1. Стоило ли удивляться тому, что Дайана с моей мамой и впрямь поладили? Дайана покорила её хлещущей через край харизмой. Наверное, такую дочь мама бы хотела: пробивную, уверенную в себе, не лезущую за словом в карман. За время обеда, пока мы ели лазанью (которую я наворачивала за обе щеки, потому что пройдёт ещё полгода, прежде чем мама снова приготовит что-нибудь настолько жирное), я узнала о Дайане больше, чем за месяцы нашего с ней поверхностного знакомства.

Например, отвечая на вопрос мамы об увлечениях, она рассказала, что занимается плаванием и каждые вторник и четверг ездит в центральный бассейн. Ещё она ходит на испанский и на рисование. Мама у неё художница родом из Канады — бросила карьеру ради семьи и теперь редко берётся за краски, — а отец родился и вырос в Эш-Гроуве и с колен поднял местную лёгкую промышленность.

— Хочу стать дизайнером, — сообщила она. — Я думала о карьере модельера, но, пожалуй, одежду мне всё-таки больше нравится покупать, а не придумывать. Только пока не определилась с городом, в котором хотела бы жить.

— Я бы хотела жить в Лос-Анджелесе, — тихо проговорила Одри.

Дайана поморщилась, но всё-таки сказала:

— Хороший вариант. Уж всяко лучше этой дождливой туманной дыры.

— Мама — веб-дизайнер, — вставила я.

— Правда?! Ты не говорила!

— Да как-то речь не заходила.

То, что мой отец — кинорежиссёр, тоже произвело на Дайану впечатление, но ненадолго: стоило упомянуть жанры, в которых он работал, и она скуксилась.

— Мистика, фантастика… не разбираюсь в подобном кино.

Не будь за столом мамы, Дайана высказалась бы прямо, без обиняков, однако какое-никакое чувство такта у неё всё-таки имелось. А может, то было банальное шестое чувство, ведь на маму любая критика в сторону отцовской работы действовала как красная тряпка на быка. Она бросалась защищать его фильмы с натуральным остервенением — так, словно от них зависела жизнь всей нашей семьи.

— Оно и видно, — сказал Ронни. — В хорошем кино ты ничего не смыслишь.

— Я, вообще-то, люблю классику, — сказала она. — Мой любимый фильм — «Ванильное небо».

Ронни фыркнул. Чтобы пресечь начинающуюся перепалку, я спросила:

— А папа не спустится?

Мама отпила апельсинового сока из стакана. Я знала, что она полутра пыталась заставить его встать, но всё, на что отца хватило — это на нашу короткую прогулку вокруг дома. Он очень быстро уставал и очень медленно восполнял энергию.

— Боюсь, что нет, — тактично сказала она, — но, надеюсь, твои усилия не пройдут даром, и в скором времени он будет радовать нас своим присутствием за обедом.

Одри всё это время скромно сидела между мной и Дайаной, отламывая вилкой от лазаньи крохотные кусочки. Я забеспокоилась: вдруг Одри вегетарианка, а я даже не потрудилась спросить, ест ли она мясо? Я попыталась припомнить, что она обычно ела в кафетерии. Или, может, у неё непереносимость каких-либо продуктов? Или аллергия? Либо лазанья ей просто не понравилась, и она стеснялась отказаться от невкусного обеда?

— Почему ты ничего не ешь? — спросила я, когда мама вышла, чтобы принести десерт. — Если не нравится — скажи, никто не обидится.

— Ой, ты что! Это очень вкусно! Просто… — она понизила голос. — Мама сказала, что я раскабанела.

— Ты? — Дайана скептически выгнула бровь. — Ты кожа да кости! Ешь и не выпендривайся. — Она резким движением подвинула к Одри тарелку с остатками лазаньи. — Если ты правда потолстеешь, я первая тебе об этом скажу, уж поверь. Ни за что не упущу возможности обидно над тобой пошутить, знаешь ли.

Одри и впрямь за последний месяц немного поправилась, но эти несколько килограммов вовсе её не испортили. Напротив: придали фигуре женственной округлости. Наконец она перестала напоминать заморённый голодом скелет. Учась балету, я тоже изнуряла себя недоеданием, однако у нас с Одри разная конституция тела. Я шире в бёдрах и в целом плотнее, а Одри такая невесомая и воздушная, что только дунь, и улетит. Любой партнёр без труда её удержит. Диеты лишь истончат её и превратят в бумагу.

Вернулась мама с лимонным пирогом. Накладывая каждому по куску, она спросила у Ронни:

— Мы с твоим отцом уже знакомы, а чем занимается твоя мама?

— В земле лежит, — ответил Ронни, но, увидев, как изменилось выражение маминого лица, тут же спохватился. — Дурацкая шутка, извините. Она умерла десять лет назад, машина сбила. У отца новая жена, Барбара. Она помогает ему с магазином и преподаёт йогу.

Я замерла, не донеся ложку до рта. Мне как-то и в голову не приходило спросить, что случилось с мамой Ронни. Я приняла тот факт, что он живёт с мачехой, как должное. Мы, конечно, оба бывали невнимательны друг к другу, но… уж матерью-то можно было поинтересоваться.

— Хм, интересно, — сказала мама задумчивым тоном, который означал, что ей и впрямь интересно. — А она со взрослыми работает или с детьми?

— Со взрослыми. Если хотите, дам её личный номер. Амара ей очень нравится, так что ей будет приятно позаниматься с вами.

Для меня стало новостью то, что, оказывается, Барбара мне симпатизирует. С другой стороны, она была такой по-детски непосредственной, что сложно представить человека, который вызвал бы у неё неприязнь.

— Это не-ве-ро-ят-но вкусно! — с восторгом сказала Дайана и отправила в рот кусочек пирога. — Вы правда всё это сами приготовили? Моя мама совсем не умеет готовить.

— Барби тоже не умеет, — сказал Ронни. — Мы едим полуфабрикаты, которые она просто разогревает в духовке. Ещё она как-то пробовала приготовить кекс в кружке по рецепту из какого-то ролика… вышло отвратительно.

Дайана пренебрежительно скривилась.

— Кто в здравом уме будет готовить по рецептам из роликов

— Барбара.

Мы все выжидающе уставились на Одри, которая сперва даже не поняла, что от неё ждут какой-нибудь ремарки. Покраснев, она сказала:

— Мой папа шеф-повар. Он очень вкусно готовит, и меня научил…

— Я пробовала твою свинину в кисло-сладком соусе, — припомнила мама. Остатки приготовленной Одри еды мы с Ронни всегда тащили домой. Не выбрасывать же. — Это и впрямь было очень вкусно.

— Спасибо, — тихо ответила она.

После обеда мы расположились в гостиной. Я расселась на полу, Одри расположилась в кресле, а Ронни с Дайаной вдвоём заняли весь диван.

Мы смотрели «Ворона» с Брэндоном Ли — никто на этот фильм не соглашался, но Ронни особо и не спрашивал. Шёл дождь — идеальная атмосфера для такого мрачного, тяжёлого фильма.

— Это очень злое кино, — заметила Одри, когда пошли титры.

— А мне понравилось, — ответила Дайана. — Любовь, прошедшая сквозь смерть — что же тут злого? Ради своей женщины Эрик из могилы восстал!

— Фильм о мести, а не о любви, — заявила я. — И из могилы его подняла месть, а не любовь.

— Одно прекрасно сочетается с другим.

— Вы упускаете главное, — сказал Ронни, — в «Вороне» шикарный саундтрек.

Когда все засобирались домой, Одри подошла ко мне и обняла.

— Спасибо, что пригласила, — сказала она. — Я никогда раньше не обедала с друзьями и с их мамами.

