикажет.
3 ноября 1943 года развернется драма в двух актах. В блоке № 10 появится Шуман и прикажет Алине Бревде удалить гречанкам яичники. Она ответит, что она гинеколог, а не хирург. Шуман будет настаивать, «сколько времени займет операция?» Слишком осторожная, чтобы спорить с врачом СС напрямую, Бревда просто преувеличит продолжительность операции: «полтора часа». Шуман ответит, что знает хирурга, который может сделать эту операцию за десять минут, чем поразит ее.
Часом позже, «Achtung!», в блок № 10 были вызваны 10 узниц, включая Беллу Маллах и Голду Темин, уже прооперированных Самуэлем. Белла Маллах в отчаянии билась головой о стены. Нескончаемые переживания сломили ее и физически, и морально. Голда Темин с губами, побелевшими от страха, бежит за Шуманом, протестуя против операции под предлогом того, что ее уже оперировал Самуэль. Эсэсовец кричит ей: «Самуэль kaput! Твоя операция была проведена не по правилам!»
Девушки бегут по лестнице. В общих комнатах возобновляются сцены игры в прятки. «Из Revier приехали четыре медсестры и собрали женщин», – рассказывает Алина Бревда. В то время как гречанок отправили мыться перед операцией, гинеколог узнает, что овариэктомию собирается проводить заключенный Деринг в блоке № 21.
Хирург, специалист по акушерству-гинекологии, Владислав Деринг был старым другом Бревды. Они познакомились в 1926 году на медицинском факультете. Она тогда была еще студенткой, а он уже интерном, но они знали друг друга, потому что Деринг был влюблен в ее лучшую подругу. После оккупации Польши Деринг вступил в Сопротивление. Он был арестован гестапо 15 июля 1940 года и через месяц депортирован в Освенцим. Работая во «внешних» командах, Деринг заболел дизентерией и был помещен в больницу. Узнав, что он хирург, эсэсовцы назначили его санитаром, которым он трудился до июля 1941-го, когда врач СС Энтресс доверил ему операционную 21-го блока и ее журнал – сине-зеленый фолиант в переплете, в котором должны были тщательно фиксироваться все манипуляции. Деринг провел свою первую операцию 22 февраля 1942 года, она значится под номером 14139. Он продолжал вносить в журнал номер, фамилию и имя заключенного, имя ассистента и анестезиолога, тип наркоза и наименование операции.
На Лондонском процессе 1964 года Деринг заявил, что провел в лагере 3925 операций: грыжи, абсцессы ягодиц, предплечья, лица, колен, фурункулы на носу. Сорок шесть операций были проведены без анестезии. Во время 11 из них было удаление яичников и абсцесса молочной железы; в оставшихся речь шла об удалении яичек. Все операции без анестезии были проведены на еврейских заключенных. На слушаниях Деринг защищал себя. Он заявил, что согласился удалять органы, чтобы предотвратить развитие рака у облученных заключенных, что он был членом подпольного Сопротивления и обеспечивал медикаментами товарищей по заключению[342]. И добавил: «В августе 1943 года доктор СС Эдуард Виртс познакомил меня с доктором Клаубергом. Я знал его как профессора гинекологии и по медицинским публикациям[343]. Клауберг уточнил мою специальность, и я ответил: гинекология. Обрадованный, Клауберг повернулся к Виртсу и воскликнул: “Вот человек, которого я искал!”» Деринг продолжает: «Клауберг вернулся ко мне через пятнадцать минут и сказал: “Я просмотрел ваше дело. С таким досье вам никогда не выйти из лагеря. Но я могу освободить вас, предложив работу в своей клинике в Кёнигсберге[344]”».
Совпадение? Но разве в Освенциме можно говорить о совпадении? Через несколько дней Деринг был назначен Lagerälteste лагерной больницы Освенцима. Эта должность позволяла ему оперировать только в тех случаях, которые нацисты считали «деликатными». В их число входило удаление органов[345].
