Вернувшись в Америку, Гога сразу организовал в Риге следующие съемки для популярного Парамаунт-шоу Hard Copy. С его группой должен был работать Юра Подниекс. Ставший уже почти легендой после своего фильма «Легко ли быть молодым?». Гоге кто-то сказал, что в Союзе огромным спросом пользуется речной жемчуг. В Штатах его можно было купить сравнительно недорого. В СССР же за него давали большие деньги. «А если немного потрудиться и сделать из него ожерелье, то вообще получится космос! Танечка девочка не ленивая, имеет опыт в таких делах. Работала же швеей у чеченцев. Идеальный план! — обрадовался Гога. — Не наркотики же!»

В поездку с ним отправлялся ведущий программы Берри Нолан. Юра попросил привезти факс — в те годы в Союзе еще огромный дефицит. Это лишь укрепило Гогу в мысли, что план с жемчугом идеален! «Приезжает американская съемочная группа. Юра встречает их в аэропорту (лицо известное). Они тащат за собой аппаратуру. Рядом тот самый факс. Кто будет проверять?! Ведь они там в Латвии уже давно западники! Не Россия же! И под шумок проплываю я, как лебедь, со своим жемчугом! Никто ничего не заподозрит!»

Оказалось, четыре килограмма жемчуга так просто не спрячешь. Пояс, который Гога сварганил из черного сатинового полотна и куда все это добро запихал, получился громоздким. Обвязавшись им, Гога вдруг стал похож на борца сумо. Даже широкий пиджак мало изменил картину. Эластик, натянутый поверх пояса, немного улучшил вид, но сперло дыхание. Получился такой толстенький коротышка, набравший в себя воздух. «Берри первым заподозрит!» — с ужасом подумал Гога, глядя на себя в зеркало. При каждой очередной примерке его сердце начинало тревожно колотиться. «А что будет, когда я стану проходить таможню?!» При одной только мысли земля уходила из-под ног. «Так и в обморок можно упасть в самый неподходящий момент! Какой это будет позор, если меня застукают! После такого мне не только не работать продюсером… в Голливуде не дадут даже мыть туалеты! А срок?! Об этом ты подумал?! Ведь за такие вещи дают срок!» И чем дальше он размышлял, тем страшнее становилось. Самые ужасные картины стали появляться в голове. Последняя: он стоит с заломленными руками в наручниках, окруженный полицией и лающими немецкими овчарками. «Ты сумасшедший! — побледнел Гога. — Ты действительно сумасшедший! Это же просто безумие! Все поставить на карту! Все! Карьеру! Годы труда и мук! Даже свободу! Из-за чего?! Думаешь, твоя Танечка будет сидеть и ждать своего ненормального любимого, старше ее на двадцать один год, покуда он вернется из тюрьмы?! Как бы не так!» Все эти мысли стали доводить Гогу почти до истерики. Желудок скрутило в комок. Но было поздно. Последние четыре с половиной тысячи, которые у него оставались, уже были потрачены на этот проклятый жемчуг! И самолет улетал через пару дней!

Первая посадка была в Лондоне, куда они летели 10 часов 25 минут. Всю дорогу Гога мучился от нехватки воздуха. Пояс сдавливал ребра и не давал нормально дышать. Он постоянно кусал губы, чтобы взбодриться. Особенно мучительно было поворачивать голову в сторону, незаметно подпрыгивая всем телом на сиденье. Говорить, смеяться. Делать это так, чтобы все выглядело естественно и непринужденно. Гога краснел. Гога бледнел. Гога потел, но улыбался. Берри уже не раз предлагал ему снять пиджак. Ведь в салоне так жарко. И каждый раз приходилось придумывать какую-нибудь отговорку, не вызвав подозрений. Его подташнивало. Смеяться оказалось настоящей каторгой! Он никогда не думал, что выдавить из себя «ха-ха-ха» может быть так тяжело. Он вспомнил Дину и как та таскала золото из Италии в Америку. «Где же ты теперь, моя Диночка?! Если бы ты только знала, как мне тебя сейчас не хватает! Как ты все это умудрялась делать?! И так спокойно?» — думал Гога, стараясь отвлечься от мук.

