Это страшное открытие он сделал после того, как зимой побывал у Наташи и вышел в туалет, расположенный на лестничной площадке, в ее коротеньком шелковом халате и босиком (а ведь имелись тапочки!). В студенты его еще не зачислили, но любовная жизнь от этого не страдала. Ту ночь он провел у Наташи (не у той, в которую он впоследствии безумно влюбится, а у другой), отличительной чертой которой была полная распущенность, а еще ноги, «растущие от ушей». Будучи дочерью актеров Вахтанговского театра и студенткой Щуки, она была уверена, что ей дозволено все, и могла выкидывать такие финты, от которых не только захватывало дух, но и пропадала способность говорить. Как-то они шли по улице, и ее случайно задел мужик. Не извинившись, он пошел дальше. Недолго думая, Натали развернулась и изо всей силы отвесила тому пинка по заднице своей длинной ногой, как это делают футболисты, забивая пенальти. Мужик настолько остолбенел, что стал похож на рыбу, выброшенную на берег, которая как бы пытается что-то сказать, раздувая жабры и открывая рот, но произнести ничего не может. Он так и остался стоять с открытым ртом, глядя, как Натуля удалялась с гордо поднятой головой. Гога заорал:

— Ты что, совсем рехнулась?!

И тут же получил дерзкий ответ в той же тональности:

— Ты не видел?! Это же хамье! Таких учить надо!

Гога закатил глаза и схватился за голову. Наташа продолжила шагать как ни в чем не бывало. Их союз иначе, кроме как «гремучей смесью», назвать было нельзя. Ожидать от такого чего-либо хорошего было глупостью. Но кто об этом думал в таком возрасте? С таким количеством гормонов! Они то сгорали от любви и не могли наглядеться друг на друга… То не могли видеть друг друга! А если ругались, это была война! Как Первая мировая — в окопах! В ход шла посуда и Наташины острые — как штыки — когти, оставлявшие кровавые следы на его «беззащитном» теле. Затем она обычно пускала слезу от обиды. Но увидев кровь, потупляла глаза, как провинившийся пес, и тянула трубочкой губы для поцелуя. Он целовал их и прижимал ее голову к груди. Извинялся за оплеуху. Затем она целовала то место, где остался тонкий след от крови. После чего следовал безумный секс, сопровождающийся ее стонами и криками: «Аааа! Любимый!» В ту ночь во время занятия любовью она что-то грубо ляпнула ему. Он ответил ей тем же. За что сразу же получил пощечину. Как «настоящий джентльмен», воспитанный на французских фильмах с участием Алена Делона, Гога в долгу не остался. В те годы это было модно. Но даже если бы это и не было модно, он все равно бы ей залепил! Она действительно заслужила! Правда, такие вещи он делал редко. Но пару раз совершал. А потом долго стыдился. Последний раз это произошло, когда ему исполнилось тридцать пять. Тогда он залепил Сандре. После чего целый год мучился от угрызений совести. Еще одна попытка была с Кирой. Но она с треском провалилась. В самом прямом смысле. Кровать треснула, и Гога грохнулся, чуть не сломав себе ребро. Это случилось в квартире ее покойного мужа. Гоге тогда показалось, что покойный супруг встал на Кирину защиту. «Молодец, — подумал Гога. — Я бы сделал то же самое». Ведь когда ему было всего семь лет, он защитил маму своей еще совсем неширокой пионерской грудью от пьяных соседей-латышей.

Наташа расплакалась. Но прошло совсем немного времени, и она успокоилась, что было крайне необычно. Обычно должно было пройти хотя бы пару дней. А тут такая неожиданность! Наташа была нежна и говорила ласковым голосом, что тоже было ей не свойственно, учитывая произошедшее. Гога, конечно, удивился… Но обрадовался, что она его так быстро простила. «Люди же меняются», — подумал он, и что-то необыкновенно нежное — почти как одуванчик — коснулось его сердца. Удивительное преображение длилось почти полчаса, покуда ему не понадобилось в туалет, находящийся на лестничной площадке. Прошептав: «Я сейчас…» и поцеловав ее в лобик, он вышел на цыпочках, чтобы не разбудить соседей, в том самом коротеньком шелковом халате и босиком.

У Наташи был большой, смышленый и избалованный, как сама хозяйка, пудель. Когда Гога появлялся, тот не лаял, а лишь вилял хвостом, обнюхивая почему-то его переднюю часть. Затем ложился в угол, уткнув нос между лапами, и переводил глаза то на одного, то на другого. В эту ночь после обоюдных оплеух пудель, видимо, не выдержал и то ли от стыда, то ли от испуга разлаялся. Причем на обоих! В туалете Гога почему-то занервничал. «Какая-то сегодня она не такая», — промелькнуло в голове. Вернувшись, он нажал на ручку двери. Та была заперта.

— Вот идиотка! — с нежным раздражением пробормотал наш герой.

— Наташа, — прошептал Гога. — Открой, это я.

Но за дверью стояла тишина. Даже собаки не было слышно. «Совсем что ли, дура?» — подумал Гога и нехорошее чувство подкралось к сердцу. Да, они поссорились… Но ведь тут же помирились, совершив тот самый акт, который по определению предполагает «полное прощение».

— Наташа… — нервно дернув ручку, повторил Гога. — Открой, это я.

И тут что-то екнуло. «Неужели эта идиотка заперлась и оставила меня в таком виде? Я же голый и босиком. На улице снег… И здесь холодрыга!»

Теперь его уже стало трясти не только от холода, но и от подкатывающей злости.

— Наташа! — стальным и злым голосом повторил Гога, прыгая на месте. — Открой! — и громко постучал в дверь.