— Я тоже никогда раньше не обедала с друзьями Амары, — встряла мама. Она стояла в дверях кухни и натирала тарелку полотенцем. — В Нью-Йорке она никогда никого не звала домой.

— Мы дурно на неё влияем, — ответил Ронни, и мама тепло ему улыбнулась.

За Одри приехала миссис Карпентер, а Дайана, к моему удивлению, вызвалась подвезти Ронни, чтобы он не ехал в такой дождь на велосипеде. Я знала, что у мистера Райта дела шли не очень хорошо, поэтому вторую машину он себе позволить не мог, но Ронни особо из-за этого не расстраивался. Ему нравилось гонять по улицам Эш-Гроува на велосипеде, а ещё он был таким же сумасшедшим фанатом пеших прогулок, как и я. Первое время после переезда я наматывала круги по нашему кварталу в одиночестве, но вдвоём с Ронни мы могли уйти так далеко, что улицы заканчивались и начиналась глухая стена соснового леса.

Дайана гулять пешком не любила. А что до Одри… Если ей что-то и не нравилось, она в этом никогда не признавалась, а спрашивать было бесполезно — она лишь испуганно замолкала. Кто бы мог подумать, что единственный способ заткнуть такую болтушку — это поинтересоваться её мнением.

— Такая замкнутая девочка, — сказала мама, когда все ушли, и мы с ней остались вдвоём. — Всё время молчала и почти ничего не съела.

— Её мать сказала ей, что она толстая, — ответила я.

— Хм, правда? По-моему, она очень худенькая. Даже слишком.

Захотелось зловредно припомнить маме то, как старательно она следила за моими калориями и что лазанья на обед в нашем доме — большая редкость, но, справедливости ради, я никогда не слышала от неё в свой адрес слов вроде «потолстела» или, тем более, «раскабанела». От партнёров в балетной школе — да. Сейчас-то я могу их понять — ведь это им, рискуя своим здоровьем, приходилось делать со мной поддержки. Наверное, каждый лишний грамм ощущался, как центнер. Но тогда мне было жутко обидно за подобные слова. Я ведь даже не была толстой — всего лишь недостаточно тощей.

— Чем занимается её мама?

— Без понятия, — ответила я. — Но она весьма... нервозная женщина. Одри хочет поступать в театральный, но миссис Карпентер считает это глупостью.

— В театральный? — переспросила мама заинтересованно. — Правда? А как она играет? Ты, вроде, упоминала, что неплохо…

Надо же, мама начала запоминать то, что я говорю.

— Потрясающе. Кроме шуток. Ты же придёшь на рождественский спектакль? Мы ставим «Ромео и Джульетту».

— Конечно же я приду посмотреть на тебя, милая.

— Да не на меня. На Одри. Поверь, это того стоит. — Чтобы не стоять без дела, я взялась помогать маме просушивать посуду полотенцем. — Кстати, завтра мы поедем в центр.

— Гулять?

— Если бы. — Я поставила тарелку на сушилку и взялась за следующую. — У девушки Ронни будет Белая вечеринка, и Дайане приспичило, чтобы абсолютно все были одеты по дресс-коду. А у меня нет белых вещей. И у Ронни нет.

Мама рассмеялась.

— Да вы с ним как две вороны. Но твой новый красный худи тебе очень к лицу. Я рада, что ты начала носить не только одежду грязных цветов.

— Это подарок, — сказала я. — Дайана выбрала.

— Ну, что же… у неё определённо есть вкус.

2. Ронни бы с мамой не согласился: в его понимании стильная одежда могла иметь только чёрный цвет, и никак иначе. Но мы его с собой и не позвали — Дайана сказала, что парням на шоппинге делать нечего. Мне на шоппинге тоже делать было нечего: я скучала, ныла и ворчала, поэтому меня использовали исключительно в качестве тягловой силы, разрешая оставаться у входа в очередной магазин — лишь бы заткнулась уже и перестала гундеть. Зато Одри вся расцвела. Ей очень нравилось ходить по магазинам и примерять одежду, пробовать косметику, нюхать парфюм.

Я уселась на скамью, чтобы передохнуть, а Дайана увела Одри в магазинчик напротив — подобрать помаду к платью для вечеринки. От фонтана у меня за спиной веяло свежестью. Сквозь стеклянный купол потолка просачивался бледный свет хмурого осеннего полудня и растворялся в тёплом освещении торгового центра.

— Амара! — окликнул меня нестройный хор голосов.

Это оказались Дуглас, Тим и ещё один парень, которого я не знала. Дуглас спросил:

— Ты тут одна?

— Нет.

— Идёшь на вечеринку к Мэйси? — спросил Тим, оттесняя Дугласа плечом.

— Конечно, она нас всех позвала, — бездумно ответила я.

— Всех, ага, как же. — Лицо Дугласа неожиданно исказила гримаса отвращения пополам со злостью. — Некоторые там будут лишние.

Я озадаченно уставилась на Дугласа, не понимая, кого он имеет в виду. Одри? Но ведь он сам позвал её на свидание. И оно даже прошло удачно — по словам Одри, конечно же. Она позвонила мне сразу после того, как Дуглас проводил её домой, и мне пришлось выслушать полуторачасовой монолог о том, какой он хороший, добрый, ласковый, милый и робкий. Возможно, Дуглас послал на свидание своего тайного брата-близнеца, иначе я не знаю, как объяснить столь разительный контраст с повседневным Дугласом и с тем, который унижал Одри. Не может же человек быть резким, грубым показушником, любой ценой стремящимся оказаться в центре внимания, и вместе с тем — заботливым и внимательным парнем.

Он определённо понравится миссис Карпентер.

— Ты просто ревнуешь, — хохотнув, сказал незнакомый парень, за что тут же получил подзатыльник.

— Было бы, кого, и было бы, к кому. Ладно, я пошёл. Пока, Амара.

Он махнул мне рукой и удалился в сопровождении незнакомого парня. Тим остался стоять возле меня. Он не садился рядом, хотя места было достаточно, но и уходить не спешил. Чувствуя нарастающую неловкость, я спросила — просто чтобы чем-то заполнить эфир:

— О ком Дуглас говорил?

— О Райте, конечно, — ответил Тим.

— При чём тут Ронни? — не поняла я.

— Раньше они практически не пересекались — Дайана и Райт. Пару фраз друг другу скажут раз в год и всё. А тут вдруг стали тусить вместе. Неспроста же.

Я-то знала, что неспроста — Дайане, которую предал любимый человек, была необходима компания и смена обстановки, вот она и уцепилась за меня, а через меня уже и за Ронни. Но Тиму-то об этом неоткуда знать. Вряд ли Дуглас разболтал в компании свой позорный секрет — как бросил девчонку, с которой встречался долгих три года, как только на горизонте появились трудности. Хотя, возможно, будь на месте Дайаны другая девчонка, он мог бы повернуть ситуацию в свою пользу и выставить себя жертвой. Наплести, что Дайана ему изменяла и врала. Но с Дайаной такой номер не прокатит. Он и так уже изрядно разозлил и обидел дочку самого влиятельного человека в городе, ни к чему всё усугублять

— У Ронни есть девушка, — сказала я, хотя сама постоянно забывала о её существовании. Ронни практически не говорил о ней, не звал гулять с нами или смотреть кино. Если бы Мэйси решила его бросить, он бы этого даже не заметил.

Но и с Дайаной я его представить не могла, настолько они разные. Хотя было в этих двоих что-то, что Одри называла «одной волной»: оба самоуверенные и с готовностью отстаивающие свои позиции до победного. Такие или разругаются в пух и прах, или будут не разлей вода.

Дайана в силу склочности характера очень стремилась к первому варианту.

