Феликс жил в Остии. В небольшом античном прибрежном городке, километрах в сорока от Рима. Ему было под тридцать. Не женат. Жил с мамой. Его, наверное, можно было назвать «маменькиным сынком», но в хорошем смысле. В том смысле, что он обожал маму, а мама обожала его. «Хайас», еврейская организация, занимавшаяся эмигрантами из Союза, поселила их в хорошем доме недалеко от пляжа, но в крохотной квартире.

Он отличался статностью. Высокий, с необыкновенными ярко-синими глазами, которые пронизывали насквозь и глядели надменно. Русые, коротко стриженные волосы, невысокий упрямый лоб, острый, с небольшой горбинкой нос и щеки, как у хомяка, всегда румяные. Немного выдвинутая вперед челюсть и крепко сжатые, узкие губы лишь усиливали ощущение высокомерия. Гога подозревал, что это напускное — для прикрытия комплексов и неуверенности в себе.

Феликс тоже вырос без отца. Ребята подружились и теперь размышляли, как переселить Гогу в Остию, чтобы чаще бывать вместе. В раздумьях они направились на пляж. Спускаясь по лестнице, услышали звук захлопывающейся двери на верхнем этаже и последующее постукивание каблучков. Подняв головы, они невольно застыли. Приподняв край длинной разноцветной юбки, по ступенькам осторожно спускалась девушка лет семнадцати такой невиданной красоты, что оба замерли, разинув рты. Проходя мимо и увидев выражения их лиц, она прикрыла рукой свой пухлый ротик и рассмеялась. Оба тут же ринулись за ней, перегородили путь и наперебой пытались что-то сказать. Но она приложила пальчик к своим сладким губкам и прошептала:

— Шшшшшш!

Затем тем же пальчиком указала на улицу, где стоял мускулистый парень лет тридцати с бандитской рожей и татуировками на руках. Проскользнув мимо и одурманив прелестным запахом духов, она остановилась перед дверями на улицу, улыбнулась и мило помахала обоим ручкой, что вызвало у приятелей, уже по уши влюбленных, головокружение. Это была Анна. Теперь не было никаких сомнений — Гога должен остаться здесь. Кому-то же должно повезти!

Роза Моисеевна, мать Феликса, пухленькая, низенького роста женщина уже давно наладила связи с соседями. Она была знакома с хозяйкой дома, жившей на верхнем этаже в огромной квартире. По просьбе сына Роза Моисеевна взялась решать вопрос переселения Гоги.

— Ну, хоть малюсенькую комнатушку! Пусть даже угол! — умолял ее любимый сын.

Выбор тети Розы пал на хозяйку сверху. Кому же знать, если не ей?

Тут требуется небольшое пояснение: слово «бамбино» по-итальянски означает «ребенок, крошка, дитя».

Госпожа Пагани, хозяйка дома, тоже пухленькая и маленького роста женщина открыла дверь. Увидев Розу, она очень обрадовалась.

— Ох, Роза! «Прего, прего, ентрате!» (Пожалуйста, пожалуйста, заходите!)

Так как Роза Моисеевна еще слабо понимала по-итальянски, а госпожа Пагани по-русски «ни бум-бум», то разговор получался не совсем понятным. Но Роза Моисеевна приложила все усилия, чтобы объяснить этой доброй женщине причину своего визита. С великой озабоченностью она сообщила, что бамбино, недавно прибывший из России, волею судьбы остался без крыши над головой. И если что-нибудь не предпринять, то бамбино уже сегодня может оказаться на улице под холодным звездным небом Италии!

Госпожа Пагани не могла поверить.

— Бамбино? На улице?! А куда же смотрят власти?! — возмутилась она. — Разве такое возможно?! — И тут же продолжила: если необходимо, то она лично возьмет «несчастное дитя» к себе, пока ситуация не прояснится. Да, продолжила госпожа Пагани, ее муж человек очень строгий, но глубоко порядочный. И она уверена, он не допустит, чтобы ребенок остался на улице! Не по-итальянски это!

— Знаете… — оправдывалась тетя Роза, — Я бы сама… Но вы же знаете, какая у нас малюсенькая квартирка. Сами еле помещаемся. Где тут еще и бамбину?

— Да, да, конечно! — воскликнула госпожа Пагани. — Понимаю!

На прощание она пообещала поговорить с супругом прямо сегодня и попросила тетю Розу прийти вечерком за ответом.

Конечно, Роза Моисеевна поняла все по-своему. Будто вечером надо приходить уже с вещами. Она крепко обняла эту добрую женщину и поцеловала в щеку. Затем еще пару раз — на всякий случай. «Как камень с сердца», — подумала тетя Роза и с легкой душой отправилась к себе.

— Феликс! Феликс! — радостно позвала Роза Моисеевна своего любимца.

Радости не было предела!

— Ну, ты же знаешь, твоя мама для тебя сделает все! — с гордостью заявила тетя Роза и потрепала любимое дитя по щеке, отчего та еще сильнее раскраснелась.

Вечером, когда госпожа Пагани открыла дверь, из-за ее спины появились две милейшие мордашки с широко раскрытыми от удивления глазами и сияющими улыбками на лице.

— Это мои дочки, — с гордостью заявила госпожа Пагани. — Младшая, Анна. А это Мария. Ей скоро двадцать.

У Гоги и Феликса отвалились челюсти. У девчонок загорелись глаза.

