Чтобы представить Москву жаркого лета 1967 года, надо лишь посмотреть документальную хронику. По широким проспектам не спеша катили неуклюжие троллейбусы и автобусы. «Волги» все чаще стали появляться на улицах. Похожие на больших жуков «Победы» радостно мчались навстречу новой жизни. Год пятидесятилетия Великого Октября улыбался лучезарной улыбкой. Улицы заполнили пешеходы со светлыми лицами и чистыми взглядами, смело шагающие по жизни. Молодежь, ухватившись за руки, гуляла по мостовым и паркам, наряду с туристами из близлежащих республик и дружественных стран. Появились первые настоящие иностранцы с фотоаппаратами и видеокамерами в руках. Клаудия Кардинале блистала на Красной площади. Весь город напоминал пульсирующий организм, наполненный светом солнечного настоящего и радужного будущего, в которое на кухнях втихаря никто не верил. Жизнь в Стране Советов выглядела «прекрасной».

Прибыв в Москву, Гога успел подать документы во все четыре театральных вуза. В некоторых из них конкурс достигал восьмисот человек на место! Но Гога об этом не думал. Состояние «море по колено» переполняло его и двигало вперед! Трудностей он не замечал, преодолевая их с юношеской легкостью. Пер вперед, как танк! В трех вузах он провалился. Только в Щепке дошел до третьего и решающего тура. Здесь уже нервы стали сдавать. Настал решающий вечер.

После того, как Гога продекламировал стихотворение, прочитал краткий монолог и басню, его попросили спеть — увидев, что он пришел с гитарой. Он только этого и ждал! Закончив петь, весь раскрасневшись, Гога уставился на сидящую за длинным столом комиссию. Сердце бешено колотилось. Николай Александрович Анненков, народный артист СССР, руководитель кафедры актерского мастерства, прикрыв руками лицо, почему-то засмеялся, как ребенок, не открывая рта, лишь издав пару утробных звуков.

— Кхмммммм…кхмм…кхмм… (как он обычно делал, когда ему что-то нравилось).

Остальные деловито переглядывались и о чем-то перешептывались. Головина, профессор кафедры сценической речи, крупная, высокая женщина лет шестидесяти, с монументальной осанкой и гордо посаженной головой, вдруг задала вопрос, заставивший всех замолчать.

— Скажите, молодой человек… — начала она возвышенным шекспировским тоном. — Когда вы пели… Мне послышался акцент. Не то английский, не то какой-то другой, который я не могла определить. Объясните, пожалуйста, что это было?

Все замерли и уставились на Гогу. Он нервно хихикнул и покраснел еще больше.

— Я девятилетку закончил в латышской школе. Может быть, это? — неуверенно посмотрев на Головину, ответил Гога.

Наступила неловкая тишина. Члены комиссии вновь переглянулись и почему-то помрачнели. Всем было ясно, куда клонит Головина, учитывая святость русской речи в Малом театре. Татьяна Митрофановна, супруга Анненкова и ведущая класса актерского мастерства набираемого курса, раздраженно постучала мундштуком по столу и принялась нервно вставлять в него сигарету. Затем темпераментно чиркнула спичкой и прикурила, сделав длинную затяжку. Скривила улыбку и негодующе произнесла:

— Не совсем понимаю, почему мы здесь обсуждаем какой-то акцент? Актер — это сложный организм, со множеством психологических и эмоциональных граней.

Затем обвела коллег слегка презрительным взглядом, дав понять, что не собирается позволять Головиной играть здесь главную роль. Наступила мертвая тишина. Убедившись, что завладела вниманием, ТМ оттянула воротничок своей белоснежной шелковой блузки, из-под которой виднелась пышная грудь, облаченная, казалось, не в бюстгальтер, а в кольчугу Ильи Муромца, и благосклонно посмотрела на Гогу. Затем с напускной строгостью произнесла:

— Ну, ладно, душечка, на сегодня вы свободны!

Все это она проделала с осанкой, не просто соперничающей с монументальностью Головиной, но полностью затмившей ее! Реакция комиссии и присутствующих старшекурсников на выступление Гоги была оживленной и обнадеживала. Но главное: Гога видел, что понравился Анненкову! А еще важнее, он понравился самой ТМ! Во время Гогиного выступления ее порой бросало в краску, и она оттягивала душащий горло воротничок.

Гога вышел из зала обессиленный и мокрый. Тревога не покидала его. Напротив — почему-то поминутно росла. Он не понимал, зачем во время пения принялся коверкать русский язык. Думал, так будет круче. Может, когда на русском поет иностранец, это и звучит симпатично. Но здесь! В храме русской речи! Головина, носительница и защитница традиции Малого театра, заключила: у Гоги со школы остался латышский акцент. И она, профессор с огромным опытом работы, ответственно заявляет, что это невозможно исправить, даже в течение четырех лет обучения! В Щепке это был смертный приговор!