Занятно, что пресловутая «одна волна» прослеживалась и у Одри с Дайаной. Им было интересно вместе. И обе всё портили, каждая со своей стороны.

— Вот именно! Я то же самое Дугласу говорю, но он такой. Знаешь… — Тим неопределённо махнул рукой. — Собственник. Хотя, вообще-то, смысла в этом никакого нет, учитывая его отношение к Дайане.

Я нахмурилась.

— О чём ты?

Но он вдруг резко сменил тему:

— Так, в общем… раз ты идёшь на вечеринку, может, потусим там вместе?

Этого я ожидала ещё меньше, чем приступа ревности от Дугласа. Мне казалось, что между нами всё прояснилось. Вряд ли Тим чисто по-дружески предлагал мне «потусить». С другой стороны, вдруг я надумываю, и он реально просто хочет пообщаться?

— Там видно будет, — осторожно ответила я.

— Тогда увидимся в школе, — сказал он и поспешил за друзьями в сторону эскалатора, оставив меня в компании разномастных пакетов и коробок.

Когда девочки вернулись, я уже успела задремать, сунув под голову белое спортивное платье, купленное мной для вечеринки. Плотное, мягкое, скрывающее силуэт фигуры — оно было идеальным, и даже кислое выражение лица Дайаны («Господи, что за мешок для макарон!») не испортило моего воодушевления покупкой.

— А теперь мы идём пить кофе, — сказала она, вручая мне крохотный пакет, в котором обнаружилось несколько тюбиков помад, тушь для ресниц и ещё какая-то ерунда. — А то на тебя уже больно смотреть.

— У меня занятие через час, — сказала я.

— Пф, прорва времени! Пошли, я тебя потом отвезу.

В кофейне мы заняли столик в глубине помещения — под тусклой лампой с красным абажуром. Я вызвалась оплатить счёт, и мы заказали по кружке кофе, а потом ещё по одной, потому что я никак не могла взбодриться. Я страшно устала от мельтешения разноцветных витрин, от грохочущей попсы, от приторно-вежливых продавцов и от изнурительных примерок.

— Так вы обе занимаетесь танцами? — спросила вдруг Дайана.

— Да. — Я думала только о кружке, до краёв наполненной кофе с пенкой. Играла приятная ненавязчивая музыка, пахло корицей и сладостями. Тут, в отличие от этажей с магазинами, я чувствовала себя комфортно. Настолько, что была готова уснуть лицом в блюдце. — Только в разных направлениях. А что?

— Хочу посмотреть.

Не «можно посмотреть», а «хочу» — констатация факта вместо вопроса. Невозмутимая наглость Дайаны порой бывала раздражающей, но в том, чтобы взять её с собой на занятие, ничего дурного или проблемного я не увидела. Хочет взглянуть — пускай. Может ещё и сама заинтересуется, будем танцевать вместе.

— А мне надо домой, — грустно сказала Одри.

Дайана неприязненно поджала губы.

— Мать тебя вообще куда-нибудь пускает?

Одри кивнула.

— Иногда. На вечеринку она меня отпустила в прошлый раз, и в этот тоже отпустит.

— Не понимаю, почему на вечеринки она тебя пускает, в магазины или в парк пускает, а потом вдруг без объяснений забирает, — сказала я.

— Я тоже не понимаю. — Одри вздохнула. — Но разговаривать с ней бесполезно, она сразу начинает ругаться, плакать и говорить, что заботится обо мне, а я ей за это совсем не благодарна.

— Луна в скорпионе, — сказала Дайана.

— Ретроградный Меркурий, — подхватила я.

Дайана помешала ложечкой остатки кофе и глубокомысленно добавила:

— Родители — полный отстой.

— Ты вроде бы говорила, что твоя мать нормальная, — сказала я.

— Как же. Ей плевать на меня. Вот у тебя, — она повернулась ко мне, — чудесная мама. Мне бы такую.

— Твоя хотя бы не запрещает тебе есть, сколько хочешь, и что хочешь, — сказала я, помрачнев.

— А твоя запрещает, что ли?

— Ага. Она — бывшая балерина, у неё на подкорке сидит, что еда — это зло. Особенно фаст-фуд.

— Но при этом она отпадно готовит. Жесть как несправедливо.

Покончив с кофе, мы взяли в дорогу сладостей и покинули торговый центр. Стоя на парковке в ожидании матери, Одри грустно жевала розовый макарун и махала нам вслед. Вот не лень же миссис Карпентер тащиться в центр просто для того, чтобы забрать дочь. Отвезти её домой могла и Дайана. Какие-то сложности на ровном месте.

Посмотревшись в зеркало заднего вида, Дайана подкрасила губы и завела мотор. В ушах у неё покачивались крупные деревянные серьги. Несколько последних дней Дайана, по её же словам, одевалась в стиле Бохо — похоже, у неё в гардеробе имелись шмотки на любое настроение и на любой каприз.

— Я купила ему белые штаны, — сказала она, встраиваясь в поток, — полчаса убила на выбор. И если он их не наденет, я его придушу.

— А если ты промахнулась с размером?

— Не промахнулась. У меня глаз намётан, я с ходу определяю параметры. Да даже если бы я и промахнулась — что он, не потерпит один вечер? Жопа отвалится?

Украдкой, пока Дайана следила за дорогой, я написала Ронни сообщение: «Белые штаны атакуют».

— Кстати, — вспомнила я, — пока вас не было, ко мне подходил Дуглас.

— Слышать о нём не хочу, — ответила Дайана, но тут же спросила: — Чего ему надо было?

— Спросил, иду ли я на вечеринку. А потом психанул, когда я ответила, что мы все идём. Тим сказал, он очень ревнует к Ронни.

— О, так там и Тимми был? — Она бросила на меня хитрый взгляд. — И как? Предложил затусить?

Меня смутила её проницательность.

— Ага.

— И что ты ответила? «Да, конечно» или «отвали, неудачник»?

— Да он вроде бы не неудачник…

— Господи, Амара. — Дайана закатила глаза. — Девчонка отшила его после первого же секса. Разумеется, он неудачник. Конкретный такой.

Я спрятала ладони подмышками и насупилась.

— Ну я же не из-за секса его отшила.

— Ну да, куда ему тягаться с красавчиком-призраком с голубыми глазами.

— Он не призрак. А у Тима, кстати, тоже голубые глаза.

— Ага. Но не такие. И на фортепиано Тим, насколько мне известно, не играет. Он вообще тот ещё пень, максимально далёкий от музыки. Так что ты ответила-то?

— «Там видно будет».

— Серьёзно? — Дайана расхохоталась, обеими руками сжимая руль. — Ну ты и динамщица. Так Дуглас правда типа ревнует к Райту?

Я пожала плечами.

— Тим так сказал. Хотя все знают, что у Ронни есть девушка.

— Я тебя умоляю. Как будто это помеха.

— Мэйси твоя подруга, вообще-то.

Дайана помолчала.

— Да знаешь… не такая уж и подруга, раз я до сих пор скрываю от неё настоящую причину разрыва с Дугласом.

— Может, ты её недооцениваешь? — спросила я.

— Ну точно. Ты такая наивная. Я её с пелёнок знаю. А ещё я в курсе абсолютно всего, что у них с Райтом происходит, и вся школа в курсе, потому что Мэйси рот на замке держать не умеет. О том, что у меня было два ложных теста на беременность и Дуглас от страха меня бросил, через полчаса будет знать даже мэр. К слову, она с чего-то взяла, что Райт без памяти в неё влюблён и реально хочет жениться после школы.

