В этой гостинице пару лет назад он работал официантом в ресторане. Вскоре его выперли за «профнепригодность», как и с поста дворника. Во всяком случае, так ему объяснили. На самом деле все было по-другому. На хлебное место его устроила одна англичанка, работавшая в этом ресторане менеджером. Он познакомился с ней на дискотеке, когда та сама подошла к нему и без тени смущения пригласила на танец. Это была подвыпившая, веселая блондинка с соломенными волосами, как пакля свисавшими ей на плечи. Среднего роста, с полными ногами и серыми, водянистыми глазами. Она танцевала с полуоткрытым ртом, обхватив Гогу за шею и откинув назад голову, сгибая одну ногу и лихо крутясь на другой то в одну, то в другую сторону. Гога еле удерживал ее за плотную талию, боясь, что она вот-вот грохнется, проделывая свои смелые английские пируэты. Когда вечер закончился, оба были уже подшофе. Она так же смело пригласила его к себе — в небольшую квартиру, находившуюся неподалеку. Вскоре Гога уже рыскал пальцами по ее спине, отыскивая застежки бюстгальтера. Но вместо этого наткнулся на шнурки плотно завязанного сатинового корсета. Когда Гога развязал верхнюю часть, то, помимо грудей, оттуда вывалились две складки такого же размера, которые больно ударили по его утонченному чувству прекрасного и сильно ослабили тот инструмент, которым ему предстояло трудиться. Ведь в корсете она выглядела еще ничего! Между тем ее белая как молоко плоть и два миловидных розовых соска смотрели на него и улыбались. Как бы игриво спрашивая: «Не ожидал такого?!» Пришлось притворяться, что ожидал. Можно сказать, мечтал об этом! Ну, и понеслось! Правда с огромным трудом.

— What’s wrong, baby? (В чем дело, детка?)

— Ничего, ничего, детка! Подожди! Сейчас! Сейчас! Видимо, устал немного…

С горем пополам Гоге все-таки удалось сделать свое мужское дело. Но о повторе ни сейчас, ни в обозримом будущем не могло быть и речи! Ее дальнейшие попытки «околдовать» его не увенчались успехом. Результат: беспардонное увольнение без права обжалования.

Тип с коротко подстриженными, пепельными волосами, в шортах цвета хаки и обычной светло-коричневой майке вышел из гостиницы с чемоданчиком в руке. Невысокий, в очках, с острым, пронзительным взглядом. Сев на заднее сиденье, он безжизненно скомандовал:

— Вперед.

Гогу вдруг охватило жуткое волнение. Сердце заколотилось, дыхание ускорилось, и кровь хлынула к голове. В те годы частыми были случаи, когда убивали таксистов. Это было общеизвестным и освещалось во всех СМИ. Проехав несколько сот метров, Гога спросил слегка дрожащим голосом:

— Извините… Куда мы едем? Я имею в виду адрес.

— Вперед! — послышался теперь уже властный, напряженный голос.

Гога сбавил скорость. Он уже четко понимал — здесь что-то не так.

— Простите, я должен знать, куда мы едем, — взволнованно, но твердо повторил Гога.

Ответа не последовало. Гога бросил взгляд в зеркало и увидел, как мужик положил чемоданчик на колени и стал его открывать. Гогино сердце уже клокотало в горле. Перед глазами появилась картина с дулом пистолета на затылке. Он резко нажал на тормоза и выскочил из машины, оставив дверь распахнутой.

— Извините! Но я дальше не поеду! Давайте, выходите! Если хотите, я вызову другое такси!

Мужик сидел, не двигаясь, впившись в него острым, как шило, взглядом, словно превратился в куклу-вуду из какой-то ужасной сказки.

— Давайте! Давайте выходите! — уже почти в истерике крикнул Гога. — Я вас никуда не повезу!

Не спуская с него глаз, тип медленно закрыл чемоданчик, вышел из машины, не закрыв за собой дверь. Согнувшись, как горбатый гном, он направился обратно, в сторону гостиницы. Гога прыгнул в машину и надавил на газ. Сердце по-прежнему колотилось.

— Ну, блять, урод! Вот урод! Этот точно какой-то псих! Больной! Тьфу ты! Перепугал как! — все еще трясясь, матерился Гога.

Проехав несколько километров, он остановил машину и вздохнул. «Такое ощущение, будто только что вырвался из рук смерти!» — с ужасом подумал Гога и протер рукою вспотевший лоб.

Но были и другие, более приятные эпизоды. Как-то ночью он подвозил из аэропорта симпатичную девушку лет двадцати, прилетевшую из Австралии. Она жила в Венис Бич, на берегу канала, на первом этаже небольшого деревянного дома. Когда он ее подвез и она попросила помочь с чемоданами, у него почему-то быстро забилось сердце. Они вошли в небольшую однокомнатную квартиру, и она устало посмотрела на него. Молча вытащила из чемодана бутылку австралийского красного вина. Поставила на стол два бокала и предложила выпить. Потом попросила его подождать здесь, на диване, пока она примет душ.

— Срочно надо. Вся липкая!

Пару минут отдыха на диване было как раз кстати, тем более что мелкая дрожь уже начинала охватывать тело. Она вышла из душа в распахнутом белом махровом халате, вытирая полотенцем волосы, и молча присела рядом с ним на диване. Опустила руки на колени и посмотрела на него. Не сказав ни слова, они поцеловались. Как будто так и должно быть. Вскоре они уже лежали, нежно прижимаясь друг к другу, проделывая то, что обычно проделывают обнаженные молодые люди, ласкаясь в постели. Утром он проснулся. Посмотрел на нее спящую. Поцеловал в щеку. Тихо оделся и вышел на улицу. Сел в машину и отправился домой, довольный и отдохнувший как телом, так и душой. Дома он проспал до полудня и вновь пошел на работу. Больше он ее никогда не видел.

Гога продолжал работать почти без выходных. Сандра морально его поддерживала. Гордилась его выносливостью. Как сама выражалась — его железной волей. Уже не раз он задумывался, что пора устраивать личную жизнь. На этой «философской» волне предложил Сандре снять квартиру и попробовать жить вместе. Ей было страшно оставлять насиженное гнездо. В таком безопасном и престижном районе, как Беверли-Хиллз. Но подумав несколько дней, она согласилась. Они сняли двухкомнатную квартиру в Западном Голливуде, на тихой улице, на втором этаже небольшого трехэтажного дома. Теперь ему приходилось заботиться уже не только о себе, но и о совместном хозяйстве. Рабочий график стал еще жестче. Приходя домой, Гога валился с ног от усталости. Когда он появлялся, Сандра уже ждала на пороге с напряженным выражением лица и озабоченным взглядом. Сначала он думал — она беспокоится о нем и переживает. И только потом понял: это не что иное, как очередной приступ паники и привычной истерии. Взяв Гогу за грудки, она притягивала его к себе и пристально всматривалась ему в глаза, как бы ища в них ответ на то, что лишает ее покоя. Увидев лишь изможденный взгляд, тихо спрашивала:

— Ты меня любишь?

Со временем Гога выучил (как собака Павлова), что, покуда он несколько раз не повторит «Да, да… люблю», выражение ее лица не изменится, и он даже не сможет войти в квартиру. Это уже потом Гога просто отталкивал ее от дверей и заходил домой. Что неизбежно приводило к очередному скандалу и обвинениям в черствости. Иногда, приходя домой, он заставал ее стоящей посреди комнаты с выражением обиженной девочки, смотрящей на него, как на «дяденьку», который не дал ей конфетку. И когда «дяденька» просто проходил мимо, она хватала его за локоть и поворачивала к себе, чтобы опять молча упереться в него взглядом, полным укора. Ему ничего не оставалось, как беспомощно спросить:

— Ну что ты хочешь?

