АПРЕЛЬ – ИЮЛЬ 1943 ГОДА
Перед своим возвращением в 10-й блок Освенцима Аделаид Отваль смогла снова увидеться с Даниэль Казановой. «Я нашла ее изменившейся, бледной, опухшей. Она рыдала всю ночь, зная о судьбе, ожидавшей ее подруг. <…> Она разработала для себя целую программу: найти им “работу”, воровать для них лекарства и продукты, делиться с ними своим пайком и, самое главное, оказывать им постоянную и надежную моральную поддержку изо дня в день».
Казанова решила помочь всем женщинам лагеря, а не только тем, кто прибыл с ее конвоем. Поэтому она пожимает руки медсестрам и врачам, представляясь и спрашивая, чем она может быть полезна. Маргита Швальбова вспоминает: «В светящихся черных глазах этой корсиканки сверкали решимость, чувство локтя, искренность. Даниэль была молчалива. И все же за короткое время она стала знаковой фигурой не только для француженок, но и для всех, кто ее знал. Она обладала врожденной способностью находить общий язык с женщинами независимо от социального класса, к которому они принадлежали, политических убеждений и моральных устоев. Она входила в бараки, кишащие вшами, оставалась у постели зараженных тифом, держала за руки больных и умирающих, отчаянно сражаясь за каждую жизнь».
У Даниэль есть напарница, подруга Маи Политцер, которая устроилась медсестрой. Обе они присоединились к Швальбовой и ее движению Сопротивления, чтобы доставать лекарства.
Благодаря Казанове во время переклички 23 марта прозвучали четыре номера из французского «конвоя 31 000»: Элен Соломон, Мари-Элиза Нордман, Мадлен Одру (31660), 28 лет, учительница, дочь сельскохозяйственного инженера, и Мадлен Дешавассин (316639)[285], 43 года, инженер-химик, готовившая взрывчатку для своей группы FTP. Все эти женщины были переведены в Stabsgebäude, где воссоединились с Клодетт Блох. Ева Тихауэр рассказывает: «Клодетт Блох удалось включить в группу француженок».
Клодетт была знакома с некоторыми из них. В Париже она занималась в одной лаборатории с Мари-Элизой Нордман, а с остальными познакомилась в мае 1942 года в тюрьме Санте, перед тем как все они были депортированы. Клодетт Блох теперь была не просто заключенной, а руководителем лаборатории, и все благодаря… микроскопу. Как это ни удивительно для доктора агрономии, но Цезарь не знал о важности этого прибора. Он обнаружил его в чемодане одного из евреев и привез в Райско. Понимая, что микроскоп может спасти узников-ученых, Клодетт поспешила научить Цезаря им пользоваться. С помощью лезвия бритвы она сняла полоску кожицы с корня кок-сагыза – одуванчика, из которого добывают латекс для производства каучука, добавила каплю воды, каплю красителя и зажала между двумя предметными стеклами. Затем она предложила Цезарю заглянуть в окуляр микроскопа, чтобы понаблюдать за клеточной тканью.
Что было известно о наблюдениях в микроскоп в 1943-м? Встречалась ли Клодетт Блох с бежавшим из Берлина после пожара в Рейхстаге химиком Эрвином Чаргаффом, получившим место в Париже? Чаргаффом, которому предстояло в 1945 году открыть структуру ДНК и сформулировать законы, которые носят его имя? В любом случае Клодетт Блох удалось поразить Цезаря. «Я заявила ему, что, обладай я лучшим оборудованием и небольшой командой ученых, могла бы создать лабораторию, достойную этого названия». И добавила: «До этого момента мы просто высаживали образцы, полученные из Украины, и каждое новое поколение было хилее, чем предыдущее, давало все меньше и меньше латекса». Препарируя стебли, объясняла Клодетт, «женщины могли бы определить, какие из них наиболее богаты латексом, и выращивать только те, которые дают наилучший урожай». Амбициозный Цезарь разрешает Клодетт отправиться на склады «Канады» на поиск микроскопов и оборудования, необходимого для создания современной лаборатории. Клодетт попадает в «Канаду». Ошеломленная богатствами складов, она совершает ошибку, «организовав» себе несколько трусиков[286], и на неделю оказывается в одной из камер 11-го блока.
Казанова потребовала и получила «переводчицу», 24-летнюю еврейку Фелину Кайтак (26801); запросила второго хирурга, Марию Ханель (38996). Зубы у заключенных из-за авитаминоза и побоев выпадали с впечатляющей скоростью. Мария Зосника, 17 лет, родившая в Париже в польской семье и депортированная в феврале 1943 года, проходила лечение в стоматологическом кабинете. Она рассказывает: «У меня болел зуб. Даниэль Казанова была стоматологом и коммунисткой, нееврейского происхождения. Она щипцами вырвала мне зуб […]. У меня во рту оставалось не так много зубов. У нас ничего не было. Ни зубной пасты, ни щеток».
29 апреля 1943 года, через двенадцать дней после прибытия греческого конвоя, Соня Фишман становится секретарем стоматологического блока Биркенау. Из шести женщин, работавших в отделении, только две оставят показания. Первая – Мария Ханель. Она объяснит, что стоматолог СС Карл-Хайнц Тойбер[287], который проводит селекции на пандусе, «позволил нам оказывать такую стоматологическую помощь, как установка фарфоровых пломб, что было строго запрещено». Вторая – Ханси Зильберштейн (37215), 19-летняя уроженка Берлина. Высокой, стройной и темноглазой Ханси было всего 9 лет, когда Гитлер пришел к власти. Ее отец, владелец магазина тканей, был арестован во время Хрустальной ночи. Когда магазин конфисковали, отец, чтобы прокормить семью, стал шить шляпы, мать нанялась помощницей садовника, а Ханси начала учиться на помощника воспитателя еврейской школы. Затем всю семью, включая брата Ханси, отправили работать на фабрику, где они и трудились до самой депортации.
После отбора, по дороге в Биркенау, Ханси удалось завоевать симпатии охранника, который прошептал ей: «Скажи, что ты работала в стоматологическом кабинете». Сердце Ханси колотится. Стоит ли прислушаться к этому совету? Но ей нечего терять. Она указывает эту профессию в анкете, и шансы выжить возрастают. «Мне не обрили голову и назначили в 30-й блок в качестве ассистентки стоматолога. Там я познакомилась с Даниэль Казановой, ее помощницей Фелиной и Эллен Варбург (26661), немецкой еврейкой. Стоматологическое отделение состояло из комнаты ожидания с ведром для нужд, процедурного кабинета, оборудованного инструментами, привезенными евреями, и палатой с шестью кроватями и столом. Рядом с этим отделением находилась комната, заполненная рентгеновскими аппаратами».
Даниэль Казанова доверила Ханси книгу учета посещаемости. В течение дня девушка записывала в нее имена и личные номера пациентов, а также вид полученного лечения. Каждый вечер она была обязана оставлять этот список на охране. Самой же Даниэль полагалось давать описание всех произведенных манипуляций, – удаление зубов с местной или общей анестезией, пломбирование, удаление зубных отложений и установка мостовидных протезов. Пациенты в знак благодарности оставляли медикам картофелину или кусочек хлеба.
Когда Ханси Зильберштейн подхватила тиф, коллеги прятали ее, чтобы защитить. «После моего выздоровления заболела Даниэль Казанова. Через несколько дней она скончалась. Эсэсовцы заменили ее Ханной Марией Ганзель». Некоторые француженки утверждают, что 1 мая 1943 года Даниэль Казанову начало трясти. Врач СС Вернер Роде госпитализировал ее в немецкий женский блок и ввел вакцину. Несколько дней Даниэль боролась с лихорадкой. Она скончалась между 8 и 10 мая. Маргита Швальбова заключает: «Даниэль умерла, не потеряв веру в новую жизнь, в нового человека, борясь до последней минуты. Мы должны были продолжить эту борьбу в заданном ею направлении, в нашем направлении. Мы думали об этом, Даниэль, когда брали твою холодную руку, чтобы подержать ее в последний раз».
В то время, когда в Освенциме происходили эти события, положение Рудольфа Гесса становилось шатким. В лагерь прибыл назначенный Гиммлером судья с полномочиями, дающими ему полный доступ ко всему, – Sturmbannführer СС Георг Конрад Морген, 34-летний уроженец Франкфурта-на-Майне, сын железнодорожного рабочего. Морген изучал юриспруденцию и вступил в ряды СС в 1933 году. После начала войны Морген, ставший доктором права[288], был призван в дивизию «Викинг» и оказался на Восточном фронте. Он обладал продолговатым лицом, на котором выделялись пухлые губы, имел преждевременные залысины. Непреклонный взгляд судьи смотрел на мир из-за круглых очков.
Морген начал свою карьеру в июле 1942 года. Гитлер с Гиммлером, раздраженные коррупцией в СС, поручили ему расследовать финансовые преступления офицеров в лагерях уничтожения[289] и назначили сотрудником управления уголовной полиции Рейха (Reichskriminalpolizeiamt, RKPA).