В Лондоне нервы окончательно сдали. В аэропорту он бросился в туалет. Забежал в кабинку, быстро закрыл за собой дверь и обессиленный прислонился к стенке, стараясь перевести дыхание. Колени тряслись.

— К черту деньги! — со злостью прошептал Гога, расстегивая пиджак трясущимися руками. — К черту жемчуг! К черту Таню с ее мамашей и сестрой! К черту всех! — в отчаянии шептал Гога, развязывая пояс и бросая его на пол. С огромным облегчением он, наконец, вдохнул полной грудью! Казалось, за все эти часы он впервые вдохнул достаточно кислорода.

Он сел на крышку унитаза, обхватил голову и подумал: «Как хорошо просто дышать. Что еще в жизни надо? К черту эту безумную идею. Оставлю этот проклятый пояс здесь». Он просидел еще несколько минут, глубоко дыша и уставившись на лежавший на полу «клад». «Не могу! Я просто не создан для таких вещей! Нервы не выдерживают. Пусть здесь лежит. Его найдут и отдадут куда надо. Туда ему и дорога! А сейчас пойду в бар. Найду Берри. Выпью с ним виски. Пока не напьюсь! А потом просто засну. Чертов пояс! Скольких нервов стоил! Все! Решено!» Гога вновь глубоко вдохнул, резко встал и почувствовал невероятное облегчение. Но длилось это недолго. Он снова посмотрел на пояс и задумался. Затем нагнулся, поднял его и стал завязывать обратно.

— Ты что, дурак?! — в сердцах тихо воскликнул Гога. — Пересрал?! А в Америку переться, оставив все на свете, не пересрал?! А теперь-то что?!

«Эй! Соберись! Хватит распускать нюни и жевать сопли! Не так ты сделан, чтобы сдаваться и трусить! Не такое еще было! Ничего! Справишься!» С этим новым, нахлынувшим на него чувством Гога вышел из туалета, расправил плечи и твердым шагом направился в бар. Увидев там Берри, он рассмеялся.

— Эй, Берри! Берри! Мой дорогой Берри! — воскликнул Гога, замахав рукой.

«Я американский продюсер! Я еду снимать популярное голливудское шоу! Заказ студии «Парамаунт»! Кто еще в жизни такого добивается? Радуйся!»

В аэропорту Риги самолет приземлился около шести вечера. Гога умудрился хорошо выспаться. Пояс давил, но уже не так сильно. Гога почти сроднился с этим ощущением. Самолет медленно катился по посадочной полосе в сторону аэропорта. Гога выглянул в иллюминатор. Погода, как всегда здесь, стояла пасмурная. С висящими, как клубы серого дыма, латвийскими облаками. Гога чувствовал себя спокойно. Когда подкатили трап, он вновь выглянул в иллюминатор. Перед его глазами открылась картина, заставившая сердце остановиться, а кровь заледенеть. От трапа самолета до входа в здание аэропорта, выстроившись в две колонны друг против друга, стояли автоматчики. Гога проглотил комок. «На почетный караул не похоже», — с содроганием подумал он. «Что это?!» — похолодел Гога. Ведь ничего подобного он не видел даже в России! «Это что?! Уже пришли вязать?! Кто-то выдал?! Но кто?!» — судорожно соображал Гога. «Только спокойно… Спокойно…» — прошептал Гога, ступив на трап и сделав пару шуточных замечаний по поводу «почетного караула».