— Это он за спортзалом ляпнул, пока мы курили... — Я не знала, смеяться, или плакать, или всё сразу. Умел же он влипать в дурацкие истории. — Чтобы Карла отцепилась.

— Зря он это. Сто пудов Мэйси уже придумала имя их первенцу. И чего девчонки на него так вешаются, он же жуткий зануда. Кошмар, с Огуст-то всё понятно, но я думала, что у Мэйси есть вкус.

— Вечно вокруг Ронни какая-то девчоночья движуха.

Дайана презрительно скривилась и ничего не ответила.

3. Немногочисленные ученики Николь уже собрались в классе, мы с Дайаной пришли последними. Кэтти махнула мне рукой и улыбнулась. С остальными я была знакома постольку-поскольку: имена знала, но не больше. Мы не общались, довольствуясь короткими «привет», и меня это более чем устраивало.

— Здравствуйте, — поздоровалась Дайана. Я велела ей разуться ещё в раздевалке, и теперь она стояла, неловко перебирая по дощатому полу босыми ногами. — Я просто посмотреть.

— Все так говорят, — со смехом ответила Николь. — а потом влюбляются в танцы и больше не могут без них жить. Проходи, можешь сесть вон там.

Мы принялись за разминку и растяжку, а потом начали танцевать под песню Мадонны. «Frozen» текла плавным электронным ритмом, под неё было легко танцевать медленный, гнетущий танец с акцентом на кисти рук. Дайана всё это время сидела в углу и тыкала пальцами в телефон. Я искоса поглядывала на неё, гадая, зачем она пришла, раз танцы ей неинтересны.

Но, как оказалось, занята она была вовсе не телефоном. Когда занятие закончилось и мы потащились в раздевалку, уставшие и погружённые в себя медитативными индийскими мотивами песни, Дайана сказала:

— Потрясно! Видос залетит на «ура».

— Ты засняла нас на видео? — спросила я.

— Ага. — Она приглаживающим движением перекинула волосы через плечо. — И уже выложила кусочек в сториз. Показать?

— Не стоит. — Я не была готова смотреть на себя, кошмарно неуклюжую, со стороны. Объективно мой уровень подготовки был достаточно высок, несмотря на два пропущенных года, однако мне всё равно казалось, что я страшно отстаю даже от Кэтти, которая впервые занялась танцами всего три месяца назад и только-только начинала работать над растяжкой. — Но могла бы хоть разрешения спросить. Вдруг девочки против.

— Ты мне и так разрешаешь, я знаю, а девочек я не снимала. Только тебя. Я же не совсем ещё. Ну, давай, не копайся. — Она встала надо мной, поторапливая. — Как же ты долго всё делаешь!

— Какая же ты громкая, — в тон ей ответила я, и Дайана улыбнулась, демонстрируя дерзкую, почти что мальчишечью улыбку.

Когда мы сели в машину, она задумчиво постучала ногтями по баранке руля. Я бездумно таращилась на крупные деревянные серьги Дайаны, которые гипнотизировали меня своим покачиванием от каждого движения её головы.

— Белые розы, которые ты мне подарила, до сих пор не завяли, — сказала она. — Это нормально?

— Не знаю, — честно ответила я. Красная роза, которую мне оставили на подушке, тоже по-прежнему была свежа и сладко пахла. Я уже решила, что передам её в наследство своим правнукам. — Думаю, да.

— Думает она. — Дайана фыркнула. — Так что, всё-таки, это было? Сначала я решила, что у меня галлюцинации из-за стресса. Ну, была ещё версия с наркотическим трипом, но не верю, что ты бы стала втихушку подмешивать мне наркоту.

— Это не трип и не галлюцинации.

— Тогда что?

Я вздохнула.

— Поверишь, если я скажу, что всё дело в книге?

— Разумеется, нет.

— Ну так вот: дело в книге. Хочешь — верь, хочешь — нет. Это какая-то то ли волшебная, то ли проклятая книга, которую я нашла на чердаке. Начала читать — и меня накрыло. Ты даже не представляешь, какой трэш творился первое время. Меня даже убивали. Пару раз. Или больше.

— И ты потащила меня туда?

— Ну, — невозмутимо ответила я, — мне показалось, что тебе не помешает разок умереть. Чтобы не думала, будто жизнь закончена из-за какого-то мудака.

Дайана вздёрнула брови и насмешливо фыркнула.

— Вот она — настоящая дружба: когда тебе желают смерти, чтобы ты не грустила из-за парня. Хотя, конечно, мы друзьями-то не были.

— Вот именно. Не жалко.

— Ну ты и стерва. — Не выдержав, Дайана всё-таки рассмеялась. — Райт знает?

— Нет. И Одри я тоже не рассказывала.

— То есть, никто не в курсе? — Она посмотрела на меня. — И ты показала это место мне?

— Ты поделилась со мной своей тайной. Я поделилась своей. Всё честно. И, заметь, никто не умер.

— Да уж. — Дайана покачала головой. — Не думала, что новенькая окажется шкатулкой с сюрпризом. О, смотри, — она сунула мне под нос телефон — так близко, что я ничего не разобрала. — Сколько реакций! Ты принесёшь мне новых подписчиков.

Я отпихнула её руку, и она, смеясь, завела мотор.

4. Я встретила их, когда гуляла — тревожно наматывала круги по кварталу, отслеживая количество шагов по позаимствованному у мамы фитнес-трекеру. Дуглас обнимал совершенно счастливую Одри за плечи и что-то рассказывал, а она с восхищением внимала каждому его слову. Со стороны они казались красивой милой парой, которая вышла прогуляться поздним вечером перед отходом ко сну.

Мешать им я не планировала и намеревалась аккуратно расспросить о том, как складываются их зарождающиеся отношения, как-нибудь потом — не хотела ставить Одри в неловкое положение. Она ведь почти наверняка застесняется, если увидит меня.

Однако Одри заметила меня раньше, чем я успела куда-нибудь свернуть. Зачем-то привстав на мысках, будто пытаясь казаться заметнее, она принялась махать мне рукой. Дугласа всего перекосило. Выражение его лица вполне отчётливо говорило: лучше не подходи. Я подошла — из принципа. В конце концов, если Одри рада меня видеть и не прочь перекинуться парой слов, с чего бы мне сбегать, будто с места преступления?

— Привет, — сказала я, подходя ближе и пряча руки в карманы куртки.

— Я так рада тебя видеть! — ответила Одри и кинулась обниматься.

Мы остановились у обочины тротуара. На улице почти никого не было, однако по дороге то и дело пролетали машины, разбрызгивая в стороны снопы золотых, будто огненных искр — брызг луж, мерцающих в свете фонарей. То был красивый вечер, наполненный спокойствием и умиротворённостью. До тех пор, пока Дуглас не открыл рот.

— Мы спешим, — заявил он и взял Одри за локоть.

Она непонимающе на него посмотрела.

— Но мы же просто гуляем…

— Мы. Спешим, — с расстановкой повторил он. — Пока, Амара.

И утянул её за собой. Я осталась стоять на месте и смотрела, как они уходят. Одри то и дело оборачивалась, пока не споткнулась и не перестала пытаться рассмотреть меня в сумраке. В моей голове обезьянка хлопала литаврами.

«Вот дебил», — подумала я и решительно пошла вслед за ними. Они не успели уйти далеко — стоит только перейти дорогу, и я нагоню их. Однако на светофоре я встала и не двинулась по переходу даже тогда, когда загорелся нужный свет.

Ну привяжусь я к Дугласу, и что я ему скажу? Слышь, козёл, не смей так вести себя с Одри? А она будет рада моему вмешательству? Я-то вовсе не буду рада, если кто-нибудь, узнав о «Сердце зимы», решит напомнить мне про здравый смысл и намекнёт на вполне реальную опасность, которой я подвергала себя и, возможно, окружающих. Мне будет всё равно. Пусть говорят, что хотят, книгу я никому не отдам. Так с чего бы мне лезть к Одри?