Во время допроса на Нюрнбергском процессе Конрад Морген старался не касаться Биркенау. Он упоминал лишь Освенцим и Буну: «Никто не знает этих лагерей лучше меня: я посещал их несколько раз, и всегда без предупреждения».
Девятнадцать лет спустя, на Франкфуртском процессе, Морген гораздо подробнее объяснил, почему его отправили в Освенцим. «Внимание сотрудников почтовой службы привлекла небольшая посылка, отправленная военной почтой. Они вскрыли ее и обнаружили внутри три золотых шарообразных слитка». Дело оказалось на столе судьи Моргена. «Это было грубо сплавленное в шар стоматологическое золото высокой пробы. Один шар был размером с два кулака; второй – намного меньше, третий – еще меньше. Но речь шла о килограммах золота, которые, после сожжения тел узников, должны были отправиться в Рейхсбанк»[290].
Конрад Морген навел справки. «Вес золотой пломбы не превышает нескольких граммов. Тысяча граммов – это смерть тысячи человек. И в зависимости от оценок – был ли золотым один зуб из двадцати, из пятидесяти или из ста, необходимо было умножить полученный вес золота на это число, следовательно, конфискованный груз представлял собой результат смерти двадцати тысяч, пятидесяти тысяч или ста тысяч человек». Судья остался потрясен вовсе не геноцидом евреев: их истребление было узаконено Гитлером. Нет, его заставили содрогнуться масштабы хищения, поскольку это золото было предназначено для того, чтобы пополнить казну Рейха. Морген мог бы уладить этот вопрос, арестовав медбрата СС, который отправил эту посылку жене. Но три золотых слитка указывали на существование сети, в которую входили офицеры с высокими званиями. И он хотел выявить всех виновных.
Морген предстает перед Гессом. Последний принимает его столь сухо, что его описание как командира с «каменным лицом» не оставляет сомнений в его причастности к делу. «Он приказал одному из Haupsturmführer провести меня по лагерю и показать все, что я хотел увидеть. Я начал с начала конца, а именно с пандуса Биркенау». Морген обыскал квартиры женатых офицеров и комнаты унтер-офицеров. Во всех них было обнаружено золото. Эсэсовцы были арестованы.
Пери Броад писал в июне 1945 года: «Гиммлер направил в лагерь специальную комиссию, во главе которой стоял доктор Морген. В качестве главных офицеров в Освенциме его сопровождали Obersturmführer Реймерс, Haupsturmführer Барт и Haupsturmführer доктор Дреер. Все они были сотрудниками гестапо. Злоупотребления в Освенциме дошли до того, что из административного блока были украдены деньги. Тем не менее, учитывая пугающее количество чемоданов, все еще содержащих неучтенные суммы, невозможно было даже определить, сколько чемоданов похитили воры, не говоря уже о том, сколько они похитили денег.
Приезд судьи имел и другие последствия. Хедвиг Гесс держала в своем доме слишком много узниц, хотя Рейх разрешал не более двух на один дом члена СС. Гесс боялся, что из-за этого его прижмут к стенке. Вынуждал ли он жену расстаться с еврейскими швеями – с Хертой и Мартой Фукс? Как бы то ни было, решение было найдено. На втором этаже Stabsgebäude была организована швейная мастерская под управлением кузин Фукс. 25 марта эти француженки покинули Биркенау, к ним присоединилась коммунистка Алида Делассаль (31659), 36 лет, уроженка Фекана, страдающая гемофилией, чей муж был казнен в Мон-Валериане, и Мари-Луиз Коломбен (31963), 23 лет, связная FTP, все еще оплакивающая смерть своего ребенка, умершего от дифтерии в 1939-м.
Измученную голодом и побоями Мари-Луиз пятью днями позднее отправили в карантин, после чего она начала работать в швейной мастерской. Алида проработает в ней пять месяцев. Около тридцати еврейских женщин – в том числе Браха Беркович, облученная в ходе экспериментов Шумана – должны были шить свадебные платья для Aufseherinnen и парадные платья для жен офицеров СС.
Словачка Манси[291], постоянный парикмахер Хедвиг Гесс, спасла многих женщин, пока завивала волосы жены начальника лагеря. Она нахваливала ей таланты своих подруг – швей, корсетниц и кружевниц, которых пыталась вытащить из Биркенау. Манси смогла спасти Габриэлу Браун, заявив, что ее шерстяные изделия, столь же шикарные, сколь и уютные, помогут детям коменданта перенести суровую польскую зиму. Появление Габриэлы вызвало удивление среди женщин Stabsgebäude: вследствие истощения ее лицо было покрыто длинными волосами.
Кинорежиссер Ванда Якубовская (43513)[292] была арестована в октябре 1942 года за участие в коммунистическом движении и заключена в тюрьму Павяк Варшавского гетто. Когда тюрьма Павяк стала центром еврейского восстания, СС поспешила перевести заключенных в Биркенау[293]. Ванда Якубовская рассказывала в 1998-м: «Немцы подожгли гетто. Мы видели пламя. Охваченные огнем фрагменты попадали в нашу камеру через окна. Комната была раскалена, и вонь стояла ужасная. Покинув это адское пекло, мы испытали чувство облегчения, хотя знали, куда нас отправляют. В Биркенау Ванда Якубовская сказала, что она фотограф. Ее отправили дробить камни. Кинорежиссер сблизилась с немецкими коммунистками из Равенсбрюка, которые определили ее на работу секретарем в больничный блок для женщин нееврейского происхождения. Там она подружилась с Гердой Шнайдер, Lagerälteste больницы. «Мы с Гердой сдружились. Благодаря ей я выучила немецкий, поскольку она не знала никакого другого языка».
Именно тогда в больнице разразился скандал. На одной и той же койке лежали две узницы: умирающая и выздоравливающая от тифа. Элла Лингенс пишет: «Умирающая получила из дома продуктовую посылку, а выздоравливающая забрала ее себе. Женщины на соседних нарах видели, как она ест чужую еду. Они сообщили об этом случае кражи Lagerälteste больницы – немецкой коммунистке». Герда – сложный персонаж, вызывавший противоречивые чувства. Ханка Шиллер признает, что немка была храброй, но добавляет: «Она перестала быть нормальным человеком. Она находилась в тюрьмах с 1933 года, она избивала женщин». По свидетельству Геновефы Улан, Герда защищала ее, когда врач СС обвинил Геновефу в том, что она симулирует усталость и болезнь. Другие говорят, что Герда советовала им: «Работайте медленно. Не тратьте свою энергию на СС». Рассказывали также, что как-то Герда запрыгнула на грузовик с овощами и бросала узницам картофелины.
Настроенная против нацистов, Герда Шнайдер считала воровство преступлением против своих же товарищей. Лингенс продолжает: «Lagerälteste не стала кричать на девушку, не стала ее бить, лишь серьезно сказала: “Мы не будем сообщать об этом врачу СС, мы решим этот вопрос между собой[294]. <…> Ты совершила грех против коллектива, ты искупишь его работой на коллектив. Будешь работать уборщицей”».
Элла Лингенс вмешивается, приводя два аргумента. После тифа человек испытывает неудержимый голод[295]. Она это знает, она через это прошла. Уборщица же должна быть сильной, чтобы носить ведра экскрементов и бочки с едой. Виновница все еще слаба. Наказание может убить ее. Но Герда Шнайдер непреклонна. Через несколько дней молодая «воровка» умирает от сердечного приступа. Ее смерть приводит медперсонал в бешенство. Одни утверждают, что Герда поступила справедливо, другие шепчутся, что она повела себя безжалостно. Узнав о произошедшем, врач СС Вернер Роде, которого, должно быть, забавляла смерть такого количества людей, решает взять правосудие в свои руки. Он увольняет Герду, которую прозвали Мама и Мутти, и отправляет ее блоковой в Райско. Коммунистка берет с собой в ссылку подругу Ванду Якубовскую.
Ее преемницей на посту Lagerälteste больницы становится Орли Райхерт. С лицом Мадонны и сердцем, разбитым из-за геноцида, проводимого нацистами, Орли живет на грани срыва и носит при себе пузырек с ядом, с которым никогда не расстается.
Аурелия – Орли Райхерт родилась 1 июля 1914 года в Берелле, на севере Франции. Ей был всего лишь месяц, когда разразилась Первая мировая война. Из-за немецкого происхождения ее семью арестовали. Мать и шестеро детей были интернированы вплоть до 1916 года, отец – до перемирия. Высланная из Франции, мать поселилась в Трире; тем временем орец Орли, Август Торгау, воссоединяется с семьей, основывает коммунистическую ячейку и записывает детей в Коммунистический союз молодежи Германии (KJVD).
Аурелия была арестована в 1934 году за распространение листовок, затем освобождена. Она сочеталась браком с Фридрихом-Вильгельмом (Фрицем) Райхертом, строителем и коммунистом. Узнав, что Фриц вступил в штурмовые отряды, Аурелия разошлась с мужем, который донес на нее в гестапо. Ее посадили в женскую тюрьму Зигенхайн в Германии, где она провела четыре года, три из которых – в одиночной камере. По окончании срока нацисты отправили ее в Равенсбрюк, а затем – в Освенцим.
