От Зины Гога знал, что перед отъездом в Америку она оставила сестрам дубленку, видеокамеру и еще ряд вещей, которые стоили больших денег. Он не понимал, почему теперь об этом все молчат. «Может быть, думают, что я не знаю?» Дело было не в деньгах. Ему хотелось узнать, как они себя поведут, когда он скажет об этом. Невзначай Гога упомянул о деньгах. Решил — если они поступят порядочно, то деньги сразу вернет. Прошло несколько дней. Таня между делом сообщила:

— Мама сказала, что деньги от продаж хранятся у подруги. Она сейчас не в городе, но через пару дней вернется. И семьсот долларов, которые ты оставил, тоже у нее.

Как раз через пару дней у Гоги заканчивались съемки, и он должен был возвращаться в Америку. «Интересно, именно через пару дней возвращается подруга. Они к самолету собираются все это подвезти? Хорошо. Посмотрим». Недоставало материала, и съемки неожиданно продлили. «Как нарочно!» — усмехнулся Гога. Он понимал, все это вранье, но ждал. Когда стало ясно, что история с подругой не сработает, пошел в ход план «б». В лоб!

— Да… — холодно сообщила Таня. — Мама просила передать, что деньги мы не сможем вернуть. У нас теперь на иждивении ребенок, который требует много затрат. Да и самим на что-то жить надо.

На душе стало гадко.

— Но это не ваши деньги. Они принадлежали моей покойной матери. Не думаю, что вы имеете право решать, как ими распоряжаться. Кроме того, я вам помогаю. Не то чтобы вы здесь сидели и голодали.

— Не знаю… — так же холодно ответила Таня. — Говори с мамой!

«Плохо… Очень плохо!» — подумал Гога. Не отдавать то, что принадлежит умершему человеку, в его понимании было большим грехом. Он бы так никогда не поступил. А Зина?! Ей бы такое даже в голову не пришло!

Больше этот вопрос Гога не поднимал. Но жуткий осадок разъедал душу. Вечером он был приглашен на день рождения кого-то из съемочной группы.

— Давай пойдем. Развеемся. Побудем вдвоем. А то ты все с ребенком… А я только работаю. Хоть обстановку сменим на пару часов.

Таня была явно не расположена. Она что-то убирала, складывала, ни разу не посмотрев на него. Затем вдруг остановилась и с презрением, даже злостью спросила:

— А ты о ком-нибудь думаешь, кроме себя?! Ты, например, о ребенке подумал? Кто с ним останется? Мама? Мама не хочет! Она больной человек! Это вообще не ее обязанность!

— Что, даже на пару часов нельзя отлучиться?

— Я никуда не пойду! — отрезала Таня. — И вообще, мне эти твои друзья совсем не интересны. Слушать там их тупые разговоры!

— Аааах! Хорошо, Танечка. Тогда дай мне бутылку коньяка, и я пошел!

— Какого коньяка? — вызывающе посмотрев на него, спросила Таня, и злой огонек зажегся в ее глазах. — Откуда у нас коньяк?

Гога остолбенел. Он посмотрел на нее с изумлением.

— Ты это серьезно?! Откуда коньяк? Да у тебя же весь шкаф забит! Тебе жалко для меня бутылку коньяка?! Ну, хочешь, я завтра верну!

— Нет у меня никакого коньяка! — вновь отрезала Таня.

Гога рассмеялся.

— Не могу поверить, что ты можешь так нагло врать. И еще смотреть мне прямо в глаза.

— Я сказала, что никакого коньяка у меня нет! Хочешь — проверяй!

Это бесстыдство и наглость поразили его. Он пристально посмотрел на нее и спросил:

— Ты уверена?

Не моргнув глазом, Таня вновь отрезала:

— Уверена!

На секунду Гога даже растерялся. Потом подошел к шкафчику и открыл дверцу. Шкаф был забит! И коньяком тоже. Не проронив ни слова, Таня резко повернулась и ушла в комнату, хлопнув дверью.

— Опааа! Ни хуя себе! — пробормотал Гога.

Гога все понимал. Понимал Таню. Старался как мог не осуждать ее мать. Он вертелся как белка в колесе. Но как объяснить несведущим людям, что такое жизнь в Америке? Деньги, вырученные от продажи второго дома и сбережения, которые еще оставались, наконец совсем иссякли. То, что он зарабатывал, хватало лишь на текущие расходы. Прохлада, которую он когда-то ощущал, теперь превращалась в настоящий холод. Как-то во сне она назвала его Сашенькой. И страшно разозлилась, когда он спросил, кто такой Сашенька.

Как-то вечером на лестничной площадке, куда они вышли покурить, Танин отец завел с ним неожиданный разговор.