«Всё о'кей, — написала я в сообщении. Потому что, если не напишу, Одри всю ночь будет переживать и бояться следующего дня. Она очень мнительная и постоянно ждёт, что мы с Ронни перестанем с ней общаться. — Но, если этот козёл груб с тобой, — только намекни».

Она мне так и не ответила.

Утром следующего дня она нагнала меня на школьной парковке. Держась за лямки своего матерчатого рюкзачка, она виновато смотрела себе под ноги.

— Извини, Амара, я не понимаю, что случилось, и почему он вообще так себя повёл, ты, главное, не подумай, он чудный, и против тебя ничего не имеет, он просто… — затараторила она.

Я выставила перед собой руки и перебила её.

— Так, погоди. Для начала: почему ты не ответила на сообщение? Я, может, уже полицию собралась вызывать. Вдруг он тебя расчленил и раскидал останки по округе?

Небо было тяжёлым и гнетущим, от мягкого трепета вчерашнего вечера не осталось и следа. Тучи низко стелились над школой, дул злой ветер. Мимо нас спешили зевающие парни, один за другим, а потом прошло несколько девчонок.

— Ну что ты. — Одри захихикала. — Просто… просто… в общем. — Присмотревшись, я различила проступивший под слоем почти белого тонального крема яркий румянец. — Дуглас пригласил меня к себе, и… телефоном он попросил не пользоваться. Ну а потом уже было поздно и я побоялась тебя разбудить.

— То есть, вы переспали? — напрямик спросила я.

— Ну не совсем… — она, казалось, была готова схлопнуться на месте, завернувшись в свои плечи и превратившись в сингулярность — так сильно ссутулилась и сжалась. — Не до конца. Понимаешь, он сказал, что если я не готова, то ничего… Но…

— Слушай, меня это не волнует.

Она растерянно заморгала.

— А что тогда…

— Меня волнует то, что он буквально не дал тебе поговорить со мной, хотя мы успели только поздороваться, и то, что, пока ты была у него в гостях, он запретил тебе пользоваться телефоном.

— Он просто… — Одри смолкла. Я терпеливо ждала, какое оправдание она придумает Дугласу. Начинал накрапывать дождь. — Он не хочет, чтобы о наших отношениях знали, понимаешь? Ну, знать-то всё равно будут, просто… чтобы не обсуждали. Мы ведь не очень подходим друг другу…

— И тебя это устраивает?

Одри испуганно на меня посмотрела, словно я предложила ей сию секунду выбрать: он или мы с Ронни. Ничего такого я ей в жизни бы не предложила, но и что тут ещё сказать — не знала. Поэтому просто развернулась и пошла в школу. Опаздывать на урок из-за обсуждения Дугласа хотелось меньше всего.

5. У нас с Ронни появилась традиция: смотреть кино, если погода портилась и не располагала к долгим прогулкам. Несколько дней подряд лил страшный дождь, ливневки не справлялись, и по дорогам текли целые реки. Оккупировав комнату Ронни, обклеенную плакатами и заставленную всяким барахлом вроде видавшего виды синтезатора и разномастных гитар, развалившись на старенькой жёсткой кровати, мы вдвоём залпом посмотрели все сиквелы «Ворона» и даже древний, совершенно меня не впечатливший сериал.

Одри идти к нему почему-то стеснялась (надеюсь, дело правда было в стеснении, а не в посадившем её на короткий поводок Дугласе), а Дайану он не звал. И чтобы никому не было обидно, в один из вечеров я пригласила всех троих к себе.

Мы расселись на своих местах в гостиной и принялись спорить, что будем смотреть. Ронни хотел включить фильм моего отца, «Улыбка тысячелетнего шутника», я же наотрез отказывалась и уламывала его на «Бэтмена» с тем парнем из «Сумерек». Одри мялась в своём кресле: её предложение посмотреть какой-нибудь концептуальный сериал с ходу отмела Дайана, которая настаивала на «Римских каникулах».

— Ладно, — сказала она, предательски смещая чашу весов, — я согласна на этого «Улыбаку».

— «Улыбка тысячелетнего шутника», — машинально поправил её Ронни.

Она отмахнулась.

— Я всё равно не запомню. Итак, — она перевела взгляд на меня, потом посмотрела на Одри. — Возражения есть?

— Есть, — сказала я.

— Трое против одного. — Дайана оттопырила три пальца.

— Одри не высказывалась «за».

— Но она «за», да, Одри?

Это был подлый приём. Перечить Дайане Одри боялась, и на любое её слово лишь кивала. Я пыталась отучить её от этого раболепия — в конце концов, Дайана ей не враг как минимум в нашей компании, — однако все мои усилия ни к чему не приводили. А Дайана этим пользовалась.

Я махнула рукой, признавая поражение, и злобно нахохлилась. Ронни шутливо потрепал меня по волосам, как обиженную собаку, и я, нарочито громко фыркнув, отодвинулась.

— Почему ты так против-то? — спросила Дайана, вытаскивая у себя из-под задницы пульт и включая телик. — Мне вот любопытно, что такого наснимал твой отец.

— Я видела все эти фильмы миллион раз. Меня от них тошнит.

— Но ты смотрела их без моих экспертных комментариев, — ответил Ронни, и я кинула в него картошкой фри.

Хлопнула входная дверь — это мама ушла на вечернюю пробежку. Предварительно она заглянула к нам и принесла несколько салатов в стеклянных мисках, а также приготовленную Одри индейку в горчичном маринаде, которую переложила из контейнера на большую тарелку. Упаковок с картошкой фри, к счастью, она не заметила — я ловко спрятала их под журнальным столиком.

В течение всего фильма Ронни не затыкался — комментировал каждую сцену, рассказывая о том, как она была снята, или чем вдохновлена, или каким наполнена смыслом. Признаться, я и половины всего этого не знала, хотя думала, что могу с закрытыми глазами подробно пересказать сценарий любой отцовской картины и содержание всех его многочисленных интервью.

А в кульминационном моменте, когда главный герой, тысячелетний шутник, лежал на заснеженной земле, истекая кровью, глядя в небо пустыми глазами и безумно улыбаясь, я вдруг осознала: музыка, сопровождавшая эту сцену, была один в один та мелодия, которую играл Астрей. На секунду я подумала, что Астрей каким-то образом выудил её из моей памяти, но тут же эта мысль сменилась другой: да отец попросту соврал мне, когда сказал, что не помнит «Сердце зимы». Он ведь не музыкант, даже играть ни на чём не умел, однако заглавный трек для «Улыбки тысячелетнего шутника» написал сам. Это указано в титрах.

Ошарашенная неожиданным открытием, я бестолково пялилась в экран, пропуская мимо себя все последующие сцены. А потом вдруг ощутив за спиной чьё-то присутствие, обернулась. Внутри взвилось непонятно чем подкреплённая уверенность, что я увижу смутную, окутанную холодом и мраком фигуру Астрея.

Но то был отец.

Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку и держа в руках кружку с остывшим кофе. Выглядел он устало: небритый, в несвежей, мятой одежде, с мешками под глазами, обутый в мягкие комнатные тапочки на босу ногу. Как давно он там стоял, слушая наши споры о его собственном фильме?

Увидев, что я смотрю куда-то назад, Ронни тоже обернулся. За ним оглянулась и Дайана.

— Привет, дети. — Отец поднял в приветственном жесте ладонь.