В апреле прибыл конвой из Германии. В нем были 77 мужчин и 123 женщины, которые не проходили селекцию, поскольку их прислало гестапо.
Выбивая номер 39933 на левой руке узницы, словацкий татуировщик спрашивает, сколько ей лет. Роза Феликс, отец которой – словак, отвечает на словацком: 50 лет. Татуировщик восклицает: «Каким чудом вас приняли в лагерь?» Роза рассказывает свою историю и историю дочери Китти (39934), 16 лет, своего второго ребенка.
Ее муж, Кароль Феликс, руководил предприятием по производству сельскохозяйственной техники в польском Бельско. У пары водились кое-какие деньги, и Китти записали в монастырскую школу. За два дня до оккупации Польши Кароль, бывший капитан австро-венгерской армии, смог вместе с семьей сесть на один из последних поездов в Люблин – фатальный выбор, потому что в 1941 году нацисты создали в городе гетто. Кароль отправляет сына в Россию, получает у священника фальшивое свидетельство о крещении на фамилию Добжинская для жены и дочери и рассказывает им о своем плане вывезти их из Польши. Эсэсовцы арестовывают на улицах поляков нееврейского происхождения, чтобы угнать их на работы в Германию, и их должны были арестовать во время одного из таких «котлов» на улицах, перекрытых немцами, которые устанавливали ловушки и забирали попавших в них людей, чтобы допросить или угнать на работы. Кароль Феликс не мог поехать с женой и дочерью. Ему было сделано обрезание, что сразу же выдавало его происхождение.
Мать и дочь последовали плану, но были схвачены на улице вместе с сотнями других полек. Среди арестованных в тот день было несколько евреек[296]. Их отвезли в немецкий Биттерфельд на литейный завод IG Farben, где в воздухе висела алюминиевая пыль, проникающая в легкие. Розе и Китти Феликс, говорящим по-немецки, поручили секретарские обязанности, остальные занимались обслуживанием станков. В 1943 году одна из заключенных донесла немцам на евреек, трудящихся на заводе. Расследование выявило тринадцать нарушительниц. Их отправили в Освенцим, как преступниц.
Тронутый историей Розы Феликс, татуировщик обещает помочь. Мать и дочь встречаются в карантинном блоке, где женщинам дают мало еды и целый день держат взаперти. «Эсэсовцы всегда мыслят эвфемизмами, – указывает Китти. – Карантин был невольничьим рынком для отбора самых сильных». Китти Феликс понимает, что спасение придет от мертвых. «Я сказала матери: “Давай выкопаем трупы и возьмем их хлеб”». Мысль Китти вовсе не кощунство. Она помогает нам понять одну из величайших тайн выживания: живые прячутся под мертвыми, чтобы спастись от своих убийц, живые едят хлеб мертвых, чтобы выжить. Китти и Розе удается дожить до конца карантина. Татуировщик, который не забыл Розу, пришел, чтобы сказать ей: «Ты слишком стара, чтобы выжить во внешних командах. Мне удалось включить тебя в больничную команду». Мать и дочь вынуждены расстаться. Китти уговаривает мать смириться.
Роза становится уборщицей, а позже получает работу привратницы, которая сортирует поступающих. Благодаря должности матери девушка каждое утро после переклички пробиралась в больничный корпус, чтобы скрыться от работы в каменной команде. Девочка-подросток ухаживала за больными, хотя ее никто об этом не просил. Маня Фельдбаум, 21 года, переведенная из гетто в польском Заверче, рассказывает: «Я подхватила тиф и оказалась в больнице. Там я познакомилась с Китти Феликс. Они с матерью были медсестрами в Revier. Я была так больна, что не могла есть самостоятельно. Китти кормила меня, повторяя: “Ешь, иначе тебя отправят в газовую камеру”. Она также переворачивала меня с боку на бок, чтобы не было пролежней».
Однажды наступает день, когда Китти, замеченная капо, не может больше приходить к Розе в больницу. И вот тогда она начинает перемещаться от команды к команде и прибегать к ряду уловок, чтобы выжить: ее посылают копать картошку, где она ворует картофелины – тяжелые, покрытые землей, – засовывая их себе под мышки. «Благодаря одной заключенной, которая работала в другом месте, за картофелины я могла купить все, что мне было нужно». Когда Китти получила назначение в команду переноски трупов, она забирала обувь и платки мертвых женщин и обменивала их на хлеб. «Ни один заключенный не способен выжить на лагерной пище, по крайней мере, не более трех недель. Нам приходилось дополнять свой рацион. Заключенные, которым это не удавалось, превращались в скелеты. А я хотела жить!»
Наилучшим решением, по воспоминаниям Китти, было создать «группу из нескольких подруг». Девушки расходятся, чтобы обменивать то, что у них есть, и снова собираются вместе, чтобы делить то, что удалось получить. У них есть всего полчаса, чтобы совершить свои сделки – пока не вернулись команды, пока молчат свистки и еще не началась перекличка. Перед уборными и в некоторых переулках слышно бормотание: «Кому ботинки? Свитер?» И тут же перешептываются покупатели: «У кого есть ножницы, носки, трусики?» Гомон усиливается, когда приходят польки из «хлебной» команды – девочки-подростки с животами, раздутыми от скрепленных резинками мешочков, набитых едой, которую они украли. Ливия Меллер вспоминает, как она бегала на «рынок», чтобы купить сигареты, хотя, застань ее Таубе или одна из Aufseherin, ее могли приговорить к смерти. Но она была «настолько сыта» всем этим, что смаковала во время переклички последние несколько затяжек.
После переклички черный рынок вновь продолжает работу, при свете луны, несмотря на то что он представляет опасность как для продавцов, так и для покупателей. На счету каждая минута. Девушки живут как канатоходцы: нарушить правила – смерть, но и подчиниться им – смерть. Многие из этих маленьких групп пропадают, но постоянно возникают новые. Тех, кого замечает СС, уничтожают в газовых камерах.
«Жить, – говорит Китти, – означает улавливать опасность, приспосабливаться к ситуации и в нужный момент находить нужные слова».
7 мая 1943 года конвой из 132 мужчин и 66 женщин, сформированный гестапо в тюрьме[297] Терезинского гетто, прибыл в Освенцим, миновав селекцию. Все пассажиры были приняты в лагерь благодаря тому, что на них существовало заведенное гестапо досье. Маргарета Глас (42246) из Вены, 32-летняя дочь меховщика, представителя еврейской буржуазии, восклицает, шагая к сауне: «Ради всего святого, где я? Это же тюрьма “Синг-Синг”!». Комендант маленькой крепости Терезин предупредил ее: «Там, куда вы направляетесь, дольше четырех месяцев не выживают». Маргарета намерена это опровергнуть. «Эсэсовцы будут уничтожены раньше нее».
Несмотря на запрет покидать карантинный блок, Маргарета Глас ходила по лагерю в поисках, повторяя: «Мне нужна работа». Она назвалась химиком и нашла себе место. Затем она свалилась с тифом. Маргита Швальбова поместила ее в немецкий женский блок № 10. Едва встав на ноги, Глас захотела вернуться на работу. «Но врач СС Тило раскусил меня, задав несколько вопросов. Орли, узнав об этом, решила, что мне оказала покровительство одна из полек, и приказала вывести меня из лазарета». Маргарета быстро отреагировала. «Душа Орли отражалась на ее лице. Она была маленькой, хрупкой, с большими темными глазами, носом с горбинкой и выразительным ртом. Я сказала ей: «Lagerälteste, у тебя красивое лицо, но брови немного густоваты. Я бы их выщипала!». Орли громко рассмеялась. Став свидетельницей сотен тысяч смертей, она приняла решение выпить пузырек яда, чтобы избавиться от этого кошмара. А тут кто-то говорит с ней про удаление волос. «Она спросила меня: “С чего ты это взяла? – Я косметолог. Я прошла курс в салоне Елены Рубинштейн в Праге. Сядь, пожалуйста, и позволь мне заняться твоими бровями”. Одна из девушек принесла пинцет. Я выщипала Орли брови и протянула ей зеркало».
Орли принимает ее на работу в больницу медсестрой. Глас со своим ротиком в форме сердечка и небольшой расщелиной между зубами покорила весь персонал, который дал ей прозвище «Долли». Когда капо Франси Шмидт потребовала, чтобы ей сделали массаж, Маргарета согласилась, однако говорит про Шмидт следующее: «Мне не понравилась эта женщина. Она была немкой, очень холодной, чрезвычайно расчетливой».
Спустя 21 день после своего прибытия в Освенцим Маргарета через сарафанное радио узнала о новом конвое из тюрьмы Терезинского гетто. Медсестрам было запрещено покидать территорию больницы, но Глас поспешила в сауну. Кто знает, возможно, кто-то из женщин встречал ее мужа и может что-то сообщить о нем.
История Георга и Маргареты – это история безумной любви. Девушке было 16 лет, когда на одном из чаепитий она познакомилась с красивым и надменным 21-летним юношей, монархистом и антисемитом. Георг родился в чехословацком Чикове, в семье крестившихся евреев. Любовь с первого взгляда была взаимной. Но когда Георг объявил о своих намерениях родителям, те не согласились, потому что девушка была еврейкой. «Я хотела за него замуж, и у меня все получилось», – говорит Маргарета. Пережив ампутацию ноги в результате несчастного случая на охоте, Георг вернулся в родной город, и Маргарета последовала за ним. Их «сожительство» длилось долго. Семья Георга сдалась. Свадьба состоялась. Из любви к мужу Маргарета выполняла его капризы: она брюнетка, а он требовал, чтобы она перекрасилась в блондинку, потому что это выглядит по-арийски. Он не хранил ей верность, был меланхоличен и склонен к приступам отчаяния. Но она страстно любила его.
Когда Маргарета зашла в сауну, к ней подошла какая-то женщина: «Вы знаете миссис Глас?». Я ответила: «Это я». «У меня грустные новости. Ваш муж прибыл с нашим конвоем. Он стремится умереть, но не хочет, чтобы вы теряли надежду. Его принесли в лагерь на носилках». Маргарета хорошо знала своего супруга: он страдал депрессией, пытался покончить с собой в 1941 году. В отчаянии молодая женщина бежит в лазарет и стучится в дверь кабинета врачей СС. Роде был на месте. Глас следует процедуре и выкрикивает свой номер. Роде спрашивает, что ей нужно. И она, дрожа от волнения, говорит: «Herr Haupsturmführer, прошу, помогите мне, иначе я сегодня же покончу с собой. Мой муж только что прибыл в лагерь». Вернер Роде смеется: «О чем Вы меня просите?» Маргарета отвечает: «Могу я попросить отнести моему мужу мой хлеб и зубную щетку?». Роде берет зубную щетку и хлеб и идет в карантинный блок мужского лагеря. Он называет имя Георга Гласа (124694) и сообщает ему: «Ваша жена жива. Она прислала Вам эту посылку».
Маргарета признается, что не знает, почему Роде помог ей. «Потому что я не показывала свой страх… или потому, что у меня не было массивного носа».
Инвалид Глас был принят в лагерь благодаря тому, что на него имелось досье гестапо, однако Роде знает, что тому не выжить в Биркенау. Любовь прекрасной Долли к калеке, должно быть, тронула его и пробудила искру человечности. Роде приказал принять Георга Гласа в Институт гигиены доктора Вебера и на машине скорой помощи отправил его в Освенцим. Это назначение спасло Гласу жизнь во время заключения.
Маргарета продолжала поддерживать мужа, отдавая ему хлеб. Помогая их любви, Орли отправляла ее в Освенцим на «задания». «В то время, – вспоминает Маргарета, – у Георга не было протеза. Он ходил на костылях с подогнутой штаниной». Маргарета подходит к мужу и дает ему немного хлеба. Георг кладет хлеб в карман, и тот проваливается в его пустую штанину. Этот маневр не ускользнул от внимания эсэсовца, который бросился к ним. «Он начал страшно кричать. Я испугалась, заслонила собой мужа и произнесла: «Herr Oberscharführer, я принесла ему хлеб, это мой паек. Я медсестра, и у меня есть на это право». Глас завершает свой рассказ словами, что дальше эсэсовец пошел своей дорогой. «С нами ничего не случилось. Это было чудо».
8 мая 1943 года полек, работавших в прачечной Stabsgebäude, отправили обратно в Биркенау, где сообщили, что отныне они будут трудиться в Райско, в команде по «селекции растений». Научный отдел вырос с шести женщин до 150.
В течение месяца эти заключенные перемещались туда и обратно между Биркенау и Райско, припрятывая в одежде овощи для своих подруг. В конце концов их перевели на постоянное место жительства в фермерское хозяйство[298]. «1 июня Райско официально открылся», – пишет Мари-Элиза Нордман. Этот новый лагерь, состоящий из пяти блоков, был окружен забором, к которому не было подведено напряжение, по ночам освещался прожекторами, установленными на сторожевых вышках, на которых, однако, не было часовых. Два блока использовались в качестве жилья. Три других были задействованы для кухни, душа и туалета; кроме того, в них сортировали корни кок-сагыза. Главной над узницами оставалась Мария Мандель, которая периодически наносила визиты в лагерь. Поваром назначают одну из свидетельниц Иеговы, а помощником повара – слесаря Шарлотту Дауриат (31756), уроженку города Орадур-сюр-Вайрес.
После поражения под Сталинградом Гиммлер приказал ускорить темпы производства каучука. Для продолжения войны транспорт Рейха нуждался в шинах. Каучук стал таким же ценным материалом, как золото. Результаты нужны были любой ценой. Кок-сагыз рассматривался как решающий актив, и Райско превратился в стратегическое место для его выращивания. В июле 1943 года Гиммлер добавил в свой послужной список название новой должности: «специальный уполномоченный по вопросу производства растительного каучука».
Под управлением доктора Хайнца Шаттенберга, «подлого эсэсовца», как называли его женщины, команда Райско была разделена на шесть групп: первая под руководством эсэсовца Германа Греля работала в теплицах (в нее входили Шарлотта Дельбо, Шаруа, Пупетта); вторая занималась экспериментальными культурами, ее членами были Юзефа Кивалова (6792)[299], Зофья Гроховальская и Рива Криглова; третью, группу химиков, возглавляла немка Рут Вейнман – новая жена Цезаря, которой помогала врач Мари-Элиза Нордман. Их задача заключалась в том, чтобы проанализировать состав почвы, измерить ее кислотность, определить необходимое количество удобрений, найти методы извлечения каучука, оценить его предполагаемое процентное соотношение и, наконец, изучить микробиологический состав целлюлозы в корне.
Четвертая группа – персонал лаборатории ботаники. Возглавляемая врачом СС Бёме, ассистенткой которого была Клодетт Блох, она включала также двух француженок, Мадлен Диссубрей (31660) и Элен Соломон. В их задачу входило выполнение поперечных срезов корней и отбор здоровых растений с наибольшей урожайностью. Подруги попросили Мадлен наладить связь с коммунистами из 45-тысячного конвоя. Пятая группа состояла из ученых микробиологической лаборатории. Шестая включала в себя три подразделения: фотолабораторию, в которой работали Ванда Якубовская и Инге Шлезингер-Кохман из Франции; мастерскую рисунка, в которой были задействованы польская коммунистка Ванда Ладневская (38091) и словачка Эва Габаньи (4737); и, наконец, швейную мастерскую, ответственную за укрытие растений.
«Своей жизнью я обязана одуванчику», – насмешливо говорит Ева Тихауэр. Эти растения, зимой высеваемые в теплице, весной пересаживались в открытый грунт. Каждая узница отвечала за тысячу саженцев. Она должна была пронумеровать их, записать дату появления первых листьев, описать цветок, зафиксировать его высоту, количество бутонов и дату появления семян, которые после сбора надлежит положить в пакет с указанием номера растения и точного количества семян.
Перед цветением эсэсовец Хайнц Шаттенберг отбирал несколько растений и помещал их в небольшие стеклянные теплицы для опыления. Узницы делали это вручную, вооружившись кисточками, которые они должны были дезинфицировать спиртом после каждой процедуры. Юзефа Калата (6792), 19 лет, прибывшая в лагерь 26 апреля 1942 года, объясняет: «Каждой выдавали маленькую бутылочку со спиртом. Когда на нас никто не смотрел, мы “забывали” дезинфицировать растения и приберегали спирт для праздников».
Семена этих «особых» растений собирали, упаковывали, пронумеровывали и регистрировали. По осени корни выкапывали и сортировали. Три недели спустя, после высыхания, корни разрезали по длине, взвешивали, нумеровали и погружали в стеклянные флаконы, заполненные жидкостью и помещенные в большие емкости для стерилизации. Через 20 минут эти корни помещали в аппарат с присосками, где их трясли, отделяя каучук. Женщины должны были замерить, сколько резины осело в каждой пробирке, и проверить, какое из растений дало наилучший урожай. Оставшиеся корни затем отправлялись на IG Farben для производства синтетического каучука. Каждый этап процесса выращивания растения фотографировался или зарисовывался.
24 мая 1943 года 32-летний врач СС Йозеф Менгеле был переведен в Биркенау на должность главного врача цыганского лагеря. Менгеле родился в Гинзбурге, Германия, и был старшим из трех детей богатого торговца сельскохозяйственной техникой. Его отец, Карл, католик, националист и ветеран Первой мировой войны, вступил в НСДАП в мае 1933 года; вскоре за ним последовал и Йозеф, в возрасте 24 лет получивший докторскую степень по философии и продолжающий изучать медицину. В январе 1937 года Менгеле стал ассистентом барона Отмара фон Фершуера[300] – генетика, увлеченного вопросом наследования аномалий, который руководил Университетским Институтом наследственной биологии и расовой гигиены во Франкфурте-на-Майне. Менгеле, протеже Вершуера, защитил две диссертации, которые продемонстрировали его увлечение аномалиями человека: «Морфологическое исследование передней части нижней челюсти у четырех расовых групп» и «Исследование расщелин губ и нёба».