Двух первых гречанок, Элеонору Малали (41579) и Дору Варсано (41614), отвели в блок № 21. Элеонора Малали, 18 лет, вышла замуж за восемь дней до депортации, но супружество так и не было консумировано. В комнате ожидания ее встретили две тюремные медсестры. Первая заставила ее сесть и наклониться, вторая держала ее голову между своими коленями. Затем они воткнули ей в спину иглу, чтобы сделать спинальную анестезию. Элеонору затащили в операционную, где ожидали пять человек: Шуман в форме люфтваффе, польские хирурги Деринг и Грабчинский (83864) и два польских медбрата, один из которых помогал хирургам, а другой занимался инструментами. На то, чтобы анестезия подействовала, требуется от 10 до 15 минут. Связанная Элеонора Малали лежит на столе. «Нижняя часть моего тела ничего не чувствовала, но я была в сознании. Я до сих пор вижу светящийся экран над своим лицом[346]».
Гречанки кричали настолько громко, что медбрат пошел за Алиной Бревдой, чтобы та попыталась их успокоить. Молодая женщина бросается в операционную. Деринг отрывисто приказывает ей сесть у головы «пациентки». Со своего места Бревда не видит место, которое оперируют. Она берет руку Элеоноры в свою и наблюдает за действиями хирургов. «Я почувствовала, что доктор Бревда стоит у меня за спиной. Она гладила меня по щеке и утешала, повторяя: “Не бойся, дитя мое”». Элеонору выносят на носилках. В операционную заходит Дора Варсано. Она помнит лампу над собой и ободряющие слова Алины.
Операции следуют одна за другой в том же темпе, без перерыва, без смены перчаток и инструментов; первые пять проводит Владислав Деринг, ему ассистирует Ян Грабчинский; последние пять – Грабчинский, которому ассистирует Деринг[347]. Беспокойство Бревды продолжало расти, поскольку, мысленно проанализировав жесты хирурга, она отметила, что «после удаления яичника Деринг не ушивает маточную трубу».
Пятая девушка, Дора Коэн[348], вспоминает: «Стол был наклонен таким образом, что моя голова оказалась внизу». Через двадцать лет в рамках Лондонского процесса ее осмотрит профессор Никсон как самую пострадавшую из восьми женщин, присоединившихся к гражданскому иску: «У нее шрам не больше дюйма, кожи почти не осталось, позвоночник почти можно нащупать пальцем». 20-летняя Голда Темин – девятый «подопытный кролик». Анестезия на нее не подействовала, или же ее эффект быстро сошел на нет. Голда, девушка из богатой семьи, вступила в брак, который не был консумирован. Она получила образование и умеет играть на фортепиано. В лагере Голда быстро научится говорить по-немецки. В операционной девушка кричит от боли. Деринг бьет ее в грудь и оскорбляет по-немецки, чтобы заставить замолчать: «Грязная еврейка! Дай мне закончить работу!» Голда свидетельствует: «Я чувствовала себя так, словно меня разрезали и что-то удалили внутри. Месячные больше не приходили. Они сделали из меня животное!»[349]
Белла Маллах была десятой и последней из прошедших через это. Когда гречанок вернули в 10-й блок, их окружили врачи. «Самая младшая, Белла, была в очень тяжелом состоянии, – рассказывала на Лондонском процессе Славка Клейнова. Вид у нее был синюшный, едва можно было нащупать пульс». Опасаясь внутреннего кровоизлияния, Славка осталась дежурить возле нее, пока, обессиленная, не заснула. Утром Бревда и Клейнова обнаружиди, что Белла умерла. Еще одна девочка, Буэна Битран, умерла двумя днями позже. Восемь других «подопытных» борются за выживание. Их шрамы кровоточат. Бревда отправляет одну записку за другой Дерингу, который отказывается приезжать. Она говорит: «В аптеке 10-го блока не было никаких лекарств, только бумажные бинты. Девочек тошнило, а я не могла им помочь. Я постоянно умоляла Деринга достать мне сульфаниламиды. Он был главным врачом лагерной больницы. Он мог достать все что угодно[350]».
