1. В конце ноября выпал первый снег и принёс с собой суету подготовки к Белой вечеринке. Вечеринка ежегодно случалась в ближайший ко дню первого снега выходной.

— Мы придумали эту традицию аж в детском саду, — говорила Дайана.

Мне же показалось, что она эту традицию сильно состарила, и Мэйси мои сомнения подтвердила: Белые вечеринки они начали проводить всего лишь со средней школы.

На правах девушки Ронни Мэйси запрягла нас всех помогать: украшать её огромный дом, добывать алкоголь, ездить по магазинам за реквизитом, мастерить приглашения, без которых Белая вечеринка почему-то ну никак не могла состояться. Я сразу же возненавидела эти приглашения — аккуратно клеить всякие верёвочки, бантики и кружева на бумагу у меня не получалось. Пальцы в клее, лицо в клее, волосы в клее. Я просто зря переводила материалы.

Нам с Одри даже пришлось пропустить две репетиции в театральном кружке (какая досада), потому что Дайана совсем сошла с ума с этой организационной работой. Будто свет клином на вечеринках сошёлся.

— Она очень любит устраивать всякие мероприятия, — сказала Марго, когда мы курили за старым спортзалом и я жаловалась ей на дайанин моторчик в заднице. — И вообще-то, у неё здорово получается. Но родители у неё достаточно… строгие и, можно сказать, высокомерные. Никаких вечеринок в доме, никаких «бедных» подростков. Хотя обидно, конечно. Дом у Кристалов шикарный. Я только однажды была у Дайаны в гостях — ещё когда мы дружили.

— Жалко Мэйси, — сказала я, протягивая Марго зажигалку. — Приходится отдуваться.

— Вовсе не жалко, — возразила Марго. — У неё тоже классный дом. Ну и неудивительно — вся её семья годами работает на Кристалов и на не самых низких должностях.

Приглашения, в итоге, в одиночку сделала Одри. Дайана даже расщедрилась на скупую похвалу, но Мэйси гадким, не терпящим возражений тоном сообщила, что приглашения сделаны отвратительно. Одри чуть не расплакалась — она столько часов потратила на эти дурацкие бумажки с их ленточками, рисуночками и надписями с виньетками.

— Не будь стервой, — неожиданно заявила Дайана. — Карпентер старалась, вообще-то.

Мэйси непонимающе нахмурилась, но её вопрос «Какого чёрта?» повис в воздухе — Дайана безапелляционно повернулась к ней спиной и притворилась, что не слышит.

Ронни в одиночку развесил по гостиной, холлу и коридорам первого этажа белые ткани, отчего дом стал напоминать то ли заснеженную пещеру (на что и был расчёт), то ли обитель привидений из тематического парка ужасов. Я же сходила на встречу с братом Карлы и заказала у него пива — столько, что хватило бы на три вечеринки.

— Я так рада, что свалила эту обязанность на тебя, — призналась Мэйси. — С Огустом очень тяжело о чём-то договариваться. Нужно иметь стальные нервы. А ты спокойная и настойчивая, тебя он до белого каления не доведёт. Тупой недомерок.

Приятного в брате Карлы и впрямь было мало — наркоман со стажем и барыга, что с него взять.

2. По вечерам, ближе к ночи, мы вчетвером собирались у меня и, оккупировав телевизор, вели ожесточённые споры о фильмах. Дайана заставила нас посмотреть несколько серий корейского романтического сериала (во время которого я засыпала), но чаще баталии велись между мной и Ронни: современные блокбастеры против старья восьмидесятых-девяностых.

— Привет, дети. — В гостиную заглянул отец. Я как раз уломала Ронни на «Бэтмена» Кристофера Нолана, и теперь, рассевшись на полу, тыкала на кнопки пульта в попытках найти фильм в библиотеке. — Не возражаете, если старый пердун присоединится?

Отец выглядел удивительно хорошо: помылся и побрился, привёл дреды в относительный порядок и собрал их в хвост, надел отглаженную футболку с принтом «AC/DC» и чистые штаны. «Красуется», — подумала я со смешанными чувствами. Я была счастлива видеть отца посвежевшим, но вместе с тем опасалась повторения сентябрьской ситуации, когда несколько дней он тоже казался посвежевшим, а затем ему резко стало хуже.

Весь фильм эти двое — отец и Ронни, — не затыкались, обсуждая саундтрек, грим, цветокоррекцию, сценарий, игру актёров, костюмы… И когда пошли титры, Ронни сказал:

— Неплохо. Не думал, что Хит Лэджер настолько хороший актёр. А вот Кристиан Бейл подкачал. Деревянный он тут какой-то.

— Видел бы ты его в «Американском психопате», — мечтательно сказал отец.

— Это я смотреть точно не собираюсь, — заявила я, оборачиваясь.

Ронни с Дайаной доедали с одной тарелки остатки курицы в сливочном соусе, и отец даже взял у них кусочек, а потом ещё один. Эту курицу мама и Одри приготовили вместе. Я думала, у меня галлюцинации начались, когда заглянула на кухню и увидела Одри, мешающую соус в маленькой кастрюльке, пока мама хлопотала над гарниром.

— Когда мы будем смотреть нормальные фильмы? — закатив глаза, спросила Дайана.

— Что в твоём понимании «нормальные»? — вежливо поинтересовался отец, облизывая пальцы, выпачканные в соусе.

— «Три метра над уровнем неба».

Настал черёд Ронни закатывать глаза. Отец обратился к сидящей в кресле Одри:

— Ну а ты что любишь?

— Сериалы на «Нетфликс», — ответила она, рассматривая свои ладони.

— «Нетфликс» — помойка, — сказал Ронни.

— Вовсе нет! — Одри вскинула на него возмущённый взгляд. — Там много хороших сериалов. «Карточный домик», например.

— Кроме корейцев снимать сериалы не умеет никто, — встряла Дайана.

Тем временем, лимит отцовской энергии себя исчерпал: он предоставил нам дальше спорить, обсуждая Хита Лэджера и корейские сериалы, а сам ушёл.

Состояние отца замерло в какой-то неопределённой позиции. Ему хотелось пообщаться с нами и снова окунуться в родной мир — мир кино, — я видела это по его горящим глазам. Но в то же время из-за вечной усталости он не мог получить искреннее удовольствие от нашей шумной компании. Конечно, от нас, постоянно спорящих, устанет кто угодно, и всё же мне бы хотелось почаще видеть отца таким, каким он был сегодня за просмотром фильма: остроумным, общительным и бесконечно влюблённым в кино.

3. Дайана уехала вместе с Ронни — она взяла за обыкновение подвозить его после наших киновечеров. Вдвоём с Одри мы провожали их, стоя на нижней ступеньке крыльца. В свете фар отъезжающей машины блестела волшебной пылью снежная крупа.

— Когда приедет твоя мама? — спросила я, зябко ёжась и кутаясь в толстовку. — Может, вернёмся в дом?

— Мама не приедет, — почему-то смущённо ответила Одри. Сгустилось молчание: она не объясняла, чего мы тогда торчим на улице, а я как-то зависла, пытаясь самостоятельно догадаться, кого или чего мы ожидаем. И, заметив моё замешательство, она всё-таки пояснила: — Дуглас зайдёт за мной. Ты не против?

— Почему я должна быть против?

— Ну… он ведь нагрубил тебе в прошлый раз. Когда мы случайно встретились на улице…

— Да не грубил он. — Я наморщила лоб. — Он некрасиво себя повёл по отношению к тебе, вот и всё. Не люблю, когда моих друзей обижают.

— А я твой друг?

Мой взгляд метнулся к Одри.

— Ты дурочка? — спросила я недовольно. — Разумеется, ты мне друг.

— Ну просто… — Она стушевалась, хотя спрятать счастливую улыбку не смогла. — Мы не так уж долго знакомы. Тут ребята всю жизнь дружат, и я думала, что уже никогда не найду в Эш-Гроуве друзей.

— Да какая разница, сколько мы знакомы. — Я отмахнулась. — Хоть две недели, хоть два года. Человек или твой, или нет.

— Вы — мои, — очень тихо ответила Одри, опустив глаза и нервно ковыряя ногти. — И ты, и Ронни, и Дайана.

— Дайана? — удивилась я. — Она же плохо с тобой обращалась.

— Да, плохо. Но на самом деле она очень хорошая. Просто замкнутая. Не так, как я, конечно — по-другому. Не знаю, как объяснить, но… в общем, она старается, я вижу. И очень ей за это благодарна. Она ведь не обязана меня принимать. Но всё равно пытается. Мы все четверо замкнуты, просто по-разному это проявляем. Наверное, — она улыбнулась, — потому и сошлись.

Меня охватило странное чувство — смесь недоумения и восхищения. Доброта Одри, её вера в лучшее в людях была разрушительной — в первую очередь, для неё самой. Однако не восхищаться этой готовностью простить и, несмотря ни на что, протянуть руку дружбы я не могла, потому что во мне самой этой доброты не было. Я бы не простила двух лет издевательств и унижений. И Дугласа бы не простила за ту боль, что он всё это время причинял Одри.

А ведь Астрей тоже причинял мне боль — он, или его книга, или они вместе как единое целое. Но я его простила. Простила Терпсихору, простила чёрный лес, простила вьюгу и луну-софит. И себя, кажется, тоже.

В янтарном свете уличных фонарей слякотный тротуар блестел, как стекло. Дуглас шёл, спрятав руки в карманах пальто и хлюпая подошвами ботинок по мокрому снегу. Заметив меня, он с неожиданной приязнью улыбнулся мне.

— Привет, Амара, — поздоровался он и обратился к Одри: — Ты готова?