— Ох, здравствуйте, мистер Драйден. — На лице Дайаны, как по щелчку, расцвела вежливая улыбка, которую она надевала при общении со старшими. — А мы тут ваш фильм смотрим.

Ронни мгновенно подскочил и протянул руку для пожатия.

— Ну всё, — сказала я, закатив глаза и перебираясь с пола на диван. — Ронни твой фанат и ты от него теперь не отделаешься.

— Я не настолько навязчив, как ты думаешь, — парировал он.

Устроившись вполоборота и сложив руки на спинке дивана, я наблюдала за тем, как отец с дружелюбной улыбкой пожимает ему руку.

— Я успел немного подслушать твои объяснения для не разбирающихся в кино дам. — Отец усмехнулся — по-доброму так. — Ты действительно много знаешь, да?

— Он засмотрел все твои фильмы до дыр, — сказала я, не давая Ронни и рта раскрыть. — А ещё он заставляет нас смотреть всякие дурацкие фильмы типа «Ворона» с Брэндоном Ли и «Легенды» с Томом Крузом.

— Амара, помолчи, — зашипел на меня Ронни, но я наслаждалась местью за более чем полтора часа пыток и продолжала сдавать его с потрохами.

— И интервью твои он тоже наизусть выучил.

— Очень приятно познакомиться. — Отец похлопал Ронни по плечу, и тот, кажется, был готов умереть на месте от счастья. — Честно говоря, сейчас я немного не в форме, — он показал на свои мятые штаны и стоптанные тапочки, — но, когда придёте в следующий раз, буду рад поболтать подольше. Идёт?

Я проводила его, тяжело шлёпающего к лестнице, задумчивым взглядом. Он за всю осень не сказал посторонним людям столько слов, как сейчас. Может, этого ему и не хватало — чистого, незамутнённого критикой подросткового фанатизма? Но этот фанатизм никуда не исчезал, по всему миру толпы фанатов обсуждали его фильмы, спорили о концовках и заложенных смыслах, строили теории и с пеной у рта доказывали друг другу, почему тот-то персонаж лучше другого. Достаточно было открыть любую социальную сеть и пройтись по хэштегам.

— Чёрт. — Ронни вернулся к дивану и втиснулся между мной и Дайаной, в наглую сдвигая нас обеих к подлокотникам. — Надеюсь, он не подумал, что я какой-то идиот. Из-за тебя, между прочим.

— Да брось. — Я отмахнулась. — Я ему о тебе все уши прожужжала давным-давно. Правда, не думаю, что он запомнил твоё имя. Он сейчас…

— Он милый, — сказала Дайана, — но какой-то замученный.

— Он уже несколько лет в депрессии, — сказала я. — И лечиться начал только прошлой зимой. Пока безрезультатно.

— Ну, может, немного молодой энергии ему не помешает. — Она подмигнула и достала телефон. — Давайте-ка сфоткаемся для поста о киновечере. Поставлю хэштег «тобиасдрайден». Пусть его фанаты накидают мне лайков.

— Будешь писать в посте об «Улыбаке»? — спросила я.

— «Улыбка тысячелетнего шутника», — встрял Ронни.

— Конечно. Ещё и напишу, что смотрела фильм Тобиаса Драйдена в его же доме и с его же дочерью. Я же могу вас упоминать? Вы не скрываетесь от полиции или от каких-нибудь психопаток типа Мизери? — Дайана переключила телефон на режим селфи и вытянула перед собой руку. Потом вскинула глаза и недовольно посмотрела на одиноко сидящую в своём кресле Одри. — Ну? Долго мы твою задницу ждать будем?

Она подскочила. Я подвинулась, пихая Ронни в бок, чтобы Одри смогла втиснуться между мной и подлокотником. И пока Дайана делала бесконечные дубли однотипных фотографий («Да не моргай ты», «Посиди секунду спокойно», «Я тебя сейчас ударю», «У тебя рука дрогнула»), у меня в груди вдруг так болезненно защемило от любви к ним троим, что стало трудно дышать.

6. Я ни на секунду не поверила в то, что Дайана реально опубликует наши фото.

Ей с нами было хорошо, интересно и спокойно, пусть даже она делала вид, будто уделяет нам внимание из жалости. Однако наша компания совершенно не вписывалась в её образ, и я думала, что она стесняется показывать нас своему окружению и своей аудитории.

Я открыла телефон и нашла аккаунт Дайаны, желая убедиться в своей правоте. У меня самой на странице было всего четыре фотографии, на одной из которых я запечатлена на красной дорожке вместе с родителями (мама в роскошном вечернем платье, отец в дизайнерском костюме в полоску и я в майке и джинсах), на другой красуется кукурузное поле бабушки с дедушкой, на третьей — мои ноги, обутые в кеды, а на четвёртой — «Сердце зимы», которое я выложила с соответствующим хэштегом в надежде на то, что кто-нибудь узнает эту книгу и откликнется.

Свернувшись калачиком в постели, я листала страницу Дайаны. На фотографии с подписью «Киновечер» мы вчетвером жмёмся на диване, обнимаемся и кривляемся. На лицо Ронни небрежно падают волосы, Дайана улыбается озорной, искристой улыбкой, которая мне так нравилась, а Одри жмурится от смеха и тонет в моём полу-объятии. Под подписью — короткая заметка о первом знакомстве с Тобиасом Драйденом — и буквальном, в его доме, и фигуральном, с его киноработами.

Следом была наша с Дайаной фотография: одетая в красное худи, я смотрю куда-то в сторону, а взгляд Дайаны направлен прямиком в камеру. Не помню, когда это было. Среди бесконечных селфи я увидела букет белых роз в хрустальной вазе: он стоит на фоне арочного окна, лепестки подсвечены закатом и их тонкие края буквально горят оранжевым огнём. Подпись — «Волшебство». А в закрепах я нашла видео с кусочком своего танца под песню Мадонны, но быстро его перелистнула.

Кто-то пересёк комнату — я ощутила это по движению воздуха у меня за спиной и по приглушённому звуку шагов. Когда матрас прогнулся под чужим весом, меня окутало маревом мороза и ароматом бордовых роз. На стене, скупо освещённой двумя бра, замерла длинная тень.

Присутствие Астрея, сидящего на краю кровати, чувствовалось так явственно, что это было просто невыносимо. Но если я обернусь, то никого позади себя не увижу, и это — невыносимо тоже. Положив телефон на прикроватный столик, я села. Волосы рассыпались по плечам, и я дрожащими пальцами заправила их за уши, а потом скользнула ладонью по шуршащему покрывалу, нащупывая холодную, как лёд, руку Астрея. Он был здесь — по-настоящему. Сидел рядом со мной. Мне не мерещилось. Я чувствовала его кожу, чувствовала трепет его пальцев под моим настойчивым прикосновением.

И когда я, не выдержав, всё-таки обернулась, всё исчезло. По углам комнаты клубились тени, в оконном стекле отражались шары света от бра. Я была одна, и только аромат ладанных роз остался витать в воздухе.

7. Астрей самозабвенно морочил мне голову, и я почему-то велась. Позволяла путать себя и кружить, студить холодом и погружать в кипящее озеро тьмы. Впервые за последнее время на меня опустилось тяжёлое, плотное покрывало бессонницы, и я металась по постели большую часть ночи, пока не включила аудиокнигу — какое-то глуповатое фэнтези, — и не уснула под монотонный голос чтеца.

Утром, чтобы немного взбодриться, а заодно и отвлечься, я сходила к отцу и едва ли не силком вытащила его из дома. Разговаривать не хотелось. Я вся была обращена внутрь себя — в бессонную ночь, в смолисто-сладкий аромат, в чужое присутствие, — но отец неожиданно принялся расспрашивать о моих друзьях. Подозреваю, Ронни был ему куда интереснее Одри и Дайаны вместе взятых — фанатский восторг польстил его растоптанному критиками самолюбию, — и девчонками он интересовался лишь из вежливости.