— Вот как встречают настоящих голливудских звезд! Только красной дорожки не вижу! Ха-ха-ха…

Спустившись по трапу, он чувствовал себя как военнопленный, двигающийся в колонне, охраняемой эсэсовцами. На всякий случай он пристроился к Берри. «Если что, схвачусь за него! Не потащат же нас двоих!» Но автоматчики стояли не двигаясь. «Значит, пока все в порядке, — успокаивал себя Гога. — Только не бзди. Иди спокойно куда и все. Не паникуй».

Зал аэропорта был забит. Гога сразу принялся рыскать глазами, искать Юрку! «Вот он! На террасе второго этажа!» Улыбается! Машет рукой! «Слава Богу!» — с восторгом подумал Гога. Проходя паспортный контроль, он не выпускал Юрку из виду. Махал рукой и широко улыбался, стараясь привлечь к Юрке внимание. Знаменитость же! На паспортном контроле все прошло гладко. Ударили печать, и он пошел дальше. От радости Гога совершенно забыл о предстоящей таможне. Вспомнил только, когда увидел перед собой плотно сбитую женщину — в форме таможенника. Она по-деловому попросила декларацию. Гога как можно спокойнее протянул листок и незаметно, из-под бровей, стал напряженно наблюдать за ней. Внимательно рассматривая бумагу, кубышка периодически бросала на него холодный, подозрительный взгляд. Видимо, женская интуиция и опыт что-то подсказывали. Она стала медленно обходить его и остановилась у него за спиной. Гога почувствовал, что еще секунда, и она протянет руки, чтобы его ощупать.

— Только знайте — я боюсь щекотки! — автоматной очередью выпалил Гога на чистейшем латышском и засмеялся.

От неожиданности женщина остановилась, затем завершила круг и пристально посмотрела на него.

— Вы говорите по-латышски? — приподняв бровь, спросила она.

— Девять лет латышской школы! — «отрапортовал» Гога и улыбнулся самой обаятельной улыбкой, которая только была в его актерском арсенале.

Ударив печать и улыбнувшись в ответ, она вежливо сказала:

— Добро пожаловать в Латвию!

Гогины коленки тряслись, но он бодро шагал к выходу, таща за собой факс на багажной тележке. Операция «Жемчуг» завершилась!

По Гогиным подсчетам, жемчуг, даже если его просто отдать оптом, мог принести тысяч тридцать рублей — огромная сумма по тем временам. Этого хватило бы на все. Включая приезд Тани с ребенком в Америку. Юра в знак благодарности за факс организовал ему первое на американском телевидении интервью с Борисом Ельциным, только что ставшим первым президентом России. Тот как раз отдыхал на Рижском взморье. Для Гоги это было огромным успехом и еще больше укрепило его репутацию продюсера.

После рождения Кати прошло два года. Таня уже не была так испугана и не скучала по нему. Гога все больше становился чужим.

Таня-старшая, казалось, тоже смирилась, но Гогу не переносила. А он старался делать все что мог и не обращать на нее внимания. Когда он приехал в очередной раз уже под ночь, Таня-старшая выкатилась на своей коляске и заявила:

— У нас вы ночевать не будете! Идите откуда пришли! Я не позволю!

Таня, как всегда, заорала:

— Мама! Это моя комната! Ты что, совсем рехнулась?!

Катя проснулась и позвала маму. Гога взял ее на руки и поцеловал. Она посмотрела на него с недоумением, затем обняла за шею, положила голову ему на плечо и вновь заснула. Таня-старшая не унималась. Подкатив к чемодану, она стала тащить его к окну. Гога встал у нее на пути.

— Что вы делаете? Вы можете уже, наконец, успокоиться и оставить нас в покое?! Что вы все время лезете в нашу жизнь?! Я завтра уеду. Возьму Таню и ребенка, и мы уедем отсюда навсегда!

— Никакого ребенка ты не возьмешь! — воскликнула, тихо всхлипывая, Таня-старшая и продолжила тащить чемодан, оттолкнув дочь с дороги.