— Да. — Она подлетела к Дугласу и неуклюже клюнула его в щёку. Он нарочито поморщился, но обнял её в ответ с такой робкой затаённой нежностью, что я почувствовала себя лишней. — Мы смотрели «Бэтмена»!

— И как? — спросил он.

— Мне понравилось. Пока, Амара! — обернувшись ко мне, Одри помахала.

Я махнула в ответ. Холод запустил руки мне под одежду и впился в кожу ледяными когтями, но я всё стояла и стояла, глядя вслед уходящим Одри и Дугласу. Они шли неторопливо, прогулочным шагом, и я слышала удаляющийся щебет Одри, которая продолжала рассказывать о просмотренном фильме. Она выглядела такой счастливой. Может, стоит пригласить на кино или сериал Дугласа и Мэйси? Мы с Дайаной будем сидеть в углу мрачными одиночками и злобно шипеть, а эти будут обжиматься и совершенно нас не замечать. Звучало кошмарно, но идея показалась мне отличной. Ведь если у Одри всё сложится с Дугласом, и мне, и Дайане, и Ронни придётся к этому привыкнуть, придётся впустить его в нашу компанию хотя бы косвенно. То же самое касалось Мэйси — на тот случай, если Ронни вынет голову из задницы и всё-таки сдвинет их отношения с мёртвой точки.

Никаких вечеринок мне уже не хотелось. Хотелось лишь сидеть в гостиной, есть вкусную еду и смотреть разные фильмы с дорогими мне людьми. Это делало меня по-настоящему счастливой.

В окне моей комнаты на втором этаже мелькнула тёмная фигура. Во мне взвилась паника, однако миг испуга сменился восторгом, и я, сорвавшись с места, взлетела по ступеням обратно в дом.

Он был там — стоял у окна, сложив перед собой руки и наблюдая за снегопадом. Было так непривычно видеть его в обыденной обстановке — словно актёр сошёл со сцены и заглянул в гримёрку, заваленную всякими простецкими вещами. Пиджак Астрея, который он мне оставил, висел на спинке стула сброшенным мимоходом реквизитом. Мерцала в зыбком, струящемся с улицы свете диадема Терпсихоры, которую я держала на полочке трюмо.

В голове гудел рой вопросов — например, зачем он пришёл, — но главным из них был вопрос об отце, который давно не давал мне покоя. Всмотревшись в отражение Астрея, я попыталась представить рядом с ним улыбчивого чернокожего ботаника в очках и с камерой в руках. Картинка то идеально сходилась, то расползалась и кривилась, как плохо подогнанные друг к другу кусочки пазла.

— Ты ведь был знаком с моим отцом? — спросила я. — «Сердце зимы» раньше принадлежало ему.

Он ответил, не оборачиваясь:

— Оно принадлежит тебе.

— Там его подпись. На форзаце. — Я схватила с прикроватного столика книгу и раскрыла. — Вот, смотри. И музыку, которую он использовал в своём самом известном фильме, придумал ты.

На книгу Астрей едва взглянул — искоса через плечо.

— Возможно.

— Он не помнит тебя. Почему?

— Ты тоже не будешь помнить.

Я покатала эту мысль, как острый камушек во рту, и повторила:

— Почему?

— А зачем? — лаконично ответил он. — Книга выполняет свою функцию, и после этого перестаёт быть нужна.

— И ты тоже?

— И я тоже.

Астрей говорил со мной отстранённо, будто бы обсуждая неинтересный список повседневных покупок. «Кстати, купи хлеб, и не забудь опять про молоко». Я положила книгу на подоконник, а потом, неожиданно для себя самой, обняла Астрея со спины, вновь ощущая себя бестолковым маленьким ребёнком, который изо всех сил пытается понять большой взрослый мир. С той лишь разницей, что ребёнком я уже не была, а мир Астрея представлял из себя многослойный спектакль, понять который не смог бы никто.

— Скоро моя тётя возвращается из командировки, — сказала я зачем-то. Я стояла, прижавшись щекой к его спине, и меня распирало от непонятного, незнакомого чувства. Оно бурлило внутри и требовало выхода, но я не знала, как это сделать. Даже само объятие буквально ломало меня. Непривычное, чуждое мне действие. — У неё живут рыбки, моллинезии — белые такие, похожие на снежинки. Так ты ведь знал его, да? Моего отца.

— Я не поспеваю за твоей непоследовательностью.

Поспевал он — это было понятно по тонкой насмешке в его голосе. Когда он говорил со мной так — иронично, уклончиво, будто потешаясь над моим непониманием очевидных для него вещей, — внутри меня всё переворачивалось. Я чувствовала, что он живой, а не просто какая-то выдумка, не фантазия, не насланный демонами морок, не бездушный призрак.

— Ты не ответил. Ты знал моего отца?

— Я много кого знал.

— Ну вот, опять. — Я уткнулась лбом ему между лопаток. — Ты похож на фэйри из английского фольклора. Они тоже никогда не отвечают на вопросы.

— Я же ответил. Просто не так, как тебе хочется.

Если бы он был обычным человеком, как Ронни или Дайана, я бы сказала «иди ты» или стукнула его в плечо. Но я боялась переступить какие-то незримые границы. Боялась сделать что-то непоправимое, из-за чего задумчивый пианист превратится в разъярённого духа. Это было в нём — нечто пугающее, дремлющее внутри и изредка отражающееся в глазах и улыбках. Словно он на секунду забывался, и сквозь мираж прорисовывалась истинная сущность жестокого демона. А он был жесток, как было жестоко и «Сердце зимы» от первой до последней строчки.

— Ты по-прежнему боишься меня, — сказал он, оборачиваясь и вынуждая меня разорвать кольцо рук.

— Конечно, — ответила я. — Но откуда ты знаешь? То есть, ты ведь не читаешь мои мысли или вроде того?

— Мне не нужно читать чьи-либо мысли, чтобы почувствовать страх. Эта книга, — его взгляд перетёк на «Сердце зимы», — написана им.

— Но кто её, всё-таки, написал, ты, конечно же, не скажешь?

Астрей улыбнулся — той самой жутковатой, колкой улыбкой, которая будто бы принадлежала кому-то другому, но через мгновение его губы дрогнули, и улыбка стала другой. Лучезарной, как солнечный свет ясным зимним утром.

— Нет.

— Сколько тебе лет? — попробовала я подступиться с другой стороны.

— Больше, чем тебе.

— Да уж понятно. — Я вздохнула. — Хотя у меня была теория, что это я тебя выдумала. Тогда по факту тебе было бы всего несколько месяцев от роду.

— Ты переоцениваешь силу фантазии. Никто меня не выдумывал.

Лежащая на подоконнике книга раскрылась на форзаце. Зашелестели страницы — она листала сама себя, а потом раскрылась на нахзаце, исписанном различными именами, ни одно из которых не было мне знакомо. Я искала их обладателей в интернете, но безуспешно. Слишком много тёзок и однофамильцев, я вовек не разберусь с такой горой информации.

— И все они о тебе забыли? — спросила я, глядя на неровные строчки, сливающиеся в сплошную стену текста.

— В этом весь смысл, — ответил Астрей, беря книгу в руки. — Когда наступает рассвет, ночные кошмары забываются.

— Мне не снятся кошмары. И сны вообще. Поэтому, — я выхватила у него книгу, — для меня всё это не сон, а реальность. А уж реальность я не забываю, с памятью у меня всё хорошо.

Я видела по его глазам, что он смеётся надо мной, но мне было плевать. В моей жизни наконец-то появилось что-то настоящее. И отпускать это я не собиралась.

Меня обуял пробирающий до костей мороз, когда Астрей наклонился ко мне. Я вновь обняла его, слишком крепко, слишком настойчиво, и все мысли брызнули из моей головы в разные стороны. Мне нравилось чувствовать тепло его тела, ощущать исходящий от одежды холод, ловить пальцами влагу растаявших снежинок.

— Кто ты? — спросила я.

— Демон? — с вопросительной интонацией ответил он, смыкая руки у меня за спиной и даря мне крепкое объятие

— А в следующий раз скажешь, что ты бог, фэйри, дух или джинн, да? — Я недовольно хмыкнула, пряча лицо у него на груди, в кружеве воротника. — Ты всё-таки читаешь мои мысли.

— Нет, — ответил он, — просто ты предсказуема.

Когда Астрей оставил меня и я легла спать, сквозь сон я постоянно ощущала его присутствие на грани восприятия: будто бы он сидит рядом и читает «Сердце зимы», и я была готова поклясться, что слышала в безмолвной ночи тихий шелест страниц.

4. Выбрав один-единственный вечер и освободив его от забот, мы с Ронни повели наших родителей на прогулку в Ясеневый парк.

Я чувствовала себя немного скованно — прежде мы с мистером Райтом перебрасывались лишь короткими приветствиями: он был человеком приятным, но очень молчаливым. Теперь же мы шли по разбитым, укрытым слякотью улицам, и я малодушно радовалась тому, что с нами мама и Барбара. Они заполняли тишину: мама — строгой вежливостью, Барбара — бесхитростной приветливостью.

Затеяла я всё это ради отца — чтобы хоть немного встряхнуть его. Мама с Барбарой уже были знакомы — йога и всё такое. И мистера Райта она знала, так как ходила к нему в магазин за покупками. Кажется, она знала вообще всех вокруг, несмотря на то что была очень занята. Отец же рассеянно поздоровался с Райтами, и только Ронни дождался от него искреннего приветствия. Может, мне давно стоило начать расхваливать отцовские фильмы, чтобы, подобно Ронни, пробить отцовскую защиту? Притвориться самой преданной фанаткой? Хотя мама всегда перед всеми защищала его творчество, но отец этого словно не замечал. Как будто имело значение только мнение посторонних, а поддержка семьи не в счёт.

