1. Я не стала говорить Дайане о том, что книга пропала. Их с Одри отношения и без того были очень хрупкими, и я боялась всё испортить. Однако за Одри я наблюдала: присматривалась к ней, пыталась подметить какие-то изменения. Она ведь могла просто сунуть книгу на полку и не открывать её, не погружаться в фантасмагорическую зиму. Хотя зачем было, в таком случае, воровать?

Целую неделю после Белой вечеринки город гудел из-за точечного землетрясения, по вине которого едва не обрушился дом Мэйси. Над школой печально реяла вуаль напряжённой тревоги. Вечеринка, которая должна была стать праздником, слишком многих испугала, расстроила и рассорила. Масла в огонь подливала и сама Мэйси.

— С того самого дня я не сплю по ночам, — говорила она всем, кто соглашался её слушать. — В доме очень холодно и постоянно кто-то ходит. Это был Дьявол, я уверена. Дьявол.

Одри стала сама на себя не похожа: тиха, рассеянна и молчалива. Когда мы курили за старым спортзалом, по щиколотку утопая в снегу, она практически не участвовала в разговорах — только просила иногда поделиться сигаретой. На уроках и на перерывах она тоскливо смотрела в окно, но на все расспросы отвечала мягкой улыбкой и просила не беспокоиться.

— Мне просто грустно, — говорила она. — Я не думала, что с Дугласом всё так обернётся.

Изменения в её поведении заметила не я одна. Дайана буквально насела на Одри — вынудила пригласить нас в гости, и в субботу днём мы вчетвером забаррикадировались у неё в комнате. На фоне играла включенная Ронни музыка. Сам он сидел на заставленном плюшевыми зайками подоконнике и негромко разговаривал по телефону с Мэйси. Я морщилась от аммиачного запаха краски, которую Дайана, ловко орудуя кистью, наносила на волосы Одри. Было скучно, поэтому я ежеминутно начинала ныть.

— Ой, угомонись, цвет будет шикарным, — сообщила Дайана. — Жемчужный с розовинкой, Одри очень пойдёт.

— Как эта цветная мазня может дать жемчужный цвет? — спросила я. — Магия какая-то.

— Учи химию получше, — ответила Дайана. — Иначе для тебя и чистящие средства будут волшебными эликсирами. Зачем Мэйси звонила?

Ронни отложил телефон. Выглядел он одновременно и утомлённым, и раздосадованным, и раздражённым.

— Карла к ней прицепилась, — сказал он, прислоняясь к оконной раме. — Выспрашивала, почему мы расстались и с кем я теперь. — Он вздохнул. — Как она меня достала.

— А вы расстались? — спросила я.

— Да. Перед вечеринкой. Не хочу это обсуждать.

— А придётся. — Дайана побултыхала кистью в остатках краски и стала наносить жутко воняющую смесь на виски смирно сидящей Одри. — Если Огуст тебя зарежет, у нас должны быть веские доказательства для того, чтобы натравить на неё полицию.

— Завязывай со своими детективами, а.

— Ты мне с того света потом «спасибо» скажешь. Но я, вообще-то, в курсе о Мэйси. — Она хитро посмотрела на Ронни. — Она всё растрепала.

— Не сомневался.

— Она в шоке. Думала, у вас любовь.

— Я никогда ей этого не говорил.

Мне было любопытно, что же у них произошло, но расспрашивать не стала — видела, как Ронни неприятно всё это обсуждать. Дайана, к счастью, тоже умолкла. На её губах играла загадочно удовлетворённая улыбка.

Когда Одри смыла краску и уложила волосы, я, наконец, смогла оценить труды Дайаны: цвет и впрямь получился роскошный. Нежный и приятный, неяркий и вместе с тем достаточно контрастный для бледной внешности Одри. Она даже довольно заулыбалась, разглядывая себя в большое ручное зеркало.

— Теперь-то мы пойдём гулять? — спросила я.

— Да пойдём, пойдём, господи! — Дайана закатила глаза. — Ты как собака, которая просится на улицу. За что мне всё это!

— Когда-нибудь ты дозакатываешься, и глаза застрянут в глазницах, — сказал Ронни.

Она показала ему средний палец.

Перед прогулкой Одри предложила нас накормить. Спустившись на кухню, мы расселись за круглым столом и с удовольствием прикончили приготовленную ею пасту Карбонара. И когда Одри хлопотливо принялась разливать чай, на кухне объявилась её мать. В объёмном сером свитере и миди-юбке, из которой торчали худые ноги с острыми коленями, она смотрелась болезненной, как будто из неё высосали всю кровь и оставили лишь скелет, на котором одежда висела мешком.

— Давненько вы не заглядывали, — проговорила миссис Карпентер, останавливаясь в дверях.

Я притворилась страшно заинтересованной чаем. Ронни тоже промолчал, поэтому отдуваться за нашу невоспитанность пришлось Дайане. Она расплылась в улыбке, и вежливо ответила:

— К сожалению, у нас не так много времени.

— Но время на то, чтобы посмотреть кино у Амары вы находите, — заметила она.