— Может, пойдёшь как-нибудь с нами погулять в Ясеневый парк? — спросила я. — Могу попросить Ронни пригласить своего отца, чтобы тебе не было скучно с толпой подростков. Он, вроде, нормальный мужик. Вылитый Пол Баньян.

— Я бы хотел, — сказал отец. Мы брели вокруг дома, наматывая третий или четвёртый круг, и отец ещё ни разу не попросился домой. — Но боюсь, что быстро устану.

— Тогда мы поведём тебя под руку, как старенького дедушку.

Он тихо засмеялся и приобнял меня за плечи. Не помню, когда он в последний раз меня обнимал.

— А ты умеешь убеждать.

— Кстати, я тут хотела у тебя кое-что спросить…

— М-м?

— Помнишь, я показывала тебе книгу, «Сердце зимы»? Там ещё твоё имя на форзаце написано.

— Ага, припоминаю.

— Ты уверен, что ничего не можешь рассказать мне о сюжете? Или, может, ты помнишь что-нибудь… Не знаю. Что-нибудь ещё, с ней связанное?

Отец в задумчивости насупил брови и покачал головой.

— Нет. Ровным счётом ничего. Но меня удивил балет, которого я не помню. Я бы в подростковом возрасте книжку о танцах читать не стал. Ни за что на свете.

— А кто автор? Откуда она вообще у тебя?

— Да, кажется, в магазине купил. Или в библиотеке нашёл, но не вернул. Или кто-то почитать дал.

— На ней нет библиотечных штампов.

— Ну, значит, одно из двух.

Я ему не поверила. Безусловно, существовала возможность того, что отец попросту вытеснил все связанные с книгой травмирующие события (а они наверняка были бы травмирующими). Либо Астрей сам каким-то образом стёр воспоминания о себе, хотя не знаю, зачем бы ему это понадобилось. О сохранении своей тайны он совершенно не беспокоился. Мне никогда не запрещалось говорить о «Сердце зимы». Чёрт, да я даже Дайану к Астрею привела, и мне ничего за это не было.

— А та музыка, которую ты использовал в фильме «Улыбка тысячелетнего шутника»? Как ты её придумал?

— Она мне приснилась. И ты бы это знала, если бы смотрела хоть некоторые мои интервью.

Если отец врёт, то нетрудно догадаться, почему. О таких вещах детям не рассказывают — ещё пальцем у виска покрутят и обвинят в рано начавшейся деменции. Но если не врёт… Либо проклятие (или благословение) «Сердца зимы» миновало отца и пало только на меня, что само по себе глупо, либо Астрей всё же как-то повлиял на его память. И мне нужно вытрясти из Астрея эту информацию, желательно оставшись при этом в живых. Я не строила насчёт Астрея иллюзий и прекрасно понимала, что он не человек. Он мог быть опасен, как опасна стихия или дикие сверхъестественные силы, и то, что он иногда приходил ко мне, ничего не значило. Я не вправе судить о нём по человеческим меркам и ждать, что наша эмоциональная связь, если она вообще существует, помешает ему меня убить — за надоедливость и глупость, например. А мне больше не хочется умирать.

Была суббота, так что, вернувшись с прогулки, я взялась за учёбу, а ближе к вечеру села на велосипед и поехала в танцевальную школу. Сёстры Ришар разрешали нам заниматься в свободном классе во внеурочное время и не брали за это денег. Только просили самостоятельно распределять между собой часы и ставить в известность о нашем расписании.

Когда я пришла, за стойкой администратора сидела мадам Ришар и читала книгу, а из хореографического класса доносился голос Тейлор Свифт.

— Кэтти как раз заканчивает, — сказала мадам Ришар, не поднимая головы.

Я переоделась в недавно купленный костюм для йоги, натянула полу-пальцы, взяла телефон и осторожно, чтобы не мешать, встала под дверью класса.

Кэтти танцевала под «Look what you made me do» — неуверенно и медлительно. Заметив, что я подсматриваю в щёлочку, она сбилась и остановилась.

— Привет, — раскрасневшись и тяжело дыша, сказала она.

— Извини, — ответила я, открывая дверь и входя в класс, — не хотела мешать.

Кэтти махнула рукой.

— Мадам Ришар предупредила, что ты придёшь, я просто…

— Ушла в себя?

Она улыбнулась.

— Ага. Контемпорари ведь об этом, да?

— Наверное.

Там, на детской площадке в Ясеневом парке, нам с Кэтти было легко найти общий язык. Темнота, пиво, окутывающая коконом болтовня. Но здесь, в ярко освещённом классе, нам оказалось не о чем говорить. Кэтти неловко улыбнулась и начала собираться, а я подсоединила телефон к колонкам и притворилась увлечённой своим плейлистом, хотя нужную песню — «Forever autumn» — нашла практически сразу.

— Ну, пока? — сказала Кэтти.

— Ага, — ответила я. — Увидимся.

Закрывая за ней дверь, я услышала, как Кэтти прощается с мадам Ришар. Отрезав себя от звуков чужих голосов, я забыла о них обеих и включила музыку.

Сначала — разминка и растяжка, чтобы разогреть мышцы и собраться с мыслями. Только затем — танец. Я представляла под своими босыми ногами сырую от вечерней росы землю и хрусткие палые листья: как они взметнутся от движения моей ступни, зашуршат, когда я медленно развернусь, будто бы осматриваясь. За спиной у меня стелется туман, зажигаются первые фонари, и тучи горят, подсвеченные лучами незримого солнца — как подсвечены лепестки белоснежных цветов, срезанных в мистическом зимнем розарии и запечатлённых на фотографии.

Моё отражение в зеркале раздвоилось. Я замерла, ожидая увидеть Астрея, но вместо него на границе заката и тени стояла Терпсихора. Она взглянула на меня своим отстранённым, полным какой-то неизбывной тоски взглядом, и когда песня началась сначала, встала на пальцы. Она была в привычном чёрном трико и в пачке, но на ногах у неё алели ярко-красные пуанты. Обычно строгая причёска растрепалась, из пучка выбились пряди. И не было ни короны, ни диадемы, ни хотя бы тиары на голове. Только шею опутывали нити жемчуга, а плечи трико, словно эполеты, украшали нашитые разномастные жемчужины.

Мы начали танцевать. Леденцовый атлас стучащих по деревянному полу пуант горел в лучах заходящего солнца. Когда Терпсихора вскидывала ноги, казалось, что её ступни объяты огнём. Краем глаза я следила за нашим отражением в больших панорамных зеркалах. Как же сильно разнились наши танцы! Лебединый изгиб шеи Терпсихоры, воздушные шаги, трепет рук — будто и не руки вовсе, а тончайшие крылья феи. И мои сутулые плечи — тоже словно крылья, только не расправленные по ветру, а сложенные в попытке завернуться в них, защититься, закрыться от мира. Моя нарочитая тяжесть поступи. Моя ломаная геометрия.

Я даже не заметила, как песня подошла к концу, и на смену ей пришло фортепиано, грянувшее грозой и лопнувшее оглушительным ливнем. Подошвы ступней обожгло холодом. Вокруг раскинулся лес, а над головой расстелился угольно-чёрный бархат небес с россыпью мелких блёсток-звёзд.

Астрей сидел за роялем, играя и не обращая на меня никакого внимания. И хоть я не могла поймать его взгляд, я чувствовала, что он весь — обо мне: он знает, что я здесь, ощущает меня, проникает в меня и разжигает внутри меня огонь, несравнимо более яркий и буйный, чем тот, что горел атласом красных пуант Терпсихоры.