Во время прогулки в моей голове созрела дурацкая идея. Отцу однозначно помогло общение с моими друзьями, помогли наши утренние прогулки, помогло то, что мама подхватила эстафету и насела на него, заставляя умываться, ходить в душ, бриться, ухаживать за дредами. Но этого было мало. Он по-прежнему игнорировал рабочие звонки и чаты, хотя ещё год назад собирался начать работать над фильмом по оригинальному сценарию.

И для воплощения этой дурацкой идеи мне был нужен Астрей.

— Это невозможно, — сказал он, хотя я и рта раскрыть не успела.

— Перестань копаться у меня в голове.

— Твои намерения слишком осязаемы. Мне нет нужды «копаться в голове».

Родители и Ронни ушли далеко вперёд, а я отстала якобы поговорить по телефону, но на самом деле просто увидела Астрея среди пепельных остовов деревьев, и теперь мы с ним стояли под раскидистым ясенем. С ветвей капала талая вода. На сучьях кое-где болтались длинные и заострённые листья цвета охры.

— Как скажешь. Но…

— Нет.

Я удивлённо на него воззрилась. Кажется, это был первый раз, когда Астрей столь категорично мне отказывал.

— Ему это нужно.

— Это невозможно.

По лицу Астрея было сложно понять, злится он или просто раздосадован. Но отступать я не собиралась, даже если настойчивость повлечёт за собой последствия.

— Я же не для себя прошу, — терпеливо пояснила я.

— Проси для себя, что хочешь, и ты это получишь. Но твоему отцу книга больше не откроется.

— Да почему! — не выдержала я. — Да, он прочёл её, пережил её, справился с ней… почему нельзя попробовать снова? — Он молчал, и я, воодушевлённая, продолжила наседать: — Ему нужен толчок. Нужна магия. Твоя магия. Он всегда, всю жизнь верил во всякую мистику, и если ты его не вдохновишь, тогда ему уже ничто не поможет.

Я нуждалась в его помощи. Нельзя ведь просто вручить отцу книгу — это не сработает. Для него «Сердце зимы» — это просто бумага и не особо интересный текст. Но если бы книга открылась ему, если бы зима поглотила его так же, как поглотила меня… он бы очнулся от своего затянувшегося сна разума. Снова загорелся бы работой. Вспомнил бы о нас с мамой.

Однако Астрей оставался непреклонен, и я даже не знала, почему — из-за правил, которые непонятно кто придумал, или из-за того, что на самом деле не мог мне помочь. Он ведь ничего никогда не объяснял — ждал, что я сама всё пойму.

5. Наступило второе декабря. За пару часов до вечеринки ко мне приехала Дайана, чтобы вместе накраситься. В ночь накануне я допоздна занималась перед зеркалом, а потом читала «Гарри Поттера», поэтому теперь была вялой и передвигалась со скоростью улитки.

Дайана и сама выглядела не выспавшейся. Налепив патчи под глаза, она сидела за трюмо и рисовала себе брови. Я же, устроившись в нише окна, перебирала украшения в шкатулке и не могла выбрать, что надеть к белому платью.

— Что там у Карпентер с Дугласом? — неожиданно спросила она.

— Да не знаю, что у них там. — Я пожала плечами. Вдаваться в подробности, не спросив у Одри разрешения, было как-то некрасиво, так что я ограничилась коротким: — Вроде нормально. А тебе не пофиг?

Повисла тишина. Оставив шкатулку призывно открытой, я полезла в телефон, чтобы включить музыку.

— Ты как-то спрашивала, чем мне Карпентер не угодила, — проговорила Дайана, пока я решала, взбодрят меня The Cure или добьют.

— Может и спрашивала, не помню, — ответила я.

Сейчас мне было всё равно — плейлист интересовал меня больше, чем межличностные проблемы Дайаны и Одри.

— В общем. — Она сняла патчи и выбросила их в корзину для мусора. — Когда Карпентер к нам перевелась, мы с Дугласом где-то год уже встречались. Любовь-морковь, я по уши в него втюрилась. А тут она. Сразу в него втрескалась, в любви призналась. И он прям залип на неё. Пялился и всё такое.

— Хочешь сказать, — я попыталась сосредоточиться на разговоре, — он запал на Одри?

— Мне так показалось. Я жутко заревновала и начала её гнобить. А потом его как будто замкнуло — переключило, понимаешь. И он тоже начал её травить, и парней подначил. А им много не надо — пара шуток, и они втянулись в травлю, даже если изначально ничего против Карпентер не имели.

— Не понимаю, — пробормотала я.

— Вот и я не понимала. А когда ты сказала, что он позвал Карпентер на свиданку… Короче. — Она вздохнула и закрыла колпачком карандаш для бровей. — Я сперва подумала, что он мстит мне. Типа начать встречаться с самой отстойной девчонкой, ещё и такой, которую я терпеть не могу — логично же.

Ничего логичного. Но перебивать Дайану я не стала.

— А потом, — продолжила она, — до меня дошло. Он же ссыкло, сама знаешь. Вдруг он всё это время сох по Карпентер, а со мной был просто потому, что я дочка Кристалов и соскочить уже не получится, я ведь и отомстить могу? Да и парни бы его зачморили, а то и в морду бы дали. В меня тогда много кто влюблён был. И из команды со мной любой бы встречаться захотел. Ну, понимаешь, да?

Вообще-то — нет, я не очень поняла, о чём Дайана, но вот стеклянный звон сдерживаемых слёз в голосе различила. Глаза Дайаны покраснели, но она держала лицо: сжала губы, напрягла челюсть, и так и не заплакала. Я растерянно заёрзала на сиденье. Что мне делать, если она всё-таки заплачет? Это как-то неожиданно. Ничто не предвещало ни этот разговор, ни смену тональности.

— А я бы и не знала ничего, если бы не чёртов гормональный сбой.

— Может, ты всё себе надумала, — предположила я, но она с такой яростью на меня взглянула, что я прикусила язык.

— Я не надумываю, — произнесла она. — Женщина всегда чувствует, когда её любят. Так вот: он меня не любит.

— Дуглас просто мудак, — сказала я.

— Все парни мудаки.

— Ронни — нет.

— Ой, можно подумать, он с Мэйси ведёт себя лучше. Он ведь её не любит.

— Её явно всё устраивает.

Мне тоже захотелось поделиться своими переживаниями: рассказать больше об Астрее, о книге, о том, как переживаю и беспокоюсь из-за него. Но — я промолчала. Вся моя осень была пронизана болью, и разделить эту боль я могла только с Астреем, даже если она была для него всего лишь мимолётным пшиком.

Потом пришла Одри, и Дайана засыпала нас сплетнями: о театральном кружке, о новом парне своей второй подружки, чьё имя я всё никак не могла запомнить, о Перси из баскетбольной команды (англичанине, который вроде как ненадолго приехал в Эш-Гроув с родителями, и это «ненадолго» длилось уже пять лет), о каком-то скандале на работе у мистера Кристала, и так далее. Я в ответ могла рассказать только о том, что мама всё же позвонила Барбаре и теперь ходила к ней на йогу.

6. — Блин, — сказала я, нарочито пристально разглядывая Ронни, — я надеялась, ты реально припрёшься в белой юбке и белом лифчике Барбары.

Дайана закатила глаза.

— Я бы его прибила, — сказала она, складывая руки на груди. — И тебя тоже, как подстрекательницу.

Мы торчали в задрапированном белыми тканями фойе — я, Дайана, Ронни, Одри и Мэйси. Из гостиной, где тусовались с ног до головы одетые в белое ребята, доносилась незнакомая мне музыка.

Я смотрела на Ронни, одетого в отцовскую белую футболку и купленные Дайаной белые штаны, и не узнавала его. Серьёзно: за три месяца я ни разу не видела его в чём-нибудь цветном, не говоря уж о белом.

— Тебе, вообще-то, идёт, — робко сказала Одри.

— Ну разумеется, ему идёт, — резко ответила Дайана. — Я же выбирала.

— Тебе и самой очень идёт, — сказала я Одри, и она светло улыбнулась мне. — Прям настоящая леди.

Одри в длинном платье и кружевных перчатках действительно выглядела очень мило. Белый цвет сильно её бледнил, однако она сделала красивый нежный макияж, который дополнила румянцем и подаренной Дайаной помадой, а ещё уложила свои тонкие, отливающие желтизной волосы в высокую причёску. Для меня, способной только причесаться после душа и намазаться ненавистной гигиеничкой, а с недавних пор ещё консилером, все эти манипуляции с внешним видом выглядели настоящим волшебством.

— В детстве я всегда хотела быть леди, как в книгах Джейн Остин, — сказала она. — Заворачивалась в простыню, брала тайком из маминой шкатулки её жемчуга и обвешивалась всем этим. Думала, что чем больше украшений, тем богаче, а леди ведь должны выглядеть богато.

— Зная твою мать, потом ты получала от неё по полной за жемчуга, — снова влезла Дайана.

— Вообще-то, да… Но это того стоило.

— Стоило бы перед вечеринкой затонировать тебе волосы, — продолжила Дайана, без спросу щупая рукой несколько кокетливо выбившихся из причёски Одри прядей. — Чтобы избавиться от этой отстойной желтизны. Я подберу тебе оттенок и покрашу. Встретишь Рождество с новым образом. Да и гардероб я бы тебе обновила. Твой вкус на леди не тянет, знаешь ли. Подберу тебе нормальную одежду.

