Чувства онемели. Внимание, которое он теперь уделял матери, лишь обостряло болезненные выпады Сандры. Она продолжала закатывать скандалы, как будто ничего не случилось. Создавалось впечатление, что она этому не верит. Ее просто хотят обмануть! Это заговор! Зина решила занять ее место в доме! Гога вновь был на нервном пределе. Напряжение достигло такого накала, что он не был уверен, выдержит ли. К заботам о бизнесе, к проблемам с Сандрой теперь добавилась и эта беда. «Я должен поговорить с Сандрой».

Вернувшись с работы, он сначала пошел к Зине в комнату, поздоровался и поцеловал ее. Затем вышел и увидел Сандру, которая стояла у входной двери и собиралась куда-то идти.

— Сандра… подожди… — Он подошел к ней, тяжело вздохнул, положил ей руки на плечи и посмотрел в глаза. — Ты же знаешь меня, — тихо сказал Гога. — Я редко о чем-то прошу… Но теперь я должен это сделать.

Сандра посмотрела с недоумением.

— Послушай… Я тебя очень прошу… — медленно продолжил Гога. — Видишь… Я тебя просто умоляю… Ты же знаешь, я никогда никого не умоляю… Но теперь я это делаю. Мне нужна твоя помощь. Послушай! — шепнул он на ухо, — Я не уверен, что смогу все это выдержать!..

Сандра вытянула вверх свое крепкое тельце, озабоченно заглянула ему в глаза, как бы стараясь проникнуть в его душу и понять, что с ним происходит. Погладила его по щеке, обняла за шею и положила свою маленькую, змеиную головку ему на плечо.

— Конечно! Конечно! Я понимаю, — прошептала она. — Тебе теперь так тяжело!

— Можешь сделать одолжение? — продолжил гробовым голосом Гога.

Сандра занервничала.

— Аааа… что? Что я должна сделать? — недоверчиво посмотрев на него, спросила она.

Еще раз вздохнув, Гога сказал, с трудом выговаривая слова.

— Если ты не можешь… Или не знаешь… Или не хочешь помочь… То прошу тебя только об одном… Не устраивай истерик и скандалов. Я это серьезно говорю. Я не выдержу.

Затем наклонился к ее уху и прошептал:

— Я просто рухну и умру.

Сандра бросила на него озабоченный взгляд. Погладила по щеке и сентиментальным голоском промяукала:

— Конечно, дорогой! Конечно! Я все понимаю. Ни о чем не беспокойся. Это же твоя мама. Даже не могу себе представить, как тебе сейчас тяжело!

— Спасибо! — тихо поблагодарил Гога. Вновь положил ей руки на плечи, посмотрел в глаза и поцеловал в лоб.

На следующий день все началось сначала. Как будто не было разговора. И тут Гога понял, что нет у него никакой жены и никогда не было. Он просто связался и прожил много лет с сумасшедшей, болезненно эгоистичной женщиной. Которая занята только собой и даже не отдает себе в этом отчета. Внутри как отрубило.

«Никто не бывает столь бесчувственным, как сентиментальные люди. Помните: «Сердечная черствость, скрытая за стилем, изобилующим сантиментами» (Милан Кундера, «Нарушенные завещания»).

Гога вспомнил, как когда-то в отчаянии просил Сандру позвонить одним из ее многочисленных родственников, бездетной паре мультимиллионеров, чтобы они дали в долг десять тысяч долларов для спасения Гогиного дома. К тому времени тот стоил уже больше миллиона, и Гога готов был дать его в залог. Родственники очень «переживали» за него, выразили «искреннее сочувствие». Проявили «глубокое понимание». Но денег не дали. Гога вспомнил, что тогда же видел сон: он подъезжает к своему дому на черном мерседесе и останавливается. Выйдя из машины, смотрит на дом, и тот кажется ему каким-то незнакомым. Он всматривается во входную дверь… И вдруг у него сжимается сердце от ощущения, что за этой дверью больше никого нет. И жуткое чувство неминуемой потери охватывает его, сдавливая грудь. Он смотрит на крыльцо и замечает, что оно покосилось. Открывает дверь и с ужасом видит, что весь паркетный пол будто вскопан, дощечки вздыбились елочкой. И мебели тоже нет. Он зовет:

— Эй! Сандра! Сандра! Что случилось?!