Деринг появится на пятый день. Бревда расскажет ему о смерти двух гречанок. Доктор никак на это не отреагирует. Он зайдет в комнату, но не осмотрит ни одну из женщин. «Он не подошел к ни к одной из нас», – говорит Лисси Берача[351]. «Он не сказал мне ни слова, и я ему тоже», – свидетельствует Флора Бивас. Дора Варсано[352] рассказывает: «Когда доктор Бревда рассказала ему о моем состоянии, он вернулся к моей кровати и сорвал повязки». Атмосфера в 10-м блоке была наэлектризованной. «Подопытные кролики» вздрагивали от каждого крика. Софи Лихтенштейн (62466)[353], уроженка Амстердама, заявила под присягой: «Жалобные стоны 16-летних гречанок были невыносимы».
Мученическая гибель девушек должна быть предана забвению, как смерть тысяч жертв врачей СС. Однако о ней стало известно, когда Владислав Деринг обнаружил сноску в знаменитом романе «Исход», опубликованном в 1958 году[354], гласившую: «В блоке № 10 доктор Виртс использовал женщин в качестве “подопытных кроликов”, доктор Шуман стерилизовал их, удаляя органы и облучая рентгеном, докутор Клауберг изымал яичники, а доктор Деринг провел семнадцать тысяч хирургических “экспериментов” без анестезии[355]». Почувствовав себя оскорбленным, Деринг подал в суд за клевету на Леона Юриса и его британских издателей. В ходе продолжавшегося два года судебного разбирательства издатели предлагали извинения и финансовую компенсацию, от которой Деринг высокомерно отказался. Он хотел суда!
В апреле 1964 года, когда судебный процесс наконец открылся, около тридцати свидетелей из Израиля, Соединенных Штатов, Австрии и Польши в течение восемнадцати дней давали свидетельские показания[356]. Среди них были три женщины-врача из 10-го блока – Аделаид Отваль, Славка Клейнова и Алина Бревда, два хирурга из 21-го блока – Владислав Деринг и Ян Грабчинский, восемь выживших девушек, искалеченных 3 ноября, и шесть стерилизованных. Государственный музей Освенцим-Биркенау прислал реестр 21-го блока в качестве доказательства. В роли экспертов были привлечены английский анестезиолог – чтобы определить, применялась ли анестезия, и профессор Никсон, гинеколог, для обследования восьми женщин.
Деринг признает, что каждая овариэктомия длилась всего 10–12 минут, и что он не считал необходимым использовать часть брюшины для покрытия культи после удаления матки.
Вот заключение профессора Никсона[357], вызванного для дачи показаний: «Связывание пациентки ремнями – нестандартная практика. Пациентка должна предварительно получить препараты и пребывать в спокойном состоянии. Чтобы выполнить овариэктомию, вы устанавливаете зажимы, перерезаете ножку, удаляете яичник и перевязываете культю, чтобы предотвратить кровотечение из магистральных артерий. Затем используете часть брюшины в качестве лоскута, чтобы закрыть культю. Не мыть руки или не менять инструменты – преступная халатность. A овариэктомия под спинальной анестезией должна длиться от 20 минут до получаса. Скорость тут не играет в пользу пациентки, разве что в случае кровотечения. Шрамы, наблюдаемые у женщин, слишком короткие». И наконец, в случае Голды Темин – единственной, у кого два шрама – один горизонтальный, сделанный Самуэлем, другой вертикальный, сделанный Дерингом, профессор Никсон уточняет: «Горизонтальный шрам длиннее и зажил лучше».