— Ты — тиран в юбке, ты в курсе? — спросил Ронни.

— Если бы я была тираном, я бы заставила тебя каждый день носить что угодно, кроме чёрных шмоток, — парировала Дайана. — Так что заткнись и цени моё великодушие.

Мимо нас прошёл Дуглас в компании членов баскетбольной команды. Все они, один за другим, поздоровались с нами, демонстративно игнорируя Одри. Один из них даже показал на Одри пальцем и что-то шепнул на ухо Дугласу, отчего тот противно хохотнул.

Я вперила в него тяжёлый взгляд. Когда Одри объясняла его поведение на прогулке, я даже предположить не могла, что ситуация настолько… отвратительная. Дуглас не просто скрывал их отношения, но и продолжал потворствовать бойкоту. Не поздоровался с ней сам, не поставил на место своих друзей. Ещё и смеялся над ней в её же присутствии. Будто она — пустое место.

— Пойду гляну, нормально ли всё, — сказала Мэйси. — С этой орды глаз спускать нельзя. Разбили в прошлом году любимую мамину вазу, мне так влетело...

Когда она ушла, волоча за собой длинный серебристый шлейф, я повернулась к Одри.

— Это что такое было?

— Дерьмо это было, вот что! — ответила за неё Дайана.

— Да нет, он просто… — попыталась было начать оправдываться Одри, но тут её перебил Ронни.

— Нет, это реально дерьмо. На кой хрен он тебе вообще нужен? Выкинь его.

— Это только парни могут выкидывать девчонок, когда им надоест, — сказала Дайана. — А девочки, знаешь ли, более сложные существа. Они любить умеют.

— Чушь это всё, — ответил Ронни и обратился ко мне: — Эй, ты чего?

Не знаю, что отразилось у меня на лице, когда Дайана заговорила о способности мужчин выкидывать женщин из своей жизни, но внутри меня всё скрутилось в тугой узел. Я больше не читала «Сердце зимы» — оставила его лежать на прикроватном столике. Моя жизнь замерла в какой-то странной точке взлёта, от которого у меня захватывало дух, и я панически боялась, что в скором времени полёт превратится в падение. Мне нравилась моя текущая жизнь. У меня всё было хорошо… и я замирала в предчувствии пугающих перемен. Я не хотела жить жизнью, в которой не останется места для моей страшной, но неизбывно прекрасной сказки, которую я беззаветно любила несмотря ни на что. Не хотела жить год за годом, зная, что где-то существует Астрей, который уже нашёл себе новые игрушки. Я была готова расстаться с книгой ради отца, но малодушно надеялась потом забрать её назад и владеть ею до самого конца. Но если Астрей однажды всё-таки покинет меня… Забвение будет не такой уж плохой идеей.

— Всё нормально, — сказала я. — Пойдёмте танцевать, а то встали тут…

— Точно, — ответила Дайана. — Нечего раскисать. Парней много, а нас, королев, мало. Надо себя беречь.

С этими словами она взяла нас обеих за руки и потащила за собой, крикнув Ронни, чтобы не отставал.

Мы прыгали и танцевали под громкую, ритмичную, долбящую по ушам музыку на непонятном языке, пока Ронни подпирал собой стену и разговаривал с почему-то напряжённой Мэйси. Дайана наклонилась ко мне и прокричала на ухо, что отойдёт в туалет.

Пахло потом и кисловатой горечью пива. Одри схватила Ронни и, смеясь, попыталась вытащить его к танцующим под неодобрительно-расстроенный взгляд Мэйси. Заметив, что Тим проталкивается ко мне, я вцепилась в проплывающего мимо Перси и попросила его немного со мной потанцевать.

Дайаны долго не было, и я забеспокоилась: вдруг ей стало плохо? Она говорила, что справилась с тошнотой, но могла ведь и соврать. Я поискала её глазами, но вокруг было слишком много людей, их тела и лица сливались в беспорядочное мельтешение.

— Эй, — окликнула я Марго, отстраняясь от Перси, — не видела Дайану?

— Видела, — ответила Марго, перекрикивая музыку. — В фойе. Только там ничего хорошего не происходит, лучше не суйся. Сами разберутся.

Я рванула к двери, уже не слушая её дальнейших объяснений.

7. Ругань на повышенных тонах я услышала сразу же, как только вылетела в фойе. Дайана, подсвеченная тусклым нижним светом, стояла на нижней ступеньке ведущей на второй этаж лестницы, расслабленно скрестив руки, однако эта её поза была обманчивой: пальцы сжались, а взгляд сузившихся глаз прожигал злостью.

Напротив неё стоял совершенно взбешённый Дуглас и натурально орал. Если бы не грохочущая музыка, его было бы слышно на весь дом.

— Ты идиотка! — плевался он в Дайану словами. Вокруг собрались несколько парней и девчонок, даже не пытавшихся притвориться, что не подслушивают. Кто-кто, незаинтересованный в скандале, вышел из туалета, пересёк фойе и вернулся в гостиную. Девчонка в пышном платье спустилась по лестнице и, с опаской просочившись мимо Дайаны, бросила на Дугласа косой взгляд. Один из наблюдателей молча таращился, другой вполголоса, но так, чтобы непременно услышали рядом стоящие, глупо шутил, а кто-то даже снимал на телефон. — Полнейшая дура! Кретинка! Да на хрен пошла, поняла?!

— Ещё слово, и я тебе глаза выцарапаю!

— Да силёнок не хватит! Думаешь, нужна мне? Да хрен бы там! Как была бревном, так им и осталась! Что в жизни, что в сексе! Бревно! Полнейшее! Даже эта страшила Карпентер хотя бы...

— Ты сейчас назвал «страшилой» свою девушку? Ну ты и урод!

— Какая девушка, о чём ты! Я что, похож на идиота? За идиота меня держишь, да?! Или ревнуешь? Ну трахнул её разок, так тебя, можно подумать, никто после меня не трахнул!

У меня потемнело в глазах. Я схватила табурет, на котором лежала чья-то шапка, и со всей силы швырнула его. Дайана взвизгнула и отшатнулась, но стул прилетел по прямой траектории туда, куда я и целилась — чётко в Дугласа.

— Совсем спятила?! — взвился он.

Но я уже не слушала — кинулась на него, не разбирая, куда бью и как. Меня охватила такая ярость, что я не замечала ничего вокруг и видела только его лицо. В тот миг Дуглас казался мне самым уродливым человеком на свете. Он ударил меня кулаком то ли специально, то ли случайно. По подбородку потекло что-то липкое, и я упала на задницу, оглушённая и не понимающая, почему нос пульсирует жгучей болью. Мимо пролетела смазанная тень и вцепился в Дугласа. Я никак не могла сконцентрировать взгляд и сквозь пелену видела только чёрное пятно — взлохмаченные волосы Ронни.

Одри тоже была тут и пыталась поднять меня. Руки её дрожали. Дайана полезла разнимать Дугласа и Ронни, раздался хлопок, всеобщий вздох, и я поняла, что Дайане тоже прилетело.

— Я тебя урою! — заорал Дуглас.

— Так, заткнулся, — раздался голос Перси. — Позорище!

— Ты на кого рявкнул? — влез Тим.

— На Дугласа, но могу рявкнуть и на тебя, придурок!

Наконец я худо-бедно начала соображать и вскинула глаза. Завязалась потасовка: Ронни сцепился с Дугласом, а Перси — самый высокий и крупный в баскетбольной команде, лупил Тима. Дрались ещё несколько парней и даже две девчонки, которые вообще непонятно как тут оказались.

Одри, сидя передо мной на корточках, выпытывала, как я себя чувствую и не нужно ли вызвать скорую. Сколько она слышала из того, что наговорил Дуглас? Если пошла сразу за мной, то — слишком многое.

Дайана всё-таки оттащила Ронни, усадила на стул, которым я едва не зашибла Дугласа, и теперь деловито осматривала его начавшее синеть от синяков лицо. Дуглас развалился на ступеньках и пытался остановить хлещущую из разбитого носа кровь.

Одри очень хотелось подойти к нему и помочь — я видела, как она мнётся, не решаясь оставить меня. Но когда она заговорила, я поняла, что была и другая причина того, что она не двигалась с места.

— Зачем ты такое сказал? — громко спросила она. — Ты сильно обидел и Дайану, и меня.

— А мне не по хрен ли? — Дуглас прижал к носу пальцы. — В жопу себе свои обиды засуньте. Не девки, а сплошь истерички.

— Завались, — рявкнула Дайана.

— Курицы тупые!

— Но… Мы же… — на Одри было жалко смотреть. — Как ты можешь такое говорить? Мы же вместе...

Он фыркнул и тут же болезненно поморщился.

— Ты в своём уме?

Ронни сплюнул кровь — Дуглас при ударе в челюсть разбил ему губы о зубы, — и встал со стула.

— Ещё слово об Одри скажешь, и я тебе шею сверну, козёл.

— Заткнись, психопат! И свой цветник психически больных заткни!

И тут во всём доме погас свет.

— Что случилось? — крикнул кто-то. Колонки в гостиной отрубились, и теперь музыка орала из слабых динамиков чьего-то телефона. — Мэйси, что за хрень!

По крайней мере, стихли крики и звуки ударов. Музыку тоже выключили, и наступила тяжёлая тишина. А потом дом затрясся.

— Землетрясение! Землетрясение! — раздалось со всех сторон.

Люди повалили из гостиной в холл, торопясь выскочить на улицу, но дверь оказалась заперта.

— Мэйси! Мэйси!

— Какого хрена, Мэйси!

