Эту невероятную новость Гога услышал от Фрумберга. Тот всегда был осведомлен лучше всех. Обладая феноменальной памятью и эрудицией, он слыл ходячей энциклопедией. Проблема в том, что смысл всей той информации, которую он так тщательно собирал и раскладывал в голове по полочкам, зачастую ускользал от него. Он напоминал ученого борова (так и выглядел), который носится по лесу, сообщая зверюшкам важнейшие известия.

Беззвучно заржав, как немой конь, и покраснев до ушей, Фрумберг широко раскрыл рот и закивал головой, похлопывая Гогу по плечу.

— Ну, ты… аааа… Даешь!.. аааа… Молодец!..

— А в чем дело? — поинтересовался Гога, не понимая причины такого возбуждения.

— Аааааа… — продолжил беззвучно ржать Фрумберг, затем свел губы в трубочку и широко раскрыл глаза: — Ааа… Ну, артииист!

Тут Гога стал замечать взгляды проходящих мимо студентов, реакция которых показалась ему странной.

— Фрумберг, что произошло?! — уже с раздражением выкрикнул Гога.

— Старик, да ты что?!.. ааа… не видел вывешенное на доске?

Поняв, что Гога действительно не видел, Фрумберг с преувеличенной радостью опять заржал (но уже со звуком) и провел по Гогиной щеке своей потной ладонью (у него всегда были потные ладони).

— Да тебя зачислили в студенты! Гха-гха-гха… Сама Фурцева подписала приказ! Дурила! — воскликнул Фрумберг, лукаво подмигнул ему и теперь уже небрежно шлепнул Гогу по щеке все той же мокрой ладонью.

Гога пулей ринулся на второй этаж и впился глазами в бумагу, вывешенную на доске. От волнения он не сразу мог понять смысл написанного. Успокоившись, наконец, прочитал:

«Приказом Министерства культуры СССР…» и так далее.

Ему выделялось добавочное, вне квоты, место, благодаря чему он становился студентом первого курса Театрального училища им. Щепкина под руководством народного артиста СССР Николая Александровича Анненкова! Подпись: министр культуры Е. А. Фурцева!

Это была кульминация всех трудов и стремлений за последние семнадцать лет! Но вместо радости он вдруг почувствовал опустошенность! Все, о чем он так долго мечтал и за что так упорно боролся, внезапно породило лишь усталость и безразличие. Он ощутил себя воздушным шариком, в который только что ткнули иголкой. Гога впал в депрессию. Все перенесенные нервные потрясения, начиная с раннего детства, разом обрушились на него. Он даже подумал все бросить и вернуться домой. Достижение цели отняло слишком много сил и теперь казалось совершенно ненужным. Он вдруг вспомнил чувство, испытанное много лет назад, когда вышел из кинотеатра и подумал: «Я здесь жить не буду». А теперь добавил: «Тогда зачем мне все это?»

Никто не мог понять его апатию. Он и сам не понимал. Все провалилось в какую-то черную дыру, зияющую в глубине души. Как неподъемный груз, сброшенный на гнилые доски. Единственный, кто понимал его и сочувствовал, был Валера. У всех остальных, особенно у преподавателей, его поведение вызывало лишь неприязнь и подозрение. Многие были уверены, что Гогу зачислили по блату, и теперь требования к нему резко возросли. Каждый раз, когда он плохо знал материал, ему повторяли:

— Не думай, здесь тебе твой блат не поможет!

С особенной страстью это любила говорить профессор по французскому. У нее Гога был на особом счету. Конечно, никакого блата не было. Он просто устал. И устал очень сильно. Внимание куда-то улетучилось. Концентрация исчезла. Пропал интерес. Дни проходили как в полудреме. Гога ощущал себя человеком, бесцельно блуждающим по комнатам со слабым освещением, где мелькают какие-то силуэты, звучат голоса и, как сквозь туман, виднеются предметы. Его нутро будто замотали в толстый слой намокшей ваты. Внутри все замерло. Он мог лишь молча наблюдать за движением вокруг. Гога вошел в другую сферу бытия. В сферу безмолвия. В придачу ко всему он стал бояться засыпать. Ему казалось, что уже никогда не проснется. И тут добавилось еще одно.