В июне 1940-го Менгеле был включен в состав санитарного корпуса клиники Касселя и направлен в дивизию «Викинг», которая принимала участие в Холокосте и потерпела сокрушительный разгром под Сталинградом. Получив ранение на русском фронте, Менгеле обрел характеристику «смело идущий в бой», поскольку спас товарищей, доставив их в тыл.
Отработав полгода в качестве эксперта расовой службы Главного управления СС по вопросам расы и поселения, Менгеле прибыл в Биркенау в лучах славы, с тремя орденами на кителе. Его назначение главным врачом цыганского лагеря не было результатом случайного стечения обстоятельств. Наставник Менгеле, профессор Вершуер, должен был провести исследование антропологии евреев и цыган. Вершуер ждал результатов. Лагерь, в котором работали Кремер, Клауберг, Шуман, Вебер, Бегер и Менгеле, превратился в огромное поле для экспериментов над людьми.
Вера Фишер рассказывает: «Эльфрида, капо, подбежала ко мне со словами, что в лагерь назначен необыкновенно красивый врач СС». Но прошло всего несколько дней, и женщины содрогнулись от ужаса, столкнувшись с ним.
Когда 31 мая 1943 года Менгеле вступил в должность, 10 000 человек уже были заключены в цыганский лагерь (BIIE) с 26 февраля, и семьи продолжали прибывать – с детьми, включая младенцев, и своими кибитками. Цыганский лагерь – лишь часть огромного пространства, которое построили сотни заключенных под надзором капо и которое возвышалось параллельно мужскому (BIB) и женскому лагерям (BIA). Этот новый прямоугольник – такой же длины, как и первый, но почти втрое больше.
Двое польских заключенных, Тадеуш Йоахимовский (3720) и Тадеуш Сыманский[301], в марте получили задание зарегистрировать цыган. Образ жизни цыган остался загадкой: СС разрешали семьям находиться вместе, не брили наголо, позволяли сохранять одежду и драгоценности, на которые цыгане покупали еду[302]. Тадеуш Йоахимовский объясняет: «На протяжении трех дней мы регистрировали цыган. И все это время люди вынуждены были стоять перед своими блоками от утренней переклички до вечерней. Когда перепись была завершена, эсэсовцы отправили в газовую камеру 1700 человек – больных сыпным тифом и выходцев из Белостока». Цыганам набивали номера новой серии, с буквой «Z», за которой следовал порядковый номер, затем их вносили в регистр. Позже их на несколько месяцев оставили без присмотра. В лагере не хватало воды, санитарные условия были ужасающими. Но для лечения родителей с детьми не было назначено ни единого врача или медсестры.
Следователь Пери Броад восседает в кабинете охранников, расположенном у входа в цыганский лагерь. Рая Каган рассказывает: «Его прозвали “цыганский король”». Броаду 22 года, у него лицо интеллектуала, маленькие мышиные глазки, продолговатый нос и пальцы музыканта – длинные и тонкие. Броад разработал новый метод допроса бунтовщиков и беглецов. Он мягко допрашивал их и улыбкой понимания добивался признания. «Этот эсэсовец был опасен», – заключает Регина Лебенсфельд, секретарь Броада в цыганском лагере в 1944 году.
Менгеле не торопился с выбором медицинской команды. Людвика Вежбицкая из Польши (35918) говорит: «В июне 1943 года, спустя несколько месяцев после создания цыганского лагеря, доктор Менгеле закончил набирать группу узниц для работы медсестрами в находящихся в его ведении больничных блоках <…>. Эти блоки были огорожены: 30-й отведен для женщин, 32-й – для мужчин. На задворках 32-го Менгеле разместил свою лабораторию».
В цыганский лагерь было назначено 30 врачей и 60 медсестер. Детей отделили от родителей, перевели в блоки № 29 и 31 и поместили под надзор еврейских и немецких узниц. Словачка Мальвина Герлих рассказывает (8979): «Я отвечала за отделение, где жили 25 детей».
Менгеле также нуждался в женщинах-врачах, которые бы занимались узницами женского пола. Труды 48-летней уроженки Нюрнберга, педиатра и аллерголога Люции Адельсбергер (45171) хорошо известны в Соединенных Штатах. Она работала в Институте Коха в Берлине и была исключена из него в 1933 году по причине еврейского происхождения. Узнав об этом, Гарвардский университет предложил ей должность, от которой Люция отказалась, поскольку ей не разрешили въехать в Штаты с матерью, парализованной в результате инсульта. «Я не хотела оставлять ее в руках бандитов и убийц». Мать Люции умерла за несколько дней до депортации, которая состоялась 19 мая 1943 года. «На пандусе отобрали трех женщин-врачей, потому что мы были нужны для цыганского лагеря».
Какого числа эти врачи были переведены в цыганский лагерь? В своих воспоминаниях Люция пишет – «сразу после того, как сошли с поезда». В безвременье лагеря немногие заключенные способны датировать события. Мы точно знаем, что в то время Менгеле еще не был переведен в Биркенау, и медиков отправили в цыганский лагерь только через несколько недель. В конце концов они встречаются с врачом СС. Адельсбергер не называет его имени, но мы понимаем, что это Менгеле. «Он принял нас всех вместе, почти любезно, и показался мне очень приятным человеком. Он не стеснялся в выражениях, рассказывая нам о болезнях, свирепствовавших в цыганском лагере, расписал наши ежедневные обязанности и щедро пообещал необходимые инструменты и научную литературу – перед тем, как исчезнуть». Цыгане были выбраны по причине того, что у них существуют три языковые группы: самую большую по численности составляли немецкие и австрийские цыгане, вторая состояла из богемских и третья – из польских.
Наступает день, когда трех женщин сопровождают от ворот к воротам с двумя собаками и Aufseherin, которая сообщает караульным пароль. Пройдя через ворота лагеря, Адельсбергер видит два ряда по девятнадцать бараков, разделенных переулком. Справа блоки пронумерованы четными цифрами; слева – нечетными. «Lagerstrasse полна мужчин, женщин и детей в цветастой одежде и платках. Слышны разговоры, крики, смех. Завидев караульного, все смолкают и бросают подозрительные взгляды, но затем снова принимаются за свои дела. Можно было подумать, что мы пришли в лагерь в канун деревенского праздника»[303].
Врачей размещают в предпоследнем бараке, куда эсэсовцы запихивали больных женщин и детей. У стен – трехэтажные деревянные нары. Каждые нары служили лежанкой для одной цыганской семьи. По словам Тадеуша Йоахимовского, красное одеяло закрывало «вход» в нишу, которая становилась «домом».
«Староста блока – профессиональная канатоходка: симметричное лицо овальной формы, смуглая кожа и бархатистые черные волосы. В своем белом тюрбане, завязанном спереди крест-накрест, она напоминала индийскую заклинательницу змей», – говорит Люция Адельсбергер.
Адельсбергер встретила немка Лора Динер[304], 35 лет, родившаяся в Гуэне в семье рабочих, которая должна была ей помогать. Лоре было 6 лет, когда отец погиб на войне, и 10, когда ее мать умерла от туберкулеза. Она выросла в детском доме. Компартия, в которую она вступила в 1929 году, заменила ей утраченную семью. Лора была арестована во время раздачи листовок и отправлена в Равенсбрюк. Назначенная руководителем барака с польками, она понесла наказание за то, что разрешила им читать молитвы. Наказание заключалось в том, что Лангефельд внесла ее в список конвоя, отбывающего 26 марта 1942 года. «Лора была настолько добра, что предложила нам свою койку. С ней рядом могла уместиться только одна из нас, две другие разместились на соседней. У Лоры имелась белая простыня и чистое, удобное одеяло; несмотря на то, что нам не нравилось спать с кем-то, мы приняли ее предложение с благодарностью», – вспоминает Люция Адельсбергер.
Условия в 30-м блоке внушали ужас. Ошеломленная Люция пытается объяснить, что грязные помещения кишат вирусами, и что для борьбы с болезнями и эпидемиями требуется порядок и чистота. Ее не понимают и не слышат. Ее тревога только возрастает, когда цыгане едят, готовят, стирают или вытирают ноги на низком кирпичном постаменте, где она лечит абсцессы и делает уколы.
