Рейс Рим — Нью-Йорк авиакомпании «Пан Ам» был набит советскими эмигрантами 1974 года разлива. В салоне царила шумная и бодрая атмосфера. Разместив свои манатки в отсеках над головой, пассажиры устраивались в креслах поудобнее. Гога окинул взглядом салон и тоже сел, прислонив голову к иллюминатору. «Еще немного, и прощай Рим», — с грустью подумал он. Он уже хорошо владел итальянским и иногда даже выступал в роли переводчика, благодаря чему стал популярным среди соотечественников. К группе эмигрантов была прикреплена стюардесса Вера Сагхаун. Русоволосая датчанка лет тридцати. Синяя форма подчеркивала стройную фигуру. Плотно прилегающая к бедрам юбка, белоснежная шелковая блузка, нежно облегающая средней величины грудь, приталенный пиджачок и пилотка поверх аккуратно уложенной прически придавали ей вид девушки из глянцевого журнала (в те годы стюардессы «Пан Ам» больше напоминали фотомоделей, нежели рабочих лошадок). Комплект прелестей, которые Гога, конечно, не мог не заметить. Но тут же отбросил ненужные мысли, так как советские комплексы еще сидели глубоко внутри. «Хороша Маша, да не наша», — подумал он и вновь повернулся к иллюминатору. Неожиданно ситуацию исправила сама Вера. Наклонившись к нему, она тихо спросила:

— Вы не могли бы помочь перевести объявление для вашей группы пассажиров?

От неожиданности и прелестного запаха ее духов кровь ударила в голову. Но Гога не растерялся и вежливо ответил:

— Конечно! — и взял микрофон.

Соотечественники отреагировали аплодисментами. Мужская часть многозначительными взглядами.

Полет был мучительно долгим. Гога думал о предстоящей встрече с Леей. «Может быть, лучше все самому?» Думал о маме. Как она далеко. Вспоминал о расставании с Наташей. И зачем он все это натворил. Наступила ночь. Но даже под равномерный гул моторов и приглушенный свет в салоне он не мог заснуть. Гога был где-то в своих мыслях, в полудреме. Вера периодически подходила и интересовалась, как он, надо ли что-нибудь принести. Она была очень приятной и красивой. Ее присутствие не давало окончательно скиснуть. Было видно, что он ей нравится. Ну, а Вера? Вера не могла не нравиться. Наконец, Гога заснул. Вернее, задремал и увидел Наташу. И ту единственную ночь, которую они провели вместе. Сердце сжалось от боли и заныло от неописуемой тоски. Он как будто смотрел грустное, щемящее душу кино. Слезы выступили на глазах. И чем дольше он смотрел на эти лица на экране, тем больше ему становилось их жалко. Оба молодые. Красивые. Так влюблены! Вдруг сюжетный поворот, и они расстаются. И расстаются навсегда. Не потому, что этого хотят, а потому что так прописано судьбой. И они ничего с этим не могут поделать. Ему так хочется переписать этот ужасный сценарий! Гога застонал. От щемящей душу тоски он проснулся. Вокруг глаз засохли слезы. Равномерный гул моторов вернул в реальность. Он посмотрел вокруг. Все еще спали.

Еще перед тем, как он заснул, Вера с Гогой договорились встретиться. Она заберет его через пару дней из гостиницы, когда он закончит со всеми формальностями.

— Гостиница захудалая, но в центре Манхэттена, — сообщила Вера.

Салон оживился, когда пилот объявил, что самолет идет на посадку и приземлится в аэропорту «Кеннеди» через 35 минут. Последовало стандартное «выпрямить спинки сидений и погасить сигареты» (то было еще золотое время!). Некоторые прильнули к иллюминаторам и с замиранием сердца вглядывались в проносящиеся с бешеной скоростью клочья серых облаков, будто желая увидеть в них будущее. Гога съежился, прищурил глаза и стал наблюдать за стюардессами, за их последними приготовлениями перед посадкой. «Удивительно, — подумал он. — Как будто не работали. Свеженькие. Чистенькие… Словно только что вышли из пенистой ванны».

Разбросанные, как картонные коробки, подсобные помещения аэродрома вырастали на глазах. Вскоре моторы заревели, как стая львиц, и самолет на мгновение завис. Затем медленно и плавно, покачиваясь, как на парашюте, стал опускаться к посадочной полосе. Моторы вновь заревели. Для всех настал судьбоносный момент. Момент, которого они ждали многие годы. А некоторые — целую жизнь. В салоне воцарилась мертвая тишина. Теперь каждый ощущал только участившееся сердцебиение. Вдруг образовалось непреодолимое пространство между безвозвратно ушедшим прошлым и новым, неизвестным будущим. Из-за бешеной скорости и мелькающей, быстро приближающейся посадочной полосы, Гога зажмурил глаза и вцепился в подлокотники. Последовал жесткий удар по бетону с пронзительным скрипом колес и оглушительным ревом моторов, сменившийся ровной прокаткой самолета. Раздались бурные аплодисменты.

Пилот объявил, чтобы все оставались на своих местах до полной остановки. Волна смеха, слез и поздравлений прокатились по салону. Рейс Рим — Нью-Йорк завершился в 17 часов 20 минут по местному времени.