«Сука, открой! А то я сейчас здесь все переломаю!» — тоже не помогло.

«Вот тварь! Неужели действительно решила подложить мне свинью?! Эта же на все способна!» Злость перешла в ярость, подступила к горлу и стала душить. «Я же, блять, сейчас сломаю эту дверь! Просто вынесу ее! И хуй с ними, с соседями!» — весь трясясь, думал Гога. Хорошо, что было выпито большое количество водки и холод еще не достал окончательно. Но приходилось все время прыгать с ноги на ногу, чтобы не околеть. Ему казалось, еще немного, и он взорвется! И этот взрыв разнесет весь дом!

— Вооооот оно что! — сквозь зубы прошипел Гога. — Козочка!.. Такая милая! Сама любезность! Вот оно откуда!

«Ведь знал… И что теперь делать? Если продолжу тарабанить, соседи вызовут милицию. И тогда? Прощай институт? Вот сволочь! Она же знает мое положение!» Помявшись, Гога понял — путь назад теперь только через окно. Выйдя на улицу, от дикого возбуждения он не почувствовал даже снега под ногами. Посмотрел на окна. Мрак. «Еще и свет выключила! Ну, гадюка, подожди! Ты что, думаешь, я так просто уйду?! С голой жопой и босиком?! По Москве?! Неееет!» Подергав водосточную трубу, он решил, что она выдержит и стал взбираться. Откуда взялись силы и навыки альпиниста, Гога и сам не понял. Он добрался до второго этажа, встал во весь рост на водоотлив, растопырив ноги, и уперся руками в стену. Затем заглянул. В темноте он узрел Наташу. Она сидела на постели и обеими руками держала пасть пуделя. Увидев его в роли тени отца Гамлета, в ужасе закричала:

— Я вызову милицию, если сейчас же не уберешься отсюда!

Гога изо всех сил старался сохранять спокойствие, хотя внутри все клокотало от бешенства.

— Наташа, — спокойно и даже вежливо обратился Гога. — Открой, пожалуйста, окно. Я оденусь и уйду. И больше тебя никогда не увижу.

Но Наташа не открывала. Она боялась.

— В последний раз говорю, открой…

Наташа замотала головой.

— Не открою! Убирайся!

— Ну, смотри… — и с этими словами Гога засадил кулаком в окно. Стекло разлетелось. Он просунул окровавленную руку внутрь и открыл замок. Распахнув окно, Гога шагнул на подоконник и спрыгнул на пол. Наташа тряслась от страха и не переставала тихо выть:

— Не подходи! Не подходи!

Пудель строить из себя героя не стал. Молча пождал хвост и забрался под кровать. Гога зажег свет. Не проронив ни слова, он стал одеваться. Увидев его окровавленную руку, Наташа бросилась ее целовать. Схватила тряпку и стала обматывать рану, в слезах повторяя:

— Ну, что же ты за дурак! Ну, зачем?! Скажи?! Зачем ты так?! Ты же знаешь, что я тебя люблю!

Гога не реагировал. Он одевался с застывшим благородством на лице и был похож на мраморный бюст молодого Юлия Цезаря. Прошло минут пять. Раздался звонок в дверь. Это была милиция. «Ну, все! Приехали, — подумал Гога, и мороз пробежал по спине. — Прощай, Щепка. Идиот! Из-за этой бляди сам себя повесил!» В присутствии стражей порядка Гога вел себя спокойно и очень культурно. Периодически извинялся, сам не зная за что. На всякий случай. Алкоголь уже выветрился. Когда их попросили проехать в отделение милиции, Наташа запротестовала.

— А я-то здесь при чем?! Я вас не вызывала! Это он влез в окно! Вот его и забирайте!

Аргументы о славных родителях, актерах знаменитого театра, и слово «Щука» не помогли.

— Собирайтесь!

Хоть Натали и сдала его только что «с потрохами», в отделении милиции избалованная дрянь (как он называл ее) проявила неожиданное великодушие и заявление писать отказалась. Лишь попросила, чтобы «это чудовище» не выпускали, пока она не доберется до дома. Под утро Гогу отпустили. «Пронесло!» — с невероятным облегчением думал Гога, шагая по утренней Москве. Кровь уже не кипела. Было состояние приятного онемения и какого-то глубокого безразличия. «С ней все покончено. И хорошо». Он позвонил и сказал ей об этом. Они еще некоторое время встречались. Но недолго. Появились другие.

О своем детородном бессилии, появившемся после «прогулки» босиком по лестничной площадке, а затем и по снегу, Гога в панике рассказал Стасику, своему дружку и сокурснику. Выслушав, Стасик помрачнел. Посмотрел на Гогу каким-то странным, даже обреченным взглядом.

— Ты помнишь моего друга Олежку? — с трагической ноткой в голосе спросил Стасик.

— Ну, да… А что?

— Так вот, — мрачно продолжил он. — Именно из-за этого (Стасик кивнул на Гогину «былую славу») Олежка повесился…

Кровь плавно отлила от лица. Теперь оно выглядело так, будто покрылось инеем. «Ну, блять, Стасик… Спасибо… Помог. Действительно помог! Утешил, как настоящий товарищ», — остолбеневши, думал Гога.

Но молодость прощает все. Функция вскоре восстановилась. Правда, не обошлось без техники йоги с массажем и визуализацией. Суть заключалась в «общении» с пораженной частью тела. Причем с учетом степени ее интеллигентности. Например, желудок считается довольно тупым. С ним надо говорить приказами. А вот сердце — самый интеллигентный орган. Общение с ним должно быть нежным и тонким. С частью, с которой пришлось работать Гоге, надо было беседовать, как с «боевым товарищем». Поддерживать и убеждать, что не все потеряно.