Врачи и медсестры бессильны. Менгеле выдавал минимум медикаментов и совсем ничего для борьбы с тифом, снижения температуры или избавления от сыпи. «Недоедание, тиф, дизентерия, чесотка и нома[305] были бичом лагеря». Лекарств было мало – два пакетика камфоры и флакончик с настойкой наперстянки нужно было растягивать на неделю. Менгеле также требовал точных записей температуры и температурных кривых. За игнорирование требования наказывали двадцатью пятью ударами плетью. Вместо того чтобы посвятить себя пациентам, врачам приходилось тратить время на измерение температуры. «Медперсонал, запуганный побоями, вынужден на каждой перекличке объявлять точное количество больных, которое постоянно меняется, поскольку люди приходят и уходят или погибают». Смертность среди цыган была столь высока, что Менгеле решил предоставить для размещения больных шесть новых блоков.
Команда «Канады» продолжает перемещаться туда-сюда между Биркенау и складами Освенцима. Хелена Цитронова (1971) – позже сфотографированная улыбающейся для антропометрической службы[306] – больше не справлялась. В мае 1943 года она все еще работала во внешних командах. Несмотря на все усилия, ей не удалось найти место получше. Благодаря помощи подруг она могла пополнять крайне скудный лагерный паек, но каждую ночь приходилось спать на соломенном тюфяке, и она повторяла себе, что не доживет до своего 21-го дня рождения, 26 августа. Уроженка словацкого города Гуменне, одна из семи детей, своей страстью к пению Хелена была обязана отцу – кантору в синагоге. Он и научил ее всему: как модулировать голос, как сделать так, чтобы он звучал чисто, словно вода, журчащая на скалах, как держать ноту.
Как-то вечером подруга сообщила ей, что одна девушка из «Канады» только что умерла. Из чувства солидарности, характерного для словаков, она отдала ей одежду умершей. «Надень ее форму, накинь на голову ее платок и попытай счастья». Чтобы присоединиться к этой элитной команде, нужно было правильное обмундирование. Несмотря на опасность, на следующий день Хелена внедрилась в колонну из 300 женщин и зашагала в сторону Освенцима. Капо Рита не заметила девушку в отряде, однако, стоило ей увидеть нарушительницу за рабочим столом, ее лицо исказилось от гнева. Рита хочет помогать только тем, кому сама решила помочь. Она встает перед Хеленой и разражается гневной тирадой. Как Хелена посмела «внедриться» в ее команду?
По счастью, рядом не было эсэсовцев, которые могли бы отвести девушку обратно в Биркенау. «Ожидание ничего не изменит, – заверила меня Рита. – Я составлю Meldung, и тебя переведут в штрафную команду. Хелена Цитронова молчит. Она знает, какие последствия повлечет за собой этот доклад: она будет обречена на смерть от истощения. Aufseherin Ирма Грезе, начальница этой команды, открыла для себя новое удовольствие: посылать евреек за чем-нибудь за периметр лагеря, чтобы их расстреляли дозорные. Те, кому удавалось спастись, были настолько истощены, что эсэсовцы подбирали их у ворот 25-го блока. «Но мне было все равно. По крайней мере, я провела хороший день в помещении».
В тот день свой 21-й день рождения отмечал Rottenführer СС Франц Вунш[307], появившийся на свет 21 мая 1922 года в австрийском Дразенхофене. Сын высокопоставленного нацистского офицера, Вунш вступил в СС в возрасте 18 лет. Полученное на Восточном фронте ранение колена сделало его хромым, и Вунша решили отправить в Освенцим, где в сентябре 1942-го он был назначен начальником складов «Канады». «Он был безжалостен к заключенным. Одна нога у него была короче другой, и он использовал здоровую ногу, чтобы раздавать заключенным жестокие пинки», – объясняет Этта Циммершпиц. «Во время обеденного перерыва, – рассказывает Хелена Цитронова, – капо Рита спрашивала, кто хочет спеть или продекламировать что-нибудь в честь день рождения “начальника”. Ольга, одна из девушек команды, предложила станцевать. Для этого освободили один из столов, на котором была сложена одежда, и Ольга принялась танцевать. Я не хотела петь, но капо заставила меня. И я запела для Вунша, опустив голову – я не могла смотреть на его форму. Я плакала, когда пела, и когда я замолчала, Вунш мягким тоном сказал мне “Bitte”, приглашая спеть еще раз. Девочки твердили: “Пой, пой – может быть, он позволит тебе остаться здесь”».
Хелена спела немецкую песню, которую выучила в школе. «Вот так он заметил меня, – говорит она, – и влюбился. Пение и голос спасли меня». Этта Циммершпиц рассказывают, что словачки пребывали в состоянии шока. «Она пела для него». Недопустимое для религиозной девушки поведение. Вунш просит капо Риту обращаться с девушкой по-доброму и оставить ее в команде «Канада».
Фрида Медина (41094), 23 года, прибывшая с восьмым конвоем из Салоник, призналась, что ей тоже доставило сложности поведение Вунша.
Не обращая внимания на перешептывания и критику остальных девушек, Хелена Цитронова продолжит привлекать внимание и вызовет огромный скандал. Но она поможет своим подругам попасть в «Канаду».
Этта и Фанни Циммершпиц в тот день еще не знали, что им оставалось работать на складах всего несколько дней.
Четверо сестер Циммершпиц приобрели значительную власть и влияние в лагере. Их кузина, Этта Циммершпиц, рассказывает: «Фрида и Роза стали блоковыми, третьей, Маргит, удалось попасть в бюро трудовых ресурсов, четвертая, Мальвина, заняла должность Läuferin». Положение, занимаемое Маргит, позволяло ей записывать в хорошие команды – и прежде всего в «Канаду» – самых смелых женщин, придумывавших невероятные способы для того, чтобы вынести со склада ювелирные украшения и драгоценные камни.
Сестры Циммершпиц считали, что они близки к цели: им удалось скопить немало и они смогут сбежать. Девушкам пришлось изучить лагерь, его размеры, ворота, отметить, в какие часы стоит наибольшее количество часовых, создать сеть из эсэсовцев и капо, которую они щедро спонсировали: все они обещали помощь. Сестры осознают, что побег будет лишь первым из долгой серии испытаний, которая их ждет. Обратный путь домой полон опасностей: четверо татуированных, лысых словачек – добыча, выследить которую проще простого. Они должны будут раздавать направо и налево золото, доллары и драгоценности, чтобы убедить жителей польских деревень пойти на риск и дать им приют.
«Кузины Циммершпиц пригласили нас в свою комнату. Они вели себя обходительно и мило, улыбались. Когда мы прощались, они говорили: “Скоро мы снова будем счастливы! Вот увидите!”»
На следующий день во время переклички было объявлено: семья Циммершпиц арестована.
Переносчица трупов Маргарет Беккер (1955) рассказывает: «Они вели дневник. Эсэсовцы нашли его. Той, что вела его, отрезали руки, а три ее сестры были казнены вместе с ней». Фрэнсис Манджел Тэк резюмирует: «Они приобрели слишком большую популярность. Иными словами, стали слишком обременительны для СС и особенно для Oberaufseherin Марии Мандель, охочей до кремов, духов, меховых палантинов и драгоценностей; для Мандель, которая делала вид, что спускает их с крючка, чтобы заполучить то, что ей было нужно». Гизела Фурман расскажет: «Все это случилось из-за Мюссгеллер, немецкой капо из сауны, сводни из мюнхенского борделя. Это она сдала сестер СС».
Лишь немногие из узниц говорят, что их тронула кончина четырех сестер. Словачки, хоть и поддерживали друг друга, с горечью описывали их злодеяния. Они рассказывают, что получали от них пощечины, говорят о нанесенных обидах, о проявленном к ним презрении. Хелен Штерн возмущается: «Они были злыми: били дубинками других девушек, и те, кто им не нравился, попадали в газовую камеру». Эдит Вальдман хранит, как занозу в сердце, их страшные слова: «Здесь ты не Эдит Вальдман, ты просто номер!» А Рузена Грабер, 19 лет, из Снина, вспоминает, как ей было больно, когда в то время, как она выздоравливала после тифа, одна из сестер бросила ей: «Как? Ты еще не умерла?»
Изменило ли сестер Циммершпиц общение с эсэсовцами? Намеренно ли они били своих подруг? Действительно ли они отправили мать Веры Фишер и других женщин в газовую камеру? Или они просто пытались обмануть эсэсовцев, ведя себя агрессивно в их присутствии? Ведь некоторые перешептываются, что сестры Циммершпиц снабжали золотом еврейское Сопротивление лагеря. Кем же они были? Героинями? Девушками, одержимыми желанием стать свободными, которые в конце концов перешли черту и стали как эсэсовцы?
СС стремится уничтожить всех находящихся в лагере представителей семьи Циммершпиц, которые еще живы, как при прополке сорняков. И Реестр позволил выявить четверых из них: девушек вызвали в Kommandantur Освенцима для допроса. Этта, Фанни, Зденка (сестра Фрэнсис Манджел Тэк, муж которой был из Циммершпицев), и Марта Мангель (1741), одна из кузин сестер Циммершпиц, в ужасе слышат, как эсэсовец выкрикивает их номера. Что говорить? О чем нужно молчать? И что с ними сделают? Что их ждет? Подземелье? Газовая камера? «Нас сопровождали с предосторожностями, чтобы мы не могли перекинуться друг с другом словом. Стоило заговорить на словацком, СС заподозрило бы нас в заговоре; если бы мы говорили по-немецки, они бы нас поняли», – делится Этта.