— Оставь ее! Не трогай! Я сейчас ее успокою!

Но Таня-старшая уже открыла окно и, как бы невероятно это ни было в ее положении, стала взваливать чемодан на подоконник.

— Мама, что ты делаешь? Ты можешь уже прекратить? — вновь заорала Таня.

Гога стоял молча. Даже не старался ее остановить. Лишь дивился ненависти и тому, сколько она дает сил. Он просто наблюдал, как эта женщина, напрягшись и покраснев, выталкивает его чемодан в окно. Потом услышал, как тот грохнулся оземь.

— Все! Одевайся! Одевай Катю, и мы едем к Павлу! А завтра я займусь всем остальным, и мы улетаем в Америку! Все! Кончено!

Таня села на постель, опустила голову и стала гладить Катю.

— Таня! Ты слышишь?! Собирайся!

— Никуда она не поедет! — вновь завопила Таня-старшая. — Убирайтесь отсюда!

Гога подошел, выкатил коляску из комнаты, захлопнул дверь и закрыл на ключ. Он вдруг понял, что для этой больной женщины ребенок уже стал главным источником жизненных сил, от которого она так просто не откажется.

— Таня! Ты меня слышишь? Одевайся! — повторил Гога.

Таня продолжала молчать. Затем посмотрела на него каким-то грустным и задумчивым взглядом.

— Мне страшно. Что с нами будет? Где мы будем жить, если я сейчас уйду? Она меня обратно не пустит. Ты ее не знаешь.

— Вы с Катей едете со мной в Америку. А пока мы поживем у Павла.

— Это как? Так просто? Взяли и поехали?

— Таня! Я все решу. Я вас забираю! Тебе это ясно?!

Таня опустила голову.

— А что ты так долго ждал, Жорик? Ты хоть знаешь, какой это был кошмар — остаться здесь одной? С ребенком?

— Извини! Я не знал, что жить с матерью — это означает быть одной. Я такого даже представить не мог! Как мама может быть кошмаром? Как?!

Таня замотала головой.

— Нет! Нет!

— Послушай, Танечка! Я понимаю, что тебе было очень тяжело. Но когда я тебя отправлял сюда… я ведь думал, что так будет лучше. Лучше для тебя и ребенка! Здесь твоя мама. Она поддержит тебя и поможет, пока я разберусь со всеми делами. Откуда я мог знать, что ты имела в виду, когда говорила: «Ты не знаешь мою маму». Думаешь, мне было легко? Думаешь, там все так просто? Знаешь, сколько у меня заняло сил и времени, чтобы встать на ноги? Я же тоже не железный. Чем, думаешь, я занимался, пока вы были здесь? Крутился! Искал новые истории для съемок, чтобы только видеться с вами! А потом забрать вас с собой! Кто мог предположить, что твоя мм…амаша…

— Не называй ее так! — всхлипывая, воскликнула Таня.

— Хорошо! Хорошо! Не буду! Кто мог представить, что твоя мать, вместо того чтобы помочь тебе и поддержать, будет мучить тебя? Вселять неуверенность. Да еще и требовать от меня невозможного. Я что, волшебник какой-то? Взял и все мгновенно решил?! У меня что, есть волшебная палочка?! Собирайся! Поехали! Все будет хорошо, Таня! Я тебе обещаю!

Но Таня продолжала молчать. Она как будто не слышала его пламенной речи. Ее большие глаза были широко распахнуты. Она уставилась перед собой застывшим и отрешенным взглядом. Затем вздрогнула и посмотрела на него.

— Нет, Жорик, — тихо сказала Таня, как будто проснулась. — Я боюсь. У меня теперь Катя. И так рисковать я не могу.

— Что это значит?

— Я остаюсь здесь.

— Танечка! — из последних сил взмолился Гога. — Прошу тебя! Пошли! Все будет хорошо! Обещаю! Собирайся и поехали!