Я сделала фуэте, понадеявшись, что даже если поскользнусь и сломаю себе ногу, то в реальный мир эту травму не унесу. Терпсихора понеслась вперёд в своём диком, неудержимом танце ветра и тьмы. А вокруг нас снежинками закружились босые балерины — вразнобой, словно каждая танцевала что-то своё и не смела вмешиваться в наше морозное па-де-де.

Я не пыталась угнаться за Терпсихорой, даже не пыталась вспомнить классические движения. Просто слушала музыку и танцевала так, как мне хотелось. Если я снова умру — пусть. Уже не страшно. Я привыкла к боли и к крови. И я хотела доказать ей — жестокой, бессердечной богине танца, что могу танцевать не только ногами, но и сердцем.

Музыка достигла кульминации — яростная и жгучая, как буйное пламя. Наши с Терпсихорой тени скользили по белому холсту снега, схлёстывались, перекрещивались, сливались, путались. А потом вдруг воцарилась звенящая тишина. Терпсихора замерла на месте и спрятала лицо в ладонях. Я непонимающе на неё смотрела, остановившись рядом. Она плакала? Смеялась? О чём-то думала?

Астрей вновь заиграл — спокойную, печальную, смиренную мелодию. Терпсихора медленно развела руки в стороны и, уставшая, надломленная, взглянула на меня блестящими от скорбных слёз глазами.

— Иди ко мне, — шепнула она, — моя отчаянная боль.

Вот оно — смерть в её объятиях. Наверное, так надо. Наверное, в этом есть какой-то смысл. Я шагнула по мерцающему слюдяному снегу, совершенно не чувствуя пальцев ног и от холода, и от усталости. Позволила себя обнять. И объятия эти оказались… горячими. Нестерпимыми — словно я сунулась в недра жарко растопленного камина. Я задёргалась в стальных тисках её рук, затрепыхалась, пытаясь вырваться. Я сгорала заживо, и обугленная кожа слезала с опалённых мышц.

А потом всё закончилось.

В стороны брызнул снег, брызнули осколки льда. Я была одна, целая и невредимая. В панике я рухнула на колени, зарылась в снег, остужая себя, и только тогда заметила, что одета в жемчужно-чёрное трико Терпсихоры, её фатиновую пачку, и обута в её алые пуанты.

Я растерянно огляделась. За роялем никого не было, и вокруг — тоже. Безмолвие всё длилось и длилось.

Во мне бушевал ужас — осознание несостоявшейся мучительной смерти. Бушевал восторг — я танцевала так, словно вся моя сущность сконцентрировалась в суставах, и я отдала этому танцу всю себя. Но ведь что-то произошло — что-то, чего со мной не бывало прежде. Вдруг теперь меня убьют по-настоящему? Или меня просто забудут в этом дремотном, заснеженном лесу? И я, опять же, умру — попросту замёрзну насмерть? Или, что ещё хуже, не умру никогда и буду вечно скитаться среди деревьев неприкаянным призраком?

Я встала и, отряхнувшись от снега, в котором вывалялась, пересела на банкетку. Поднялся ветер, луна скрылась за тучами. Начался снегопад — крупные хлопья закружились в воздухе. Мои растрёпанные волосы, подхваченные расходящейся вьюгой, скользили по плечам. Шевелились воздушные края пачки. Вытянутые ноги обдувало холодом.

Вернулся Астрей — вышел из тени ротонды, задумчивый и отстранённый. От неожиданности, уже свыкшаяся с тишиной и пустотой, я дёрнулась и тут же скривилась — по телу разлилось неприятное ощущение. Боль горения ещё жила, ещё впивалась в оголённые нервы.

— Где ты был?

Я страшно замёрзла, страшно устала, страшно вымоталась морально, поэтому мой тон был недовольным, даже капризным. И я тут же осеклась, осознав, что говорю с Астреем так, будто мы давно знакомы. Будто мы друзья — или даже больше. Но это не так. И всё, что я себе надумала, не имело к нему никакого отношения.

Он приблизился ко мне, снял с себя пиджак с фалдами и накинул мне на плечи. Я впилась пальцами в плотную чёрную ткань, пытаясь согреться, и спросила:

— Что случилось с Терпсихорой? То есть… с балериной… Я так её называю.

Астрею неоткуда было знать, какое имя я дала Терпсихоре, однако по его лукавому взгляду было понятно: пояснения не требуются.

— Она тебе больше не нужна, — ответил он.

— Она вообще не была мне нужна, — негромко, но твёрдо сказала я. Мне всё ещё было не по себе: я не понимала, как должна разговаривать с Астреем — как могу с ним разговаривать, — поэтому меня метало от опасливой почтительности, с которой я обращалась к учителям, до фамильярной грубости, которую использовала при общении с друзьями. — Она только мешала.

— Это ты не старалась.

Я с сомнением хмыкнула.

— Говоришь, как Терпсихора.

Он улыбнулся, и эта бритвенно-острая, похожая на стальное лезвие улыбка вскрыла мне душу.

— А ты, наконец, начинаешь кое-что понимать.

И тут до меня дошло.

— Ты… это же ты придумал её?

— Мы вместе. — Ветер играл с его волосами, снег путался в прядях. — Ты нуждалась в божестве, за которым не сможешь угнаться, и я дал его тебе. — Астрей смотрел мне в глаза, и мне было страшно под его проникающим в глубины моего разума взглядом. — Ты нуждалась в боли, которая доведёт тебя до отчаяния, и в смерти, которая научит жить. И ты это получила. Ты нуждалась в любви… и я дал тебе всё, что смог.

Меня охватило отчаяние. Он будто бы прощался, а я не была к этому готова. Не сейчас, когда я только-только начала постигать себя, свой талант, свою любовь к тому, что меня разрушило. И он не мог, не имел права оставить меня одну со всем тем, что пробудил.

— Замолчи.

— И когда ты в скором времени перевернёшь последнюю страницу, с книгой придётся расстаться.

— Не переверну, — заявила я, даже не думая о том, насколько по-детски это прозвучало. Мне хотелось выглядеть женщиной — взрослой и знающей, чего хочет, но вместо этого я просто выставляла себя избалованной, недалёкой и неблагодарной. — Не так уж много ты мне дал, знаешь ли.

Внутренне я вся сжалась. Астрей мог убить меня одним движением мизинца. Здесь, в своей зимней обители, он мог всё.

Он путал и пугал меня: своим взглядом невероятно древнего, безразличного ко всему миру существа и яркой, искристой улыбкой молодого человека, едва начавшего этот мир постигать. Я не понимала, кто он и чего от него ожидать. И я была слишком проста и глупа для тонких игр, в которые он, возможно, всё это время играл со мной.

Вовсе он не бог музыки, звёзд и вечной зимы, а какой-нибудь демон лжи и страдания. Любой другой человек на моём месте наверняка давным-давно бы его раскусил. Но я примитивна в своих стремлениях и желаниях. Я всего лишь хотела его поцеловать — с тех пор, как увидела. И это первое в моей жизни чувственное желание дало мне толчок, дало мне силы взглянуть в лицо своим страхам и сделать шаг к тому, чтобы стать собой.

Всё исчезло: снегопад, стылая зимняя ночь, Астрей. Я, одетая в трико и пачку Чёрной Королевы Лебедей и обутая в её клубничные красные пуанты, сидела на расшатанном стуле возле старенького фортепиано в танцевальном классе школы «Ришар & Ришар». Через панорамные окна струился вечерний угасающий свет. Но на плечах у меня остался пиджак, остро пахнущий ладаном, и в своей густой тени я видела очертания предвечной богини танца.