Фанни, сдержанная и скромная девушка, решает ответить на вопросы следователей, потому что ее сестра Этта в приступе афазии не способна произнести ни слова. Когда Этта открывает рот, из него не доносится ни звука. «Моя сестра сказала следователям: “Мы двоюродные сестры, наши отцы – братья, но мы никогда друг друга не понимали. Наша семья религиозна, их семья – придерживается либеральных взглядов. И с момента поступления в лагерь они обращаются с нами жестоко. Вы можете это проверить”».
Следователь из Politische Abteilung не замедлил убедиться в этом. Он узнает, что четыре сестры, гордые и надменные, создали пропасть между собой и своими родственницами, и отправляет девушек обратно в Биркенау со словами, что вызовет их позже для дальнейшего расследования.
Этта, зеленоглазая брюнетка, рассказывает об ужасном конце четырех сестер. По ее словам, сначала девушек отправили в Буды, а затем – в 11-й блок. «Сначала они убили старшую, Розу, и вторая, Фрида, проклинала их, крича: “Однажды мы будем отомщены!” Немцы изрезали ее бритвой, а раны посыпали пеплом. Затем они убили Маргит, которая предсказала, что им придется дорого заплатить за свои злодейства. Эсэсовцы хотели сохранить жизнь Мальвине, самой младшей, и отправить ее обратно в лагерь, чтобы заставить страдать. Но Мальвина упала к их ногам, умоляя прикончить ее. И эсэсовцы выполнили ее просьбу»[308].
Выяснили ли каратели с помощью пыток местонахождение сокровищ? Узнать это невозможно. «Мы узнали о смерти сестер от людей из Sonderkommando, которых вызвали в Освенцим, чтобы забрать трупы», – продолжает Этта Циммершпиц. «Они рассказали, что всю дорогу пели молитвы и читали кадиш перед тем, как кремировать девушек»[309].
Кузины сестер спешат к Кате Зингер, которая советует им «исчезнуть». «Она сказала нам: “Не ходите на работу. Оставайтесь в бараках”». Катя приказала словацким блоковым спрятать девушек, чтобы спасти от смерти последних оставшихся в живых членов этой большой семьи[310].
Этта говорит, что они послушались Катю. «Нас приговорили к двойному наказанию – заперли в лагере и в бараке». К сожалению, никто не расспрашивал Этту после того, как она дала показания в Израиле. Она рассказала лишь, что они с сестрой стали уборщицами и оказывали «услуги», требовавшиеся Кате или словацким блоковым. «Läuferin приходили к нам, говоря, что какая-то из девушек была слишком больна, чтобы присутствовать на перекличке, и нужно было проскользнуть на ее место в шеренге ее блока, чтобы подсчеты сошлись». Aufseherinnen считали узниц по пять человек. Они не смотрели на лица, только на силуэты. Когда количество женщин совпадало с числом, указанным в списке присутствия, они направлялись к шеренге из другого барака и считали тех, кто в ней. Тогда гибкие и молчаливые выжившие сестры Циммершпиц словно тени перемещались к другому блоку, чтобы заменить собой тех, кто был не в силах подняться с постели.
Таким образом, несмотря на существование системы подсчета, созданной Грабнером, в ней открылись лазейки. Женщины найдут способ спрятаться в этот момент. Полька Нарцисс Келан подтверждает, что пожилая женщина, родственница Кати Зингер, которая работала в бюро трудовых ресурсов, никогда не ходила на переклички, так как была слишком слаба, чтобы стоять часами напролет. Ее по очереди подменяли молодые девушки. Словачка Цильвия Вахтер восклицает: «Катя спасла столько пожилых женщин!»
О смерти сестер Циммершпиц нам расскажет одна из женщин лагеря Элеонора Ходис.
Судья Морген продолжает осмотр лагеря, а Рудольф Гесс трепещет при мысли, что судья может узнать о той судьбе, которую он уготовил Элеоноре Ходис.
16 декабря 1942 года около часа ночи комендант посетил австрийку. Гесс ворвался к ней в камеру, освещенную лишь небольшой лампой, чтобы признаться, что она ему нужна. Ходис клянется, что была в ужасе от этого признания и пыталась выиграть время. Но тщетно. Чтобы скрыть их связь, комендант приказал перевести ее в камеру № 16, дверь которой можно было запереть изнутри. Ходис не давала согласия, но у коменданта были все права, в том числе право первой ночи. «В общей сложности наша сексуальная связь длилась четыре или пять ночей. В феврале 1943 года, почувствовав тошноту, Элеонора Ходис кричит, чтобы позвать охранника. Заключенный-хирург Владислав Деринг[311] (1723) осматривает ее и сообщает о беременности. Он дал ей две таблетки, вызывающие аборт, но доложил об этом Гессу, который решил убить любовницу, заморив ее голодом. «Меня отвели в темную камеру, в которую проникала лишь струйка воздуха. В этой яме можно было либо стоять, либо опускаться на колени, чтобы поменять положение[312]. Ходис томили там девять недель, давая три дня кофе и хлеб, а на четвертый – миску горячего супа.
26 апреля 1943 года дверь в камеру Ходис открылась. Это Морген обнаружил женщину и потребовал ее освобождения? Или Гесс приказал вывести ее из камеры до того, как шпионивший повсюду Морген найдет ее?
На Нюрнбергском процессе Морген заявил: «Я избавил эту женщину от пыток. Отвез ее в мюнхенскую клинику, которой заведовал католический орден, и мало-помалу завоевал ее доверие. Узница дала все нужные показания. По результатам был составлен и подписан протокол». Но во время суда нацисты жонглировали в своих показаниях правдой и ложью[313].
Ходис, разумеется, могли выпустить из камеры, но не из 11-го блока. Она говорит: «26 апреля меня вывели из камеры и перевели в другую». Ее физическое и психологическое состояние было настолько тяжелым, что она потребовала длинную спицу, чтобы сделать аборт. Затем, испугавшись боли, сдалась. Она оставалась в 11-м блоке – и все еще беременной – еще два месяца. «26 июня, в день, когда меня освободили из 11-го блока, расстреляли сестер Циммершпиц», – рассказывает она. Это последнее свидетельство о дате казни четырех сестер в Освенциме.
Ходис сделали аборт в женском немецком больничном блоке. Лингенс, ухаживавшая за ней, отозвалась о ней так: «Она была настолько лицемерной, что невозможно было понять, что скрывалось за ее романтическими историями, хотя то, о чем она рассказывала, вполне могло произойти».
Гесс вспоминает, что идея создания борделя возникла в сентябре 1942 года, когда визит в Освенцим нанес Obergruppenführer Освальд Поль[314]. Чтобы стимулировать рабочую энергию капо, старост блоков и заключенных-неевреев, Поль предложил создать для них определенные льготы, прежде всего – сделать доступными сигареты и «проституток». 15 мая 1943-го Гиммлер легитимизировал «бордель». Нацисты, обожавшие слово «прикрытие», назвали его Sonderbau, или «особый дом».
Через несколько дней заключенные Освенцима узнают от Рудольфа Гесса о создании борделя, предназначенного для обладателей нарукавных повязок (кроме евреев и русских). Эти люди должны были заполнить Sprungkarte («карту допуска») и заплатить 2 рейхсмарки[315] за пропуск: 40 пфеннигов выдавались заключенной, а остальные шли на содержание «дома».
Из блока № 24, имевшего внешнюю лестницу, выселили узниц. «Клиенты» смогут попасть на верхний этаж, не проходя через главную входную дверь, которая ведет к общим спальням на первом этаже, все еще занятым заключенными.
Помещение разделено на две секции. Первая разбита на небольшие «любовные» комнаты, в каждой из которых имеется биде, проточная вода и немного мебели. Вторая часть пространства отведена под общую спальню женщин.
Schutz Франц Хёсслер отвечает за набор «добровольцев». Во время переклички он объявил, что кандидатки после шести месяцев работы будут освобождены. Некоторые женщины, в частности арестованные за проституцию, вызвались выполнять эту работу. Однако число претенденток было столь небольшим, что в конечном итоге эсэсовцы выбрали по досье других девушек.
Дуня Уриссон объясняет: «СС поручили Пери Броаду отобрать для борделя 24 молодые немки, трех полек и двух русских. Он изучал досье и был вне себя от радости, когда в деле той или иной узницы обнаруживал запись “проституция”. Он любил повторять: «У нас каждый заключенный работает по своей специальности, поэтому мы – образцовый лагерь <…>. У нас для заключенных предусмотрены все удовольствия. И даже эти. Позже мы построим бассейн, спортивный парк, кино и театр”».