— Бамбино, наверное, уже спит? — заботливо поинтересовалась госпожа Пагани. — У вас, да?

Роза вопроса не поняла и, ласково посмотрев на Гогу, с умилением произнесла:

— Вот бамбино! Зовут Гога.

Госпожа Пагани сначала не поняла, лишь бессмысленно заморгала и хихикнула. Но, почувствовав, что здесь произошло нечто ужасное, растерянно улыбнулась. Ее глаза расширялись все больше и больше. И чем яснее становилась для нее ситуация, тем сильнее она краснела, потела и крестилась. Затем пустилась в длинные объяснения на своем родном. Суть излияния сводилась к следующему:

— Боже мой! Да какой же это «бамбино»! Это «бомбоне!» (то есть детина). Меня муж просто убьет! — воскликнула потрясенная госпожа Пагани и провела пальцем по горлу, продемонстрировав, как это произойдет. — Тем более, что у нас две дочки! Что подумают соседи?! Ведь у нас с этим очень строго! Вы даже не представляете!

Стол в честь тети Розы был уже накрыт. Что теперь делать, никто не знал. Тут раздался звонок в дверь. Госпожа Пагани побледнела и вновь несколько раз перекрестилась. Быстро замахала руками, чтобы «дорогие гости» проходили в столовую, и в спешке добавила еще пару тарелок. Открыв дверь, она тут же стала что-то нашептывать супругу, отчего лицо господина Пагани сильно помрачнело, а брови сурово сдвинулись. Команда сидела за столом, боясь пошевелиться, пока госпожа Пагани что-то испугано объясняла супругу уже на кухне. Когда они вошли, все перестали дышать. Сеньор Пагани окинул присутствующих грозным взглядом, закрутил один ус, затем второй и молча сел во главе стола. Воцарилась мертвая тишина. Сеньора Пагани, как испуганная мышка, стала разливать суп. Лишь стук ложек по тарелкам говорил о том, что здесь кто-то есть. Все поглядывали друг на друга, не смея произнести ни звука. Но после пятого бокала вина господин Пагани окинул гостей уже более мягким, хотя все еще строгим взглядом, и воздух немного разрядился. Гости вновь задышали. Не в традициях итальянского дома проявлять негостеприимство! И если уже слово было дано, то его надо держать! Вердикт звучал так: Гога может остаться. Но на семь дней, не более. Дальше это уже ответственность дорогого гостя, как решать свою проблему. Далеко, мол, не «бамбино», а взрослый мужик! После ужина раскрасневшаяся и еще глубоко потрясенная Роза Моисеевна и Феликс откланялись, а Гоге показали его комнату с уже застеленной постелью. Потом он с Анной отправился выгуливать собачку. По дороге забрели в темную аллею, где между забором и мусорными баками Гога поцеловал Анну. Собачка не лаяла, а побежала справлять нужду, оставив хозяйку на «произвол судьбы», в жарких объятиях нового жильца.

Семь дней превратились в три месяца. Феликс и Роза Моисеевна улетели в Канаду. Перед отъездом Феликс пообещал сделать себе обрезание. На вопрос Гоги «зачем?» он ответил: «Чтобы почувствовать себя, наконец, настоящим евреем!»

Этот вопрос Феликса почему-то очень мучил. Спустя несколько лет Феликс посетит Гогу в Лос-Анджелесе, где наглядно продемонстрирует, что обещание выполнил. Гога от увиденного поежится.

— А больно не было?

— Было! — гордо подняв голову и застегивая ширинку, ответил Феликс. — Зато теперь я настоящий еврей!

Гога выбрал Америку. Приближалась пора улетать. Как-то госпожа Пагани попросила его поговорить по душам.

— Бандит Сальваторе Анне не пара! — строго заявила она. — Ну, да… так получилось, что она потеряла с ним девственность. Но в жизни всякое бывает. Вопрос — хотела ли она? Ведь она была еще совсем ребенком. Думаю, не хотела. Просто так вышло. А тебя мы полюбили всем сердцем, ты стал для нас почти родным. Из вас с Анной получилась бы такая прекрасная пара! А какие бы родились детки! — покраснев и шлепнув себя по щекам, с восторгом воскликнула сеньора Пагани. — А что касается угроз Сальваторе, что он тебя убьет, застрелит, как бешеную собаку… То я в этом сомневаюсь. Не захочет же он опять оказаться в тюрьме.

Это звучало логично, но не совсем убедительно. Для угроз были причины. Анна по-своему влюбилась в Гогу. И выбирала самые незаурядные методы это показать. Когда они ехали втроем и Сальваторе был за рулем, она незаметно протягивала руку к заднему сиденью и с каменным лицом начинала гладить Гогино мужское достоинство, периодически нежно поглядывая на Сальваторе, который надувался от гордости и краснел. В такие минуты кровь в жилах застывала, и Гога прощался с жизнью. После он умолял ее, чтобы она такого больше никогда не делала! А она только заразительно смеялась и сочно целовала его в губы.

Вскоре Гога улетел. Через год он получил письмо и фотографию. На фотографии была Анна в свадебном платье. Не то беременна, не то сильно располнела. В ней было трудно узнать ту самую девушку, спускающуюся по лестнице, при виде которой сердце останавливалось от восхищения. Рядом стоял Сальваторе. Теперь похожий на Чапаева. С усами, но без папахи, с гордой улыбкой на лице. По бокам пары — счастливые родители, супруги Пагани.