— Откройте дверь!

— Чёрный ход тоже заперт!

— Лезьте в окна!

— Чёрт… не открываются…

С потолка посыпалась штукатурка, закачалась люстра. Раздался протяжный полу-стон полу-треск — как если бы дом грозил вот-вот обрушиться. Из растянутых в криках и панической ругани ртов вырвались облачка пара. Стремительно холодало.

— Почему так холодно?

— Включите свет!

— Мэйси, открой сраную дверь!

— Мэйси!

Трясти перестало, но температура продолжала падать. Дом превращался в морозильник. Леденел мой пульсирующий болью нос, кончики ушей, пальцы рук, ноги в тонких капроновых колготках.

Одри сидела рядом и беззвучно плакала. Я машинально приобняла её за плечи, неуклюже погладила по волосам, портя укладку. Одри потянулась было ко мне, чтобы тоже обнять, но я, осенённая внезапной догадкой, рывком подскочила, бросилась к двери и выбежала на улицу.

Ярилась метель. За плотной стеной ветра со снегом практически ничего не было видно. Двор занесло — будто в разгар января. Ноги заскользили по заледенелым ступеням; я беспомощно взмахнула руками и грохнулась. Локоть вспыхнул колкой, пронизывающей болью, растёкшейся вниз, к запястью, и вверх, к плечу. Дайана выбежала следом, а за ней — Ронни, волочащий за руку Одри и негромко выговаривающий ей:

— Не ной, ты там с этим ублюдком не останешься.

— Но у него кровь… — пыталась оправдываться Одри.

Дверь захлопнулась — прямо перед лицом кого-то, кто кинулся вслед за нами. Раздались приглушённые визги и звуки ударов — запертые в доме ребята колотили в дверь руками и пинали её ногами.

— Астрей! — крикнула я.

Его тёмная фигура обрисовалась в метели. Ветер трепал волосы и фалды фрака, но лицо оставалось непроницаемым, а взгляд — холодным и бесстрастным.

— Кто это? — спросил Ронни.

Астрей просто стоял и смотрел на меня. Землю вновь сотрясла дрожь. Я услышала вскрик — это Одри вцепилась в плечо Ронни. Дайана, которая стояла рядом со мной, смотрела на Астрея во все глаза и беззвучно шевелила губами.

— Останови это! — взмолилась я. — Ты же можешь!

— Могу, — согласился Астрей, — но не стану.

— Но там же люди! Много… много людей!

Я растерянно обернулась, бросая взгляд на дом. К моему ужасу, по стене поползла ветвящаяся трещина.

— Либо дом рухнет и погребёт всех под собой, либо они там замёрзнут насмерть!

— И что?

Это ведь я виновата. Только я, потому что не пожелала расстаться с книгой, хотя она уже не была мне нужна…

— Она всё ещё нужна тебе, — сказал Астрей. — И — да, это твоя вина.

«Твоя вина» — эти слова эхом пронеслись у меня в голове. Терпсихора тоже так говорила.

— Пожалуйста!

Хотелось разрыдаться, но слёзы комом встали в горле, и это жалкое «пожалуйста» прозвучало сипло, едва ли не шёпотом. Я не вправе строить из себя святую — мне было плевать на каждого, кто остался в доме. Меня не заботили их жизни и смерти. Моим близким людям Астрей великодушно позволил покинуть ловушку дома вместе со мной, и я должна быть благодарна. Но как я буду потом жить с разъедающим чувством вины, год за годом, до самой смерти? Как буду смотреть в лица родителям, чьи дети умерли из-за того, что я не избавилась вовремя от книги? Что будут чувствовать мои друзья, если единственные останутся в живых? Как станут относиться ко мне?

— Правила есть правила, — ответил Астрей. — Зима отзывается на твой зов. Это — последствия.

Неужели всё дело лишь в моём неуправляемом гневе? Я была в такой ярости, когда развязала драку, я так хотела сделать Дугласу больно, хотела, чтобы он сдох… Но ведь остальные-то ни в чём не виноваты!

— Ты говорил, что всё для меня сделаешь, — выдавила я из себя. — Почему не это?!

— Я уже нарушил много правил — ради тебя.

— И что? Нарушь ещё одно!

— Капризный ребёнок.

— А то ты не знал! Мне шестнадцать!

— Шестнадцать или сорок — вы все дети. Капризные и безжалостные.

Я обхватила себя руками, бестолково раскачиваясь из стороны в сторону. Кто-то обнял меня за плечи, потянул на себя, будто бы закрывая, пряча от Астрея, но я увязла в болезненной прострации. Мне останется лишь ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь. Пусть бы лучше я ещё сотню раз умерла, чем так.

Дрожь земли утихла. Я подняла голову и увидела, что дверь распахнулась. Наружу, в метель, повалили люди. Трещины змеились по дому, подбирались к крыше, раскалывали стены на части. Кого-то, вусмерть пьяного, выносили на руках, кого-то волокли.

Астрей исчез.

Похоже, своей истерикой я окончательно разочаровала его. Но чего он от меня ждал? Что я позволю умереть ни в чём не повинным людям? Капризный ребёнок… вот как он меня видит. И будет видеть такой всегда, если я не откажусь от книги, когда придёт срок. Мне придётся её отдать, иначе случится что-нибудь непоправимое.

Только теперь я поняла, что всё это время меня обнимал Ронни. Выглядел он кошмарно. Я хотела спросить, как он себя чувствует, и не смогла — язык будто отнялся.

Раздался страшный треск лопнувшей стены. Мы бросились на дорогу — подальше от возможных разрушений, однако стена не была несущей, и дом выстоял. Метель всё бушевала, и сквозь её белый полог мы едва различали силуэты друг друга. Кто-то испуганно плакал, кто-то орал, кто-то бегал кругами, схватившись за голову. Ураганный ветер едва не сносил нас с ног.

— Что за хрень, — сказал Ронни. — Никогда в Эш-Гроуве не было землетрясений.

— Это было не землетрясение, — сказала я.

— Кстати, об этом. — Ронни посмотрел на меня. — Что это был за мужик? Я не видел его на вечеринке. И о чём ты с ним говорила? Какой-то бред.

Я покачала головой.

— Можно я потом всё объясню? Это очень сложно.

— Нет уж. — Дайана скрестила на груди руки. — Объяснить придётся не «потом», а сейчас. Ты говорила, что он опасен, но я не думала, что настолько! А если бы мы пострадали? Или вообще погибли?

— Да кто он-то?

Одри проговорила — тихо, едва различимо на фоне всеобщей панической истерии:

— Можно мы уйдём? Я… я не хочу тут быть.

Я бы обязательно поблагодарила её или даже обняла, но у меня не было на это сил. Да и Одри, кажется, мои благодарности сейчас были не слишком-то нужны — она, будто не замечая текущих по щекам слёз, смотрела перед собой.

— Мы можем поехать к Винус? — спросила Дайана. — Я бы не хотела сейчас возвращаться домой. Меня всю трясёт. Хотя лучше бы нам заскочить в травмпункт, Райт же…

— Я в порядке, — быстро сказал Ронни.

— Тебе бы самой показаться в травмпункте, — заметила я. На скуле Дайаны начинал наливаться синяк, глаза покраснели, но оставались сухи. — Это Дуглас тебя так?

— Я, — мрачно ответил Ронни.

— Случайно, — сказала Дайана. — Не стоило лезть под руку дерущимся парням, но я знаю, как Дуглас бьёт… Не меня, конечно, просто видела, как он дрался. Не хотела, чтобы он Райту сотрясение устроил. Хотя, — добавила она со злым удовлетворением, — ему тоже досталось по полной.

Ронни ничего не ответил, но по его напряжённому молчанию было нетрудно догадаться, о чём он думает.

— Ты не виноват, — сказала я. — Она сама влезла.

Дайана фыркнула.

— Господи, не смей из-за этого париться. — Она потрогала опухшую скулу. — Но мне не нравится тенденция получать по лицу от каждого из вас. Карпентер, имей в виду: посмеешь поднять на меня руку — попрощаешься со своими патлами.

Вопреки обыкновению Одри, привыкшая к грубоватому юмору Дайаны и даже с удовольствием смеющаяся над её шутками, промолчала. Она стояла, обняв себя руками, а её взгляд метался как у загнанного зверя.

— Но в травмпункт всё-таки лучше бы заехать, — добавила Дайана.

— Не нужен мне травмпункт.

— Я что, твоё мнение спрашивала?

— Не хочу проблем.

— Господи. — Она закатила глаза. — Эй, Мэйси. Мэйси!

Мы не без труда нашли её — совершенно ошалевшую от произошедшего. Она тёрла плечи в попытке согреться. На очки налип мокрый снег, заплетённые в косички и подвязанные белыми ленточками волосы безвольно трепетали на ветру. Длинный шлейф платья сбился в грязную тряпку.

— Как ты? — участливо спросила Дайана.

— Может, позвонить кому-нибудь? — спросил Ронни.

Мэйси странно на него посмотрела и ответила, нарочито обращаясь к Дайане:

— Я не понимаю. Ничего не понимаю. Жуть какая-то. Мой дом проклят.

— Давай мы отвезём тебя куда-нибудь, — предложила я. — К кому-нибудь из нас.

Она помотала головой.

— Я уже позвонила дяде, он будет тут с минуты на минуту. И нужно позвонить родителям, сообщить им, что с домом проблемы. Господи, вдруг дом бы рухнул? Если бы я не умерла под обвалом, меня бы прибила мама.