— Георгий, я вижу, что ты любишь Таню. Теперь у вас еще и ребенок. Но время идет. И ничего не происходит. Таня — хорошая девочка. Но ты должен ее понять. Понять, как она росла. И что для нее значило каждый день видеть мать в таком состоянии. Прикованной к инвалидной коляске. Поэтому в доме всегда царили страх и неуверенность. И, конечно же, злость на людей и судьбу. Я это знаю по себе. Я как-то по пьянке сотворил ужасную глупость, изменил своей жене, и мне это никогда не простили. Такой уж у моей супруги характер. С раннего детства она воспитывала девочек с мыслью, что жизнь — не игра и зачастую бывает очень жестока. Поэтому учила их быть сильными, а сантименты оставить другим. Слабым. Жизнь — это борьба! Чем моя супруга и занималась всю жизнь. Танечке всегда было тяжело усваивать эти уроки. Часто прибегала ко мне в растерянности с вопросами. Но что я мог ответить? Правда матери каждый день перед глазами. Да еще и эта наша медицина… Ты же знаешь по своей матери. И отношение к инвалидам… Сплошные муки. Думаю, со временем некоторые уроки Таня все же усвоила, как бы тяжело они ей ни давались. Если по-настоящему любишь, то пойми, прими и не осуждай. Так сделал я.

Гога не мог понять, почему он ему все это говорит. «Странно». Через год отец умер. Совсем еще молодым человеком. Так и не получив прощения от супруги, с которой прожил двадцать пять лет, за ту единственную измену.

Таня иногда говорила очень странно. Часто повторяла:

— Как хочется пожить, Жорочка!

Эти слова всегда вызывали у Гоги какое-то тяжелое ощущение. На вопрос, что для нее самое главное в человеке, она в отчаянии восклицала:

— Доброта!

«Сколько же надо было видеть черствости, чтобы так жаждать доброты?! — с удивлением думал Гога. — Ну, да… Отправить родную дочь в семнадцать лет работать в морг по ночам!.. Где она совершенно одна!.. Чему же мать их учила? Привыкать к мысли, что все мы смертны? Что надо брать от жизни все, что только можешь? Или что человек человеку — волк? Этому надо научиться, чтобы стать счастливой? Зачем перекладывать свои муки на детей? Они же родились здоровыми! У них ведь может быть совершенно другая жизнь!»

Его отношения с Таней испортились окончательно. Гога понимал — если он не предпримет что-нибудь прямо сейчас, то всему конец. Таня-старшая неприязнь уже не скрывала.

— А что вы здесь делаете? — спросила она как-то поздно вечером, когда он приехал в очередной раз. — Вам здесь не гостиница!

Таня закричала:

— Мама, это моя комната! Я в ней прописана! И я сама буду решать, кому в ней находиться!

Гога старался не поддаваться на провокации больной женщины, но дал ей понять, что не на того напоролась. «Ваша беда, уважаемая, — это не ко мне! Это к Господу Богу! Я к этому не имею никакого отношения!» — хотелось орать от злости. Еще больше его бесило, что эту женщину совершенно не интересовало, в каком он положении! И что это положение — частично дело ее рук! Выставляет требования! Как будто он кого-то насиловал! Как будто он теперь в долгу перед всей этой семейкой! «Ты, может быть, серый кардинал среди соседей-алкашей и своих девчонок… А со мной не торопись! Не по зубам я тебе! Зачем посылала ребенка в Америку к женатому мужчине?! Знала!.. Уже тогда знала, в первый приезд, что не выдержит! Что, мол, Сандра?! Жена не стена! Можно подвинуть! Старшая так сразу развернулась. Только мужиков и меняет. Пора и младшую пристраивать. А там разберемся! Кто с кем и как. Лишь бы результат был! Не так быстро, уважаемая! Не верите мне? Ваше дело! Я лучше знаю, что у меня в голове и на сердце! И оправдываться ни перед кем не собираюсь! А то раскудахтались тут! Устали, видите ли, ждать… Ничего! Если все по правде, то подождете! А если нет… На нет и суда нет! Ничего я никому не обязан!» — весь пылая от гнева, думал Гога. «Стоило лишь отодвинуть завесу, и что ты увидел?! Обыкновенную гниль! Отсутствие стыда. Хитрость. Низкий интерес! Как же ты, Зиночка, была настолько наивной и до глупости доверчивой?! Разве не видела корысть? Не чувствовала зависть? Не заметила бессердечие? Верила — все люди хорошие! Как бы не так! Кто же в тебя вложил такое сердце и душу?! И Таня! Бедная Таня! Как же тебя завертела жизнь, еще не начавшись… Будь что будет! Первое, что надо сделать, обеспечить ее деньгами».