В ответ лишь леденящая душу тишина. И он вдруг понимает, что Сандры здесь нет. Она исчезла из его жизни. Ее нет и уже никогда не будет. Он вскочил в холодном поту, с невероятной болью в сердце, с таким ужасным чувством потери, что чуть не расплакался. Он закрыл лицо руками, еле сдерживая слезы. Затем посмотрел на нее, мирно спящую рядом. И ему стало невыносимо грустно, сердце заныло еще сильнее! «Как жаль, что это должно произойти!» — с душащим комком в горле подумал тогда Гога.

Гога предпринимал все, что только было возможно. Звонил врачам. Консультировался. Добывал информацию, чтобы понять, как поступать дальше. Повел Зину для консультации в государственную больницу, через которую ежедневно проходили тысячи пациентов и где работали самые опытные врачи.

Молодой хирург, осмотрев Зину и сделав все необходимые анализы, наотрез отказался ее оперировать, причем в достаточно грубой форме.

— Такой рак я оперировать не буду! — холодно объявил он. — Слишком поздно.

Это настолько возмутило Гогу, что он чуть не полез драться.

— Да кто ты такой! Сволочь! — орал Гога. — Еще сопли не вытер, а уже Бога из себя строит! Он не будет оперировать! Я и не прошу тебя оперировать!

Голдинг (однофамилец агента Де Сики) был одним из самых прославленных торакальных хирургов Америки. За чудеса, которые он творил на операционном столе, его прозвали «золотые пальцы». Гога был с ним давно знаком. Тот пообещал осмотреть Зину и помочь, чем сможет. После осмотра он удивился.

— Такой большой опухоли я в своей практике не припомню, — заявил Голдинг. — Как могли так запустить? Я удивляюсь, как хорошо твоя мать держится. Видимо, организм очень крепкий. Я постараюсь.

Гогу стали мучить сомнения. Он слышал, что операции в таких случаях зачастую лишь ослабляют организм и ухудшают ситуацию. «Может быть, не надо спешить? Возможно, этот сопляк прав? Ведь там они видят по тысяче больных в день».

— Сколько у нас времени? — спросил Гога.

— Как только решишь, сразу обращайся, — ответил Голдинг.

«Первое, что сделаю, — отправлюсь с ней на побережье. Покажу Пеббл-Бич с его удивительными кораллами. Потом отвезу в Сан-Франциско. А там в «Си Уорлд» — посмотреть на дельфинов. Она же так любит животных. Будем жить в лучших гостиницах. Есть в лучших ресторанах. А Новый год отпразднуем в «Ле Дом». Как в прошлом году. Сделаем фотографии как тогда, когда мы вместе танцевали, и она выглядела такой красивой, гордой и счастливой с бумажной короной на голове.

Зина хлопала в ладоши и радовалась, как дитя. Заразительно смеялась, глядя на дельфинов, проделывающих свои трюки. А он снимал ее на камеру. И она махала ему рукой и продолжала смеяться. А он не мог налюбоваться ее прекрасным лицом, этой светлой улыбкой и непосредственным смехом, которые так любил. Они жили в лучших гостиницах и ели в лучших ресторанах. И все, что задумал, он сделал. Под конец поездки они сфотографировались на берегу океана. Они стоят в обнимку. Она такая маленькая, прижимается к нему, обняв его за талию и положив голову ему на грудь, и чуть грустно улыбается. А он держит ее за плечи и смотрит в камеру. Он кажется таким высоким по сравнению с ней. Золотистый закат блистает за их спинами, будто прощаясь с ней. «Как символично», — подумал Гога, с грустью разглядывая эту фотографию годы спустя.