8. По дороге мы почти не разговаривали. Даже Одри была молчалива. Она сидела на заднем сиденье и безэмоционально смотрела в окно потухшим взглядом. Возможно, как и я, пыталась найти оправдания — только не себе, а Дугласу. Мол, он ведь предупреждал её, что не собирается афишировать их отношения. Вот только о том, что будет публично поливать её грязью, он не предупреждал точно.

— Давайте посидим на чердаке, — попросила я, когда Дайана припарковалась у дома Винус. — Мне там… спокойнее.

Справляться со всем этим на трезвую голову было невозможно, поэтому хотя я и не собиралась напиваться, запасы Винус всё-таки выпотрошила. Расположившись на чердаке под слуховым окном, мы пили вино из кружек и напряжённо молчали, пока Одри, наконец, не заговорила.

— Дайана, расскажи, пожалуйста, что произошло, — попросила она. — Из-за чего вы с Дугласом поругались?

Она сидела на стульчике, который ещё в прошлый раз притащила откуда-то из дальнего угла чердака. Пила она быстро, мелкими глотками, и я периодически подливала ей по чуть-чуть. Я так и не смыла с лица кровь, но никто из нас ещё не был в душе — нам не терпелось выговориться.

Рассевшись на матрасе, Дайана ковырялась в аптечке, которую взяла в ванной. Когда Одри задала вопрос, она закатила глаза.

— Он напился. Да ты достал! — прикрикнула она на Ронни, всячески пытавшегося увильнуть от обработки ссадин антисептиком. — Сядь и не вертись, иначе я тебе ещё синяков добавлю! Как маленький, ей богу. Так вот. Он нажрался и начал ко мне приставать. Типа, знаете: дай мне ещё один шанс, ты же такая офигенная, и я такой офигенный, мы идеальная пара, сама судьба велела нам быть вместе, я так скучал, пошли потрахаемся… оказывается, он даже не сказал родителям о том, что мы расстались. Я ещё удивилась, когда встретила его отца, и тот сказал, что на Рождество не сможет быть с нами, как обычно — уезжает по делам. Подумала: да мне-то уже какое дело до Рождества и до его поездок? А оно вон как. Ну и, короче, слово за слово, и я из любви всей его жизни превратилась в шлюху и суку, которая ему жизнь испортила. Теперь-то я точно её ему испорчу. — Дайана недобро улыбнулась, откладывая использованный ватный тампон и налепляя на рассечённую бровь Ронни пластырь. — Здорово ты его стулом, — обратилась она ко мне. — Жалко, не насмерть. Я бы дала свидетельские показания и сказала, что Дуглас сам на стул головой упал.

— То есть… он сказал, что любит тебя и что хочет снова сойтись? — очень спокойно спросила Одри.

— Да. Ну а дальнейшее ты сама слышала, как он прошёлся по нам обеим. Бревном меня обозвал. — Она фыркнула. — Ничего умнее не придумал. Так ты уже с ним переспать успела?

Одри кивнула.

— Один раз. И до этого мы… ну. В общем. Но он был таким нежным. — Она закрыла лицо руками. — Сказал, что никогда ничего подобного не испытывал. И что вообще впервые в жизни влюбился.

Раздались фортепианные переливы «Танец феи Драже» — это заиграла музыкальная шкатулка, из которой я вынула батарейки. Я резко обернулась, отчего перед глазами заплясали тёмные круги. Астрея не было, но я явственно ощущала его присутствие, чувствовала его аромат.

— Так, — сказал Ронни, — а вот теперь самое время объяснить, какого хрена происходит.

Я молчала — ждала более конкретных вопросов, которые помогли бы мне как-то структурировать свои объяснения. Боялась, что запутаю и тем самым подтвержу свой статус «сумасшедшей». Оптимальнее всего было бы просто показать им то, что я показала Дайане, но… сейчас? В такое время, когда мы все ошарашены, расстроены и сбиты с толку?

Зима не спрашивала моего мнения, не руководствовалась моими желаниями. Она просто наступала — непреклонная и неотвратимая. Нас окутал снежный вихрь, но ветер почти сразу же стих. Одри с громким «Ой!» прижала пальцы к губам. Глаза Ронни расширились, когда он увидел, что вокруг не чердачное пространство, а неф чёрного леса и арка заснеженного розария.

Я не знала, чего от них двоих ожидать. Странно, учитывая, что мне казалось, будто Одри чертовски предсказуема, а с Ронни мы будто бы знакомы всю жизнь. Он всегда был на моей стороне, что бы ни случилось, а случилось за эти месяцы достаточно всего. И всё же… никогда не знаешь, как человек отреагирует на нечто сверхъестественное.

Ронни потёр глаза, поморщившись, когда случайно задел рассечённую бровь, после чего спросил:

— Это реально? Я не сплю и нас никто не траванул наркотой?

— Абсолютно реально, — подтвердила я.

— Какая красота, — выдохнула Одри.

И я всё им рассказала.

Чувство было сродни тому, как если бы я призналась, что убила десять человек — ошеломительное, сметающее своей грандиозностью. Это только в кино так бывает: герой видит призрака и даже на секунду не задумывается о том, что этот призрак значит для его картины мира. В реальности же начинаешь иначе смотреть на жизнь. Я изменилась — перестала быть той Амарой Драйден, что въехала в Эш-Гроув дождливым августовским днём, мечтая только о дозе никотина.

Ронни, будто уловив мои мысли, пошарил по карманам в поисках сигаретной пачки и закурил. Я взяла у него сигарету и закурила тоже. Одри протянула руку и с коротким: «Можно?» взяла себе одну. Со вздохом Дайана полезла в карман и достала электронную сигарету. Могу понять этот ступор, охвативший их. Я сама до сих пор пребывала в некой прострации: всё происходящее казалось нереальным. Мираж, который развеется, стоит мне сделать резкое движение или сказать чрезмерно громкое слово.

— Так кто этот мужик? — спросил, наконец, Ронни.

Он, объятый клубами дыма, прислонился плечом к мраморной статуе скорбного ангела. Я села на припорошенную снегом скамью и взглянула на возвышавшуюся над нами перголу, увитую тёмно-зелёными стеблями. В руках у меня было «Сердце зимы». Я оставила книгу дома, но обнаружила её здесь, обледенелую и присыпанную снежным крошевом — как будто кто-то забыл её на скамье давным-давно, много дней и месяцев назад.

— Не знаю. Он не говорит.

— То есть, — Ронни стряхнул пепел, — может оказаться так, что мы похищены инопланетянами?

Я в недоумении взглянула на него. Уж от кого, а от Ронни инопланетян я не ожидала. В его духе были, скорее, демоны и призраки, учитывая музыку, которую он слушал.

— Нет, ну а что, — сказал он, заметив мой взгляд. Наклонившись, он выхватил книгу у меня из рук и перевернул пару страниц. — Утащили к себе на летающую тарелку, обкололи всякой дрянью или запихали наши мозги в виртуальную реальность.

— Ты смотришь слишком много дурацких фильмов, — ответила я.

— А я думаю, он вампир, — сказала Дайана. — Не пяльтесь на меня, как на идиотку. Он вампир, точно вам говорю. В кино вампиры всегда такие — загадочные мистические красавцы с тёмными волосами и тёмным прошлым.

— Ты смотришь ещё больше дурацких фильмов, чем Ронни, — сказала я.

— А я думаю, — подала голос Одри, — что он бог.

Дайана расхохоталась.

— Вроде били нас троих, а чушь городишь ты!

— Ну а кем он ещё может быть? — ответила Одри.

— Да кем угодно, блин! Хоть оборотнем!

— Оборотней не существует, — сказала я.

— Да ладно! А боги, демоны, вампиры и инопланетяне, значит, существуют? Молодец, Драйден, сто баллов за непревзойдённую логику умозаключений!

— Здесь написано, — перебил её Ронни, — что танцовщиц терзает некое зло. — Он выразительно посмотрел на меня. — Тебе давно стоило избавиться от этой штуки.

— Я пыталась, помнишь? Но она не горит. И не выбрасывается.

— Так давай ещё раз попробуем её сжечь. Или попросим реактивы в клубе химии и растворим в кислоте.

— Нет!

Я вырвала книгу у него из рук, и в тот же миг почувствовала себя одураченной. Что, если на то и был расчёт — на мою глупость, на мой максимализм? И теперь я, как сектантка, которой промыли мозги, буду до последнего защищать книгу, искать в Астрее подтверждение доброты и верить в придуманную любовь, чтобы потом он поубивал всю мою семью и всех моих друзей?

Его веселил мой страх. Я путала сама себя, а он даже не собирался помогать мне распутаться. И в ту секунду я его почти возненавидела, как можно ненавидеть стихийное бедствие, невероятно прекрасное по своей природе и столь же разрушительное.

— Всё хорошо, — сказала я. — Он сказал, что оставит меня, если я стану слишком скучной. А так как я по жизни достаточно скучна, мне ничто не угрожает.

Ронни выругался. В небе над перголой висела огромная луна, и сквозь плетение струился шифоновый свет. Весь этот мир — ненастоящий. Кукольный. Светильник-луна, пластиковые балерины из музыкальных шкатулок, пуховое одеяло, служащее имитацией сугробов. Я могла бы всё это придумать в пятилетнем возрасте, и даже ярко представить. Но мне почти семнадцать, я скоро закончу школу, и фантазировать я давно разучилась. А Астрей будто вынул мои выдумки из старого, пыльного сундука и преподнёс их мне, как преподнёс Терпсихору — мою музу, мою воплощённую, пережитую, но не выгоревшую до конца боль.

— Всё правда хорошо, — добавила я. — Просто мне иногда немного страшно.