Не получив ответа, лишь тот же взгляд, Гога без сил садился на постель, обнимал Сандру за талию и зарывался головой в ее бесплодный живот, к которому она его прижимала все сильнее и сильнее. Сандра винила его в том, что у них нет детей. Но как покажет жизнь, она была не права. Он вообще не мог представить, как это тело может забеременеть и сохранить плод, постоянно находясь в таком напряжении? «Как такая женщина может быть матерью, коли все время занята только собой? Своими фантомными страхами и бессмысленными переживаниями? Женщина, которая лишь в своих фантазиях способна любить и заботиться о других?» — думал Гога, наблюдая за ней во время очередного нервного срыва.

Ссоры только усиливались. Особенно по субботам и воскресеньям, если он позволял брать себе выходной. Воевали шумно. С криками и визгами. Иногда в ход шла посуда. Обычно это повторялось пять раз в день. Почему пять, Гога не знал. Но было именно пять. Ни больше ни меньше. Поэтому, когда дошло до трех, ему уже казалось, что они вообще не ссорятся! Терпению соседей можно было позавидовать. Те никогда не вызывали полицию, даже во время самых бурных боев. Встретившись на лестнице, лишь ускоряли шаг и проскальзывали мимо с коротким «Хай!».

Ужинать Гога часто забывал. Да и ужина не было. Они без конца выясняли отношения. Она его обвиняла в мужском шовинизме, в том, что он ее не любит. Он — что она ни черта не делает, только поджидает его, как вампир на кладбище, дабы высосать кровь. Даже квартиру не уберет, пыль повсюду! Не говоря уже о том, что никогда не приготовит поесть, даже когда он возвращается убитый с работы. Она продолжала обвинять его в несправедливости и предвзятости. И вообще она не такая, как он ее описывает! Почему Гога все это терпел, оставалось загадкой. Он никак не мог объяснить, как после этих скандалов и разборок засыпал в ее объятиях, словно дитя, забыв обо всем, что происходило. На следующий день просыпался полный сил, шел на работу, возвращался домой и все начиналось сначала.

Сандра обладала какой-то мистической силой и властью над ним. Парализовала его разум и волю. Он уже десятки раз решал с ней расстаться. Шел домой с твердым намерением сообщить ей об этом. И каждый раз ступив через порог, напрочь забывал о том, что решил несколько часов назад. И так происходило из раза в раз вот уже несколько лет. Его воля буквально мякла под ее обволакивающей энергией. Она будто околдовала его. Гога, конечно, слышал о магии и чертовщине… Но Сандра же была верующей. И походы в церковь, и дружба с матушкой тому подтверждение. Поэтому Гога старался отбрасывать мысли о колдовстве и прочей ахинее. Но ее способность во время огромного эмоционального возбуждения входить в транс, приобретая какую-то дьявольскую силу, иногда даже пугала его. В этом состоянии она становилась неузнаваемой. Взгляд делался стеклянным. Как будто она пребывала не здесь, а переселилась в другое измерение, повторяя непонятные слова, звучащие, как заклинания. Как-то, разозлившись на него, она схватила серебряную чашечку для сливок и от гнева сдавила ее с такой силой, что на ней остались вмятины от пальцев. Выбросив эту вулканическую энергию, она постепенно успокаивалась. Садилась и упиралась взглядом в одну точку на полу. Затем переводила взгляд на Гогу и долго смотрела на него. Потом оба успокаивались и ложились спать. Он клал голову ей на грудь. Она обнимала его, и он вновь погружался в сладостный и безмятежный сон. Гога вспоминал историю с Петром Первым. Когда он страдал от головной боли, Екатерина обнимала его голову, гладила, прижимала к груди, и боль проходила. Петр мирно засыпал в ее объятиях. Сандра, конечно, Екатериной не была, но эффект получался тот же.

Много лет Гога оставался Сандре относительно верен, чему сам удивлялся. Но вечные ссоры ослабили преданность духа и плоти. Теперь, с какой стороны ни посмотри, его жизнь основательно буксовала. Он застрял в таксистах и в токсичных отношениях. Гога иногда задумывался: «За что мне все это? Почему некоторые люди рождаются с серебряной ложкой во рту? Может, за какие-то заслуги в прошлой жизни? А может, никаких заслуг нет? Просто получается так, как получается?»