Девушек сопроводили в Освенцим, облачив их в шелковые наряды, найденные в «Канаде», напудрили, причесали и поселили в Sonderbau. Юзеф Пачинский (121), постоянный парикмахер Гесса, рассказывает: «Каждую ночь, после окончания рабочего дня, бордель брали штурмом. Каждого “клиента” сначала осматривал врач СС, определяющий состояние его здоровья. В том случае, когда проблем не выявляли, мужчина вносил входную плату и получал номер комнаты. Посетителям не дозволялось выбирать женщину в соответствии со своим вкусом. Единственной сексуальной позицией, одобренной Гиммлером, была миссионерская, и на наслаждения отводилось всего двадцать минут. Глазок на дверях позволял эсэсовцам убедиться, что половой акт соответствует разрешенному».
Когда прозвенит колокольчик, «клиент» должен впрыгнуть в брюки и выбежать из комнаты, чтобы снова попасть на осмотр к врачу. В свою очередь, женщина должна воспользоваться биде в целях предотвращения беременности и венерических заболеваний.
Sonderbau каждую ночь кишит эсэсовцами. Одни приходят, чтобы полюбоваться, другие – чтобы напиться, третьи – собрать информацию или пошпионить.
Теперь мужской лагерь Освенцима окружен тремя «островами» женщин: «мученицами» в блоке № 10, «женщинами легкого поведения» в блоке № 24 и секретаршами из Stabsgebäude, которых узницы за белые чепчики прозвали «монашками».
Черный «Мерседес» с тонированными стеклами подъезжает к лагерю Майданек. На задних сиденьях тихо переговариваются Obersturmführer Макс Зелль, начальник бюро трудовых ресурсов, и Бруно Китт, лагерный врач. Два лагеря разделяют 350 км. Эти офицеры СС покинули Освенцим на рассвете и прибыли в Майданек до полудня. Они хотят отобрать молодых и энергичных евреек для завода в Буна-Моновице и шахт в Явожно, где евреи буквально мрут как мухи. Зелль приказал врачу Майданека зарезервировать для него 6000 заключенных, мужчин и женщин, и предупредил о своем прибытии, объяснив, что хочет проверить качество «товара». Эсэсовцы решили поторопиться с выполнением задачи, чтобы затем весело провести время в Люблине.
Решение Зелля и Китта удивляет. Зачем путешествовать так далеко, чтобы отбирать евреев, если они тысячами прибывают на пандус Освенцима? И что тогда, убивать тех, кто был принят в лагерь?
Лагерь Майданек, расположенный в пригороде, защищен сторожевыми вышками, забором высотой несколько метров, находящимся под напряжением и охраняется ротами СС. Месяцем ранее туда были отправлены последние жители и бойцы Варшавского гетто, уцелевшие после подавления восстания.
Эсэсовцев принял комендант лагеря, который объявил, что уже отправил 1700 евреев в трудовой лагерь в Радоме. Зелль взорвался. Да они смеются! Промышленность Буна-Моновиц и шахты Явожно важнее лагеря в Радоме. Комендант в ответ на это сообщает, что в его распоряжении все еще имеется партия из 3800 заключенных. Начинается отбор. Зелль и Китт маршируют вдоль шеренг и осматривают изможденных людей, чьи номера нарисованы на фрагменте металла, свисающем с шеи на куске проволоки. Тех, на кого Китт указывает большим пальцем, капо оттаскивают в сторону. Выбранная группа насчитывает несколько сотен человек. Затем офицеры направляются в женский лагерь. Там они в основном отбирают девочек-подростков младше 18 лет.
Через два часа эсэсовцы определили те 2000 человек, кого они считали пригодными для работы. Остальные не представляли для них интереса. Когда они уже возвращались к машине, нарочный сообщил, что звонили из Освенцима и просили еще тысячу заключенных.
Еще тысяча! Капо снова выстраивают евреев, и процесс селекции возобновляется[316]. Зелль и Китт не знали, что они отправляют в Освенцим бомбу замедленного действия, которая взорвется через полтора года. Эти 3000 евреев привезут с собой в лагерь дыхание Сопротивления.
Женщины прибывали в Биркенау, покрытые коксовой пылью. «Эсэсовцы думали, что мы африканки», – говорит Дова Эпштейн (46890), 19 лет, которая шла, держась за руку своей сестры Ализы. Другие женщины рассказывают, что слышали, как эсэсовцы называли их «негритянками». Дова рассказывает: «Поскольку все летние каникулы я проводила у тети в Цехануве, меня узнала одна девушка, родом оттуда. Мы спросили ее, какую профессию назвать. Она ответила: «Скажите, что вы медсестры». Дова кивает. Она детская медсестра и работала в гетто с Янушем Корчаком.
Той ночью Дова рассказала подругам о восстании в гетто: «Я откликнулась на призыв Мордехая Анелевича[317] и посещала тайные собрания. Мы никогда не собирались больше пяти человек. Встречи всегда проходили на разных квартирах. Меня даже научили стрелять – на примере деревянного пистолета – и драться». Как ее арестовали? «Мы десять дней прятались в подвале, выходя только ночью, чтобы найти еду. 29 апреля эсэсовцы подожгли здание»[318]. Кашляя, отплевываясь, ослепнув от дыма, обитатели подвала вышли, подняв руки в знак того, что они сдаются.
Другие женщины поведали о том, как еврейские бойцы оказывали сопротивление эсэсовцам в течение месяца, и их слова вселяют в души узниц надежду. Восстание возможно! Но это было в гетто. А как действовать в Биркенау?
Роза Робота (24961), 21-летняя уроженка Цеханува, брюнетка с пронзительным взглядом, слушает рассказы о стычках с эсэсовцами, сжав кулаки. Восстание в Варшавском гетто открыло для нее мир невероятных возможностей. Лидер движения «Ха-шомер ха-цаир» для подростков 13–15 лет, она получила среднее образование и готовилась к отъезду в Палестину, когда 1 сентября 1939 года Рейх напал на Польшу. Цеханув, расположенный недалеко от прусской границы, был захвачен на второй день боев. Как только страна была оккупирована, евреев заставили носить нарукавные повязки и выполнять принудительные работы. Роза и ее сестра, назначенные прислугой в доме командира СС, перенесли множество унижений, но Роза находила время, чтобы собирать свою группу. После прибытия в Биркенау ей удалось вовлечь в нее всех девушек из своего отдела. Уцелевшие вспоминают: «Роза научила нас выживать. В Цехануве она научила нас ползать и прятаться».
Стремясь спасти Дову Эпштейн от команды по разбору камней, Роза Робота обращается к Ципи. Дову устраивают уборщицей в блок № 27. «Я отвечала за вынос мертвых по утрам и получение бочек с супом утром, днем и вечером».
Дова очень быстро соглашается помочь Розе Роботе. С тех пор как Роза начала работать на складе одежды, она никогда не уходит из него без одного-двух предметов одежды для своих подруг. Роза помогает девочкам из Цеханува: она и в лагере остается их любимым лидером, который и до войны умел собрать их вместе – будь то для совместного пения или прогулок. Она также помогает узницам из гетто Коло, Млавы, Плоньска.
Вероятно, Роза Робота действовала в одиночку, пока в июне 1943 года Дова Эпштейн, которая благодаря своей повязке могла передвигаться по лагерю, не стала ее первой сообщницей. Девушки «организуются»: в 9 утра и в 13 дня, в сопровождении капо Фрэнси Шмидт и Aufseherin Терезы Брандл, узниц из раздевалки направляют в туалеты рядами по пять человек. «Перед тем как покинуть склады, Робота повязала себе вокруг талии несколько предметов одежды», – рассказывает Дова, которая ждала Розу в туалете.
Розе и Дове удается приблизиться друг к другу в круговороте толкающихся узниц, чтобы пройти в уборную первыми. Роза отдает свою добычу Дове, которая быстро обвязывается ею и бежит прятать ее под тюфяк. Вдвоем они становятся смелее и крадут найденные в одежде золото и серебро, которые передают Сопротивлению мужского лагеря[319].
Иногда женщины прятали послания в карманах фартуков, которые были широко распространены в лагере. Когда из Майданека прибыл второй конвой девушек, отобранных Зеллем, в Биркенау возникла новая мода. Галине Грынштайн (48693)[320], уроженке Варшавы, было всего 14 лет. Ее мать и брат погибли в газовой камере Майданека. Впервые попав на перекличку, она была очарована. «В Освенциме ходила мода на очень красивые фартуки с оборками, которые шили гречанки. Все женщины хотели себе такой же. <…> Потому что люди, пока в них теплится хоть капля жизни, хотят красиво одеваться, и даже заниматься любовью. Надежда умирает последней». Галина еще очень молода, но она знает все о тяготах жизни, об облавах. Во время восстания в Варшавском гетто она две недели прожила в убежище; граната, брошенная в окно, заставила ее и ее товарищей выбраться из подвала. Зелль выбрал ее, потому что ее мать в поезде сняла туфли на высоких каблуках с умершей и дала их девочке, взяв с нее обещание никогда с ними не расставаться. Спустя 70 лет после освобождения из лагеря Галина призналась, что в Биркенау ее преследовал только один вопрос: успеет ли она впервые поцеловаться перед тем, как умереть?