— Нет, Жорик. Я не могу, — прошептала Таня, и черная туча заволокла комнату.

Гога долго смотрел на нее. Тяжелое и вязкое чувство, уже не раз испытанное, вновь расползалось внутри, сдавливая сердце.

— Таня… — тихо сказал Гога. — Я прошу тебя… В последний раз. Если ты сейчас останешься… ты же понимаешь, что между нами будет все кончено.

— Понимаю, — тихо и спокойно ответила Таня.

Он продолжал стоять и смотреть на нее. Затем посмотрел на спящую Катю. Опустил глаза. Задумался. Потом прищурился, повернулся и вышел из комнаты. Спускаясь по лестнице, он даже не понимал, что теперь ощущает. Пожалуй, только немоту и безумную тяжесть на сердце. Выйдя во двор, он посмотрел на окно. Там все еще горел свет. Он собрал вещи, бросил в чемодан и захлопнул крышку. Оглянулся вокруг. «Ну, и куда теперь? Надо найти гостиницу», — подумал Гога и поплелся к выходу из двора. Его вдруг заколотило. «Наверно, так лучше. Буду помогать. Будем видеться, если захотят. Ей нужно устраивать свою жизнь. Еще молодая. Все было понятно с самого начала. На ребенка теперь денег хватит. Всего этого не должно было случиться. Все завертелось по неправильным, корыстным мотивам. И Таня стала разменной монетой. Попала в жернова интересов других людей, хоть и родных. Вот и покатилось».

Мамаша и старшая сестра сделали все, чтобы их отношения разрушить окончательно. Гога периодически звонил. Интересовался Катей. Один раз ему даже позволили с ней поговорить. Катя говорила застенчиво, но голос был светлым и счастливым. Он пообещал прислать ей компьютер. Игрушку для изучения английского языка. И тут он услышал скрипучий голос:

— Опять что-то врет…

Гога замолчал. Он вдруг понял, что все это бессмысленно и бесполезно! У старухи появилась любимая игрушка по имени Катя. Как домашний песик, приносящий столько радости и счастья! Щенок, которого можно учить, дрессировать и которым так легко управлять. И время проходит незаметно. И о проблемах забываешь. «Она ее уже никогда не отпустит. Ни на шаг! А мотаться из Америки в Россию при таких обстоятельствах невозможно! Да и где гарантия, что тебя к ней вообще подпустят?! Всегда найдутся способы, как этого не допустить». Гога повесил трубку.

— Забудь!

(Обещанную игрушку Гога так и не прислал. Обманул собственного ребенка. Конечно, было стыдно.)

Потом судьба вновь забросит Гогу в Россию. А Таня, Катя и мамаша в то время окажутся уже в Америке. «И тут не сложилось. И здесь пути разошлись». Старая и ее дочурка Леночка осуществили свою мечту. Вырвались из «советского ада» и перебрались в «американский рай». Все благодаря наивной Зиночке! Без устали рассказывающей о своем «очаровательном сыночке», живущем в Америке! Конечно, такие «глупости», как благодарность, подобным людям в голову не приходят. Это же для дураков! Леночка добьется своего и станет врачом, пройдя по головам ряда мужчин. Неизвестно, задержится ли она с кем-нибудь. Ведь есть мама! А мама здесь главная! Ей еще надо уметь угодить! Но Леночке надо отдать должное. Целеустремленная и знающая, как добиваться своего. Только Танечке и Катеньке не повезет.

— Как хочется пожить, Жорочка! — звучало в голове.

Таня умрет, когда ей будет всего тридцать пять лет. Рак с возрастом не считается. Катенька окажется в американской тюрьме, ее осудят на восемь с половиной лет за попытку убийства своего молодого человека. Но жизнь на этом не кончается. Шлейф старых ошибок и грехов никуда не денется. Будет преследовать. Стараясь найти пути окончательного разрешения. Так будет и здесь. Так будет и на этот раз.