На Лондонском процессе был поднят острый вопрос: может ли врач проводить неэтичную медицинскую процедуру для спасения собственной жизни? Славка Клейнова выражает свое мнение: «Существует четыре степени реакции врача: полностью отказаться от сотрудничества; не выполнять приказ, который наносит вред здоровью человека, не говоря об этом прямо; выполнять приказы и, наконец, выполнять их с рвением[358]».
Восемь выживших, искромсанных Дерингом, навсегда останутся бесплодными. Большинство из этих женщин впоследствии усыновят ребенка[359].
Эксперименты продолжаются. Рашель Шелли Тертаас (63237), 21 год, стерилизованная Клаубергом, описала рентгеновский аппарат как «инструмент инквизиции». Рашель – девушка боевая. Она мастерит бюстгальтеры за кусок хлеба. Однажды уборщица просит ее укоротить пальто. В подоле Рашель обнаруживает золотой медальон с драгоценным камнем. В 10-м блоке его не спрячешь. Рашель удается уговорить уборщицу позволить ей погладить пальто втайне от всех в прачечной мужского лагеря. Этих нескольких минут хватает, чтобы договориться с польским заключенным. Рашель обменивает медальон на питание в течение шести месяцев. Узник сдержал слово и каждую неделю приносил ей провизию. «Девушки думали, что я завела любовника». Рашель не единственная, кто ищет, как утолить свой голод. Одна девушка, косметолог, предлагает массаж с маргарином в обмен на хлеб, который она меняет на восемь сигарет Zorba, чтобы тайком курить. «Те, кого еще не призвали, должны были что-то придумать», – заключает Элизабет Хофстеде, 21-летняя уроженка Роттердама, вступившая в фиктивный брак с… евреем в надежде выбраться из сложившейся ситуации. «Я почувствовала ритм блока, перекличек, тревогу ожидания, страх перед операциями. Те, кто читал книги, пытались их пересказать, те, кто знал музыку, напевали ее. И когда мы что-то обсуждали, спрашивали друг друга: это что-то опасное? Мы умрем от этого? Будут ли последствия? Каковы будут последствия, если мы выживем? Мы не знали. Все внутри нас застывало. Мы не могли постоянно думать об этом, потому что перестали бы жить. Мы просто принимали все как есть».
В декабре 1943 года Герман Лангбейн попросил Славку Клейнову написать рапорт об экспериментах, проведенных в блоке № 10.
С помощью Перель Цирлы (Перельки) Славка пишет короткий отчет на листе, используемом для записи результатов экспериментов лаборатории. Этот смелый отчет позволяет нам понять, что в течение полугода женщины-врачи могли только наблюдать последствия экспериментов. Секреты врачей СС до сих пор не раскрыты. «Последняя операция Шумана состоялась три месяца назад. <…> Пациентки Шумана остаются калеками на всю жизнь. В настоящее время у профессора Клауберга сто семьдесят пять пациенток. Невозможно сказать наверняка, что он с ними делает. Все, что мы знаем: он впрыскивает одному ему известную жидкость в полость матки». Но выводы Клейновой о его работе проливают свет на положение дел[360]. Славка пишет: «Лаборатория Института гигиены определяет группы крови женщин и забирает больше крови у самых здоровых. Эта кровь затем используется для приготовления тестовой сыворотки, с помощью которой определяется группа крови[361]. За полгода было привлечено более ста пятидесяти доноров, а среднее количество собранной крови составляет от ста до ста пятидесяти кубических сантиметров. Женщины, у которых забирают кровь, получают дополнительный паек супа и порцию хлеба с колбасой. В настоящее время проводятся новые эксперименты: проверяют слюну на наличие агглютининов, используемых при определении групп крови. Отделением руководит доктор Мюнх. Подопытным делают внутрикожные инъекции растворенного стрептококкового токсина, чтобы затем проверить наличие признаков воспаления. Эти эксперименты не вызывают необратимых последствий».