— Само собой! — ответил Ронни. — Это же обоссаться как стрёмно.

Я покачала головой и прижала книгу к груди.

— Нет, не в этом плане. Я не боюсь его. Вернее, боюсь, но… это другое. Меня пугает то, что отец его не помнит. Я не хочу так же. Это всё, — я повела вокруг себя рукой, — моё. Мне больно и плохо от вида балерин, но они мои. И этот снег, этот дремучий лес, этот розарий — красивый, но заброшенный и неухоженный… Всё это — я. Что будет, если я оставлю свою подпись на форзаце и отдам книгу? Кто-то другой займёт моё место, и тут будут его игрушки.

Ронни вздохнул и потрепал меня по волосам.

— Эй! — Я отпрянула и пригладила всклокоченные кудри.

— Ты как маленький ребёнок, который не хочет делиться, — сказал он.

Ну вот, и он сравнивает меня с ребёнком. Неужели я правда настолько недалёкая?

— И что в этом плохого?

— Всякие фильмы и книжки учат тому, что детство, застрявшее в заднице, нужно отпускать.

— Нет уж, — возразила я. — Ничего отпускать не собираюсь. Хочу быть взрослой женщиной с детством в заднице. Иначе как я смогу танцевать? Я вернулась к танцам только потому, что стала из себя что-то представлять. А это случилось благодаря книге.

— Тебе что, нужно было умереть пару раз, чтобы поднять свою самооценку?

Я стукнула его по локтю, а потом со вздохом поднялась и взяла в руки секатор.

— Что ты делаешь? — спросила Дайана.

— У тебя уже есть неумирающие розы, — ответила я, состригая с куста тёмный, практически чёрный бутон, — а у этих придурков нет. Добро пожаловать в цветочный клуб.

— Если ты вдруг не заметила, я не девчонка, — ответил Ронни, глядя на протянутую мной обледенелую розу так, словно я ему гадюку предложила взять голыми руками. — Мне эти ваши цветы не нужны.

— Заткнись и бери, пока я не срезала тебе букет розовых роз, — ответила я. — И сам будешь потом объяснять отцу, откуда он взялся.

— А можно… Можно мне розовую розу? — попросила Одри.

Я срезала для неё три розовые розы — крупные, влажные. Будто не услышав всё, о чём я рассказывала, не проникнувшись опасностью, не оценив все те ужасы, через которые мне пришлось пройти, Одри довольно закружилась, аккуратно прижимая к груди цветы. Из-под её ног в фиолетовых осенних туфлях брызнул снег. Подол юбки взметнулся и обернулся вокруг голеней.

— Ты выбрала ему красивое имя, — проговорила она, остановившись. Лицо её было обращено к огромной луне и к усыпанному звёздами небу. — Астрей... Хотела бы я, чтобы и со мной случилось что-то подобное.

— Поверь, умирать ни хрена не круто, — мрачно ответила я. — Тебе бы не понравилось.

Она посмотрела на меня очень серьёзным взглядом, а потом улыбнулась.

— Ты права. Но я счастлива, что мне достался хотя бы кусочек волшебства.

9. Прежде чем вернуться назад, мы долго и много говорили. Спорили, в основном. В этом месте — в обители ветров, снега и роз, — всякое чувство времени пропадало, и казалось, что по ту сторону лабиринта деревьев и завесы вьюги, ничего нет. Только пустота. И мы — это доисторические стрекозы, застывшие в каплях дымчато-голубого янтаря.

Я постелила в гостиной для Ронни, а в комнате, в которой какое-то время жили мои родители, предстояло спать Одри и Дайане. Они просили меня остаться и лечь втроём, но мне хотелось побыть одной.

— Наверное, я что-то сделала не так, — с грустью сказала Одри. Дайаны с нами не было — она застряла в душе, наверное, пытаясь отмыться от всего, что Дуглас на неё выплеснул. — Дуглас ведь не мог так поступить без причины.

— Даже если бы ты сделала что-то не так, ты не заслужила подобного отношения, — ответила я, копаясь в шкафу в поисках старых вещей Винус. Девчонкам нужно было во что-нибудь переодеться. — И Дайана не заслужила тоже.

— О, да! — с жаром, удивившим меня, воскликнула Одри. — Он ужасно с ней обошёлся! Она чудесная. И очень хороший друг.

Я с изумлением на неё уставилась. Для меня Дайана действительно оказалась хорошим другом, но хороший ли она друг для Одри… Дайана ведь лишь недавно перестала пытаться унизить её буквально каждой фразой.

Оставив Одри переодеваться, я поднялась в своё любимое сычиное гнездо, на ходу просушивая полотенцем влажные после душа волосы. Снаружи шёл дождь со снегом. Ни следа метели, едва не уничтожившей дом Мэйси. Повесив полотенце на дверцу шкафа, чтобы не отсырело за ночь, я улеглась поверх пледа, и прислушалась к тишине.

Я ждала Астрея, и потому его появление не заметила, а, скорее, ощутила. Он стоял в темноте, заложив руки за спину и направив взгляд на серебристое пятно слухового окна. Я перевернулась на бок и подпёрла голову рукой, взглядом ощупывая его чётко очерченную на фоне серого сумрака фигуру. Астрей был таким реальным и стоял так близко — только встань и протяни руку, — но в то же время я понимала, что он невообразимо далёк от меня. Сколько же ему лет? Или демоны, боги и духи вообще не исчисляют свой возраст годами? Они ведь, наверное, вечны: были, есть и будут.

— О чём ты думаешь? — спросила я.

— А ты? — тут же отбил он — будто ракеткой переадресовал мяч в меня.

— Явно не о том же, о чём ты, — ответила я, страшно довольная тем, что тоже смогла уйти от ответа.

Он посмотрел на меня с лёгкой полуулыбкой. Его глаза из-за тусклого чердачного сумрака казались серыми, как затянутое тучами небо.

— В эту игру можно играть вдвоём, — добавила я. — Хоть ты и считаешь меня предсказуемой.

— А ты себя таковой не считаешь? — спросил он — будто бы даже с интересом.

— Считаю. Более того: я самый скучный на свете человек. Только книгу я всё равно не отдам, поэтому тебе придётся терпеть эту скуку. Придётся ведь? Ты к ней привязан или что-то типа того?

— В некотором роде. — Он опустил взгляд на меня. — Но она ни к чему меня не обязывает.

— Значит, ты в любой момент можешь просто исчезнуть, и я больше никогда тебя не увижу?

— Это тебя беспокоит?

Я не ответила. Не собиралась открывать перед ним душу, если все мои слова для него — шутка. Он приблизился ко мне, сел рядом, на край матраса. Сквозь слуховое окно струился слабый бледный свет выглядывавшей из-за туч полной луны, в котором кожа Астрея казалась мраморной.

— Расскажи мне хоть что-то, — попросила я. Меня пожирало нестерпимое желание дотронуться до него, но я пыталась сдерживать свои порывы. Не знаю, почему. Отчасти из-за того, что мне было неловко — хотя с тем же Тимом неловкости я не испытывала ни когда мы целовались, ни когда он снимал с меня одежду, ни даже после. Наверное, будь я чуть старше, я бы знала, как стоит разговаривать, чтобы безраздельно завладеть его вниманием, но всё, на что меня хватало — это на попытку выведать о нём хоть что-нибудь. Хоть крупицу информации. — Как тебя на самом деле зовут? Кто ты? В мире так много мифических существ, но ты не похож ни на одно из них. Или откуда ты? Откуда книга? Какое она имеет к тебе отношение?

— Я знал твоего отца, — сказал он.

Вот так — что угодно, лишь бы не делиться правдой о себе. Меня это обидело — сильнее, чем хотелось бы. Однако я ухватилась за этот крохотный шанс узнать пусть не об Астрее, но хотя бы об отце и спросила:

— Откуда у него книга?

— Нашёл на скамье в парке, где растут ясени, — ответил он. — Увидел, что она лежит бесхозной и забрал себе.

— А кто её туда положил?

— Я.

Мои мысли окончательно спутались, и я перестала понимать хоть что-нибудь. Нахмурившись, я пыталась осознать его ответ.

— Зачем? — наконец, нашлась я.

— Затем, чтобы кто-нибудь забрал её себе, конечно.

Это невыносимо. Я бесцеремонно уткнулась лбом в плечо Астрея. Он не шевелился — превратился в ледяную скульптуру. От него даже пахло холодом. А потом он осторожно, будто боясь мне навредить, коснулся моего плеча. Висок обожгло жаром его дыхания, и на коже осталось невесомое прикосновение губ.

Ничем, кроме как сдвигом по фазе, я не могу объяснить то, что сама потянулась к нему — к его губам. В моей голове клубилась ватная пустота, я не думала ни о том, что должна бы вести себя скромнее, ни о том, что такое создание запросто могло бы через этот неловкий, неуклюжий поцелуй высосать из меня душу.

Настолько всё было бы проще, если бы мне хватило ума и чувства самосохранения влюбиться в Тима или любого другого парня из баскетбольной команды. Я ведь всегда, всю свою жизнь шла по пути наименьшего сопротивления. Лишь бы меня не трогали и не напрягали. Что со мной произошло? Что меня изменило?

Ответ пришёл сам собой: танец меня изменил. И смерть, которую он с собой принёс. И чувства — острые, яркие, болезненные. Я понятия не имела, что способна так чувствовать. Что способна так танцевать — выворачивая всю себя наизнанку. Наверное, меня не за что любить — такую пустую, зацикленный на себе лентяйку и эгоистку. Но сейчас, чувствуя на губах ответный поцелуй, мне хотелось верить в то, что меня можно любить хотя бы за мои танцы.

10. Наутро мы впопыхах принялись собираться в школу — будильник никто не поставил, и мы дружно проспали, — а вечером, вернувшись домой, я обнаружила пропажу «Сердца зимы». Я перерыла все свои вещи, но её нигде не было. Нигде! Меня охватила паника — настолько чудовищная, что я, забыв обо всём, бросилась к дому Винус. Там я ничего не нашла.

— Чёрт, чёрт, чёрт!

Я пнула стул, скинула на пол стопку старых отцовских книг, швырнула музыкальную шкатулку, которая попалась мне под руку, в стену.

— Не разбрасывайся красивыми вещами, — раздался голос Астрея.

Я обернулась. Шкатулка была у него в руках, и, подойдя к комоду, он аккуратно поставил её на место — так, словно это была какая-то редкая драгоценность. Мне же на шкатулку было плевать, хотелось по-глупому расплакаться, но я лишь сглотнула и выдавила:

— Книга пропала.

— Ну и что? — равнодушно ответил он. — Это просто книга.

— Но она мне нужна.

Подумав, он сказал:

— Да. Нужна.

— И моему отцу.

В его глазах что-то блеснуло. Раздражение моим упрямством? Злость? Или… интерес?

— Книга у твоей подруги, — сказал он. — Она забрала её утром.

— У которой? — Я нахмурилась, пытаясь сообразить, кто из них двоих мог забрать «Сердце зимы». Одри?.. Одри украла книгу? Точно не Дайана, она давно знала о «Сердце зимы» и имела массу возможностей незаметно её стянуть. Мне казалось, что Астрей немного пугал её, пусть даже она и делала вид, будто совсем не боится. А вот Одри… Я вспомнила её восторг, её желание обладать чем-то подобным.

На что она рассчитывала?.. я же так подробно рассказала обо всём, через что книга заставила меня пройти! Чёрт, да как же так! Я не могла в это поверить. В панике я заметалась по чердаку, ничего перед собой не видя, налетая бедром на углы укрытой покрывалами мебели, пиная попадающиеся на пути коробки.

— Я верну её, — бросила я, уверенная, что обязана это сделать. Уверенная, что Астрей этого от меня ждёт.

— Книга ей не поможет, — ответил он. — Даже больше: навредит. И ей, и городу.

— Блин, вот надо же ей было… Но что случится, если у меня не получится забрать книгу?

— Ничего.

— Что значит «ничего»? Она умрёт? Я умру? Ты оставишь меня?

Он внимательно на меня посмотрел — будто в первый раз увидел.

— Я не оставлю тебя до тех пор, пока ты сама об этом не попросишь.

Я запустила в волосы пальцы и с силой потянула. Я не знала, куда деться — от разочарования в Одри, от беспокойства за неё, от облегчения, которое мне принесли слова Астрея. Он будто бы растерялся, увидев мою реакцию, но всё-таки приблизился ко мне — осторожно, как к дикому зверю, хотя если кто из нас и был зверем, то точно не я.

— Какой этот мир был бы для Ронни? — спросила я. Он коснулся моих волос, и я, боясь выдохнуть, прикрыла глаза — чтобы не спугнуть иллюзию близости. Что бы я себе ни надумывала относительно его коварных замыслов, внутри меня всё обмирало от его голоса, от случайных прикосновений.

— Никаким, — ответил Астрей. — Это мир потерянных людей. Твой друг не потерян, и книга ему не нужна.

— В отличие от меня, да?

— В отличие от тебя.

— А для Дайаны?

— Увидишь, если «Сердце зимы» однажды окажется у неё в руках, — уклончиво ответил он.

— Ну а для Одри?

Астрей ответил не сразу. Какое-то время мы стояли в бархатной тишине и дышали друг другом: он — погружённый в мысли, а я — ни о чём не думающая. Мне уже даже не хотелось, чтобы он отвечал — тишина и темнота, наполненные его присутствием, будили во мне совершенно иные желания.

— Искажённым.

Этот вердикт прозвучал зловеще. Будто книга не оставляла для Одри ни малейшего шанса на благоприятный исход. Но зря нагнетать мне не хотелось. Законы и правила ведь не могли работать по-разному для всех: меня — воскрешать после каждой смерти, а Одри — нет. Так не бывает. Я не желала Одри страданий, но, если она сама этого для себя пожелала… может быть, ей это нужно не меньше, чем мне — пройти через боль и смерть.

— Забудь о книге, — сказал Астрей. — У меня для тебя подарок.

Он вложил мне в руки листы, испещрённые нотами.

— Это твоя музыка? — спросила я.

— Да. Я хочу, чтобы ты танцевала под неё.

Я не была уверена, что именно это за музыка — читать ноты с листа меня никто не учил, — но отчего-то мне казалось, что какой бы она ни была, в ней должна быть отражена наша с ним осень.

— Я могу дать ей название? — Он кивнул, и я, взяв ручку, приписала сверху своим корявеньким почерком: «Сердце осени». Сама у себя я ассоциируюсь не с зимой — с осенью. Кто-нибудь из моих хореографов наверняка сумеет её сыграть, а если и не сумеет — что-нибудь придумаю.

В это мгновение я любила Астрея больше жизни. Никто никогда не делал для меня такого — не дарил мне свою душу, заключённую в ноты. И никогда не сделает. Только его музыка отзывалась во мне резонансом. Только она дарила мне жизнь и наполняла мои ноги силой для танца.

11. — Одри украла книгу.

Мы с Ронни гуляли по слякотному Эш-Гроуву, петляя узкими извилистыми улочками и уходя всё дальше и дальше от центра — к окраине города. Было пасмурно. Начинал накрапывать дождь. Снег, лежащий грязными клочьями вдоль дороги, стремительно таял.

Несмотря на то, что я успела привязаться и к Одри, и даже к Дайане, хотя с ней мы общались всего ничего, прогулки наедине с Ронни — с его обволакивающим молчанием, или музыкой в наушниках, или его рассуждениями, — оставались для меня любимым времяпрепровождением. Эти прогулки походили на психотерапию или на медитацию. Я отдыхала рядом с ним.

Под ногами влажно хлюпало. Воздух был густым, как йогурт, и сырость проникала повсюду: под воротник, под куртку, под толстовку. Я не мёрзла только благодаря тому, что мы уже часа два не останавливались ни на секунду — всё шли и шли, не выбирая дороги. Навстречу нам попадались редкие прохожие, но в основном улицы были пусты.

— Насколько это плохо по десятибалльной шкале?

— На двести пятьдесят, — ответила я. — Астрей сказал, что книга может быть для неё опасна. По-другому, не так, как для меня. Я должна её забрать.

— Каким образом? — Ронни искоса взглянул на меня. — Я подержу её, пока ты будешь рыться в её вещах? Или как ты себе это представляешь?

— Почему ты думаешь, что Одри не вернёт её сама, если попросить?

— Потому что она не попросила у тебя поделиться книгой, а просто украла её. Так с чего бы отдавать, если попросишь ты?

Резонность в словах Ронни меня разозлила, но он действительно был прав. Не понимаю, почему Одри не могла просто попросить? Боялась, что откажу? Ну так я имела бы на это полное право, книга ведь принадлежит мне.

Я помотала головой.

— И что ты предлагаешь?

— Да ничего, в общем-то. Но, зная Одри… совесть сожрёт её раньше, чем до неё доберутся монстры из книги. Так что, думаю, нужно просто подождать.

— Она очень упёртая, когда ей что-то нужно, — напомнила я. — Извернётся, а своего добьётся. Правда, цели у неё какие-то избирательные. В общем… — Я закурила, пользуясь моментом, когда никто из знакомых старших либо учителей не мог нас заметить. — Книгу она не отдаст.

— Почему она вообще может быть опасна для Одри? — спросил Ронни.

— Без понятия. Астрей так сказал. Ещё он сказал, что для тебя книга бесполезна, потому что ты… — я фыркнула. — Нормальный. Не потерянный. А вот Одри назвал искажённой. Не знаю, что это значит. Он ни хрена не объясняет толком. Вот поэтому я согласна с Одри в том, что он — бог. Никакой не вампир или кого вы там ещё придумали. Если бы боги существовали, уверена, они вели бы себя точно так же.

— Либо он сам ничего не знает.

— Да ну.

— Он буквально персонаж книги, Амара.

— Он мелькает на страницах вскользь, — возразила я. — Там больше внимания уделено балету и всяким ужасам.

— Всё равно, — упрямо ответил Ронни. — Вдруг он простой человек — такой же, как ты? Прочёл однажды книгу, а она его не отпустила. И теперь он пудрит тебе мозги.

— Нет, — сказала я. — Он точно не человек. Не могут человека быть такие глаза.

Эта загадка будоражила мою скудную фантазию, но вместе с тем я воспринимала её как нечто отдельное от Астрея — просто тайна, которую очень хочется открыть. И кем бы ни оказался Астрей — человеком, дьявольским созданием или персонажем мифов и легенд, — я не удивлюсь, потому что готова ко всему. Может быть, я вообще никогда не узнаю ни кто он, ни кем была написана книга.

— Кстати, — я поправила в ухе наушник. — Что это за группа? Что-то новое?

— The 69 eyes, — ответил Ронни.

— Погоди, — я полезла за телефоном. — Мне нужен волшебный помощник. — Я быстро нашла статью о группе и удивлённо хмыкнула. — Слишком современно для тебя. Ты точно Ронни Райт?

— У них есть песня, посвящённая Брэндону Ли.

Я покачала головой и убрала телефон. Единственным островком непоколебимой стабильности в моей жизни оставался Ронни.