— У Амары телик больше, — невозмутимо парировала Дайана. — К тому же, её отец — кинорежиссёр, он многое рассказывает, и это помогает нам лучше прочувствовать фильмы.

— Что ж, это полезно, — дружелюбно ответила миссис Карпентер. — Я рада, что Одри проводит с вами много времени, пусть даже и не дома. Вся эта история с Дугласом такая неприятная.

Одри продолжила молча заниматься сервировкой стола: подала печенье, которое напекла к нашему приходу, поставила в центр стола сахарницу, сделала Ронни кофе. Если разговор чем-то и зацепил её, она не подала виду.

О Дугласе мы старались не вспоминать. Меня он демонстративно не замечал, хотя прежде мы здоровались, обсуждали «Ромео и Джульетту», перекидывались парой-тройкой слов перед тем или иным уроком. Ну а на Ронни он едва ли не кидался и обвинял во всех смертных грехах. Он самым очевидным образом нарывался на драку — намеренно пытался бесить Ронни, чтобы тот ударил его первым. Ронни же было плевать. Нападки Дугласа он игнорировал точно так же, как игнорировал и всех людей в целом. Уверена, он бы и в ту драку не полез, если бы дело не касалось нас троих.

— Одри такая чувствительная девочка, — продолжила миссис Карпентер. — Так сильно расстроилась. Хотя, конечно, она понимает, что любовь приходит и уходит. Да и глупая была затея — связываться с бывшим парнем такой девушки, как ты, Дайана, милая.

Я заёрзала на стуле и покосилась в окно. Дайана вновь взяла удар на себя.

— Что ж, — копируя немного чопорную манеру речи миссис Карпентер, проговорила она. — Если состояние Одри так сильно вас беспокоит, возможно, стоит направить её к психологу.

Миссис Карпентер иронии не заметила.

— Она давно ходит к школьному психологу. Прекрасная женщина! И очень хорошо знает Одри, потому может её помочь. Одри ведь, знаете, немного… фантазёрка.

— Неправда, — тихо сказала Одри.

— Ну о чём ты, солнышко? Ты склонна преувеличивать проблемы и немножечко драматизировать. — Миссис Карпентер очаровательно улыбнулась. Одри, не глядя на неё, села за стол и взяла в руки кружку с чаем. — Не ты ли рассказывала миссис Гарнер, как плачешь по ночам и никак не можешь успокоиться? Только это неправда. Я же захожу к тебе, и в комнате всегда тихо. Но все подростки так делают — притворяются, что им плохо, чтобы их пожалели. Только со мной ведь не нужно притворяться, ты же знаешь, котёнок. Просто скажи — и я всегда тебя пожалею!

Она положила Одри руки на плечи, наклонилась и смачно поцеловала её в макушку, приминая влажные волосы.

— Ничего. Найдёшь хорошего парня, который тебя и такую полюбит. Вы ведь так хорошо дружите, — обратилась она вдруг к Ронни. — Ни на что не намекаю, но, — она хихикнула, — сами знаете, как бывает.

Всё это время мы напряжённо молчали, но при этих её словах замершая в предчувствии бури кухня пришла в движение: лицо Ронни вытянулось, я поперхнулась чаем и закашлялась, Одри очень медленно поставила дрожащими руками кружку на стол, а Дайана откинулась назад и зло прищурилась.

Встретив гробовую тишину в ответ на свои слова, миссис Карпентер пожелала нам приятного аппетита и, наконец, оставила нас в покое. Я со стоном уронила голову на стол.

— Знала ведь, что не нужно сюда приходить, — пробормотала я.

— Извините, — сказала Одри. — Она последнее время странно себя ведёт.

— «Последнее время»? — насмешливо переспросила Дайана. — Да она у тебя поехавшая!

— Тише, — буркнула я, — а то услышит.

— Да мне плевать. Её проблемы.

— А миссис Гарнер реально сливает ей инфу о тебе? — спросил Ронни. — Или твоя мать это придумала?

— Думаю, не придумала, — ответила Одри, размешивая сахар в чае и наблюдая за образовавшейся воронкой. — По крайней мере, некоторые вещи маме неоткуда знать, но она знает.

Повисла ошарашенная тишина. Вот это мне повезло — в том, что я не решилась откровенничать с миссис Гарнер. Мама, конечно, никогда бы не пришла к ней с расспросами о наших сеансах, но не хотела бы я, чтобы такой гнилой специалист знал обо мне что-то личное.

— Вот сука, — сказала Дайана. — Я её на хрен выживу с должности.

— Ты же говорила, что не бежишь к папочке по каждому поводу, — попыталась я пошутить.

— По такому поводу — побегу. Да директор сам бы её уволил за столь серьёзный косяк, не будь она ему женой. За такое лицензию, вообще-то, отбирают.

— Она хороший психолог, — сказала Одри. — И правда помогла мне. Но теперь-то я с ней ни о чём особо не разговариваю. Это, — она вымученно улыбнулась, — невыносимо.

Ронни отодвинул от себя опустевшую кружку.

— Из меня как будто все силы выпили. Пойду покурю.

— И я, — сказала Дайана. — Потому что меня всё это натурально бесит. Пойдёте?

Мне была нестерпима сама мысль о том, чтобы шевелиться. Миссис Карпентер, будто дементор из книжек про Гарри Поттера, высосала из меня не только силы, но и всю радость. Я отрицательно промычала что-то невнятное. Заскрежетали ножки отодвигаемых стульев. Хлопнула кухонная дверь, раздались удаляющиеся шаги и негромкий разговор — Ронни просил у Дайаны попробовать её электронную сигарету.

— Она ревнует, — сказала Одри спокойным бесцветным голосом.

Я встрепенулась и распрямилась.

— Кто кого?

— Дайана — Ронни. — Одри сидела, опустив плечи и положив одну руку на стол, а другой вяло перебирая бледно-розовые пряди. — Но это моя вина. Я ведь… меня угораздило влюбиться в одного её парня, и теперь, думаю, она боится, что влюблюсь и во второго. Только зря она это.

— Погоди. — Я нахмурилась, пытаясь сообразить, что она имеет в виду. — Ронни — не парень Дайаны. Сомневаюсь, что ему вообще нужны отношения — он с Мэйси-то, по-моему, встречался только потому, что она сама навязалась, а ему было лень разбираться.

Одри подняла на меня глаза, и на секунду я увидела её прежнюю — мягкую, заботливую, искренне нас любящую. В её больших косоватых глазах отражалась нежность и немного искристого веселья.

— Ну да, не парень Дайаны — пока. Разве ты не видишь, к чему всё идёт?

— Ты слишком внимательная, — проворчала я. — Не понимаю, Амур на Ронни чихнул, или что?

— Ну. — Одри улыбнулась. — Он высокий, умный, интересный и ни за кем не бегает. Ты не представляешь, как многих девочек это злит. И Дугласа, кстати, тоже.

— Не, ну с Дугласом-то всё понятно. Кому понравится по роже получать. Он… — я помолчала, пытаясь подобрать слова так, чтобы не расстроить Одри ещё больше. — Он с тобой говорил после вечеринки?

— Да. Хочешь ещё печенья? — Я помотала головой, и Одри стала собирать тарелки в одну стопку. — Пытался со мной помириться. Предлагал начать всё с начала. Сказал: не думал, что мне так важно мнение окружающих, но теперь-то он об этом знает и больше таких ситуаций не допустит. Ну а потом я узнала от Марго, что он всем гадости про нас четверых говорит.

— Я думала, вы с ней не общаетесь.

— Она начала со мной разговаривать. — Одри едва заметно пожала плечами и встала, чтобы вымыть посуду. — Она очень хорошая. Только родители на неё сильно давят.

— Так что ты Дугласу-то ответила?

— Ничего. Не вижу смысла что-то ему объяснять.

С Дугласом было не всё в порядке — это стало понятно уже после выходных. Ни публичный скандал с Дайаной, за которой увивалось множество парней, ни драку с Ронни, которого в школе многие любили, ни то, что он ударил меня по лицу, хотя я сама на него кинулась, ему не простили. На этом фоне популярность Перси в команде резко взлетела. Уж не знаю, почему — может, из-за того, что не остался в стороне и влез в наши разборки, а может, просто попал в волну и привлёк к себе внимание.

Теперь он ходил хвостом за Ронни и упрашивал вступить в команду. Учиться нам оставалось ещё долго, навыки — дело наживное, а с таким ростом игнорировать спорт — это преступление. Так он говорил, без спросу подсаживаясь к нам за обедом. Мне он, в целом, не мешал — приятный забавный парень, хоть и чуточку излишне обидчивый для нашего грубоватого юмора. Но за что я была готова его расцеловать, пусть бы даже мы потом оба отплёвывались, так это за то, что он первым из команды стал пытаться по-человечески общаться с Одри. Жаль, этого не случилось раньше, когда она вся засветилась бы от счастья. Она ведь так мечтала, чтобы в школе её, наконец, приняли. Но теперь, опустошённая, она просто вежливо улыбалась и с явной неохотой поддерживала разговоры.

Зашумела вода, зазвенела посуда. Я рассматривала разномастную и, по-моему, весьма безвкусную обстановку кухни и думала. Мне уже не хотелось возвращать книгу. Одри явно нужна была встряска — точно так же, как моему отцу. Может быть, если я попрошу, Астрей не даст беде случиться с ней — защитит её от книги. Он ведь не дал погибнуть ребятам на Белой вечеринке, хотя это было не по правилам.

2. — Ты должна с ней поговорить.

Я, запыхавшаяся и вспотевшая после игры в баскетбол, торчала в сторонке и завязывала растрепавшиеся волосы в хвост. Дайана в центре спортивного зала учила Одри правильно бить по мячу, чтобы он отскакивал от пола, а не укатывался в сторону.

— Тебе я ничего не должна, — ответила я.

— Слушай, ну извини, — сказал Дуглас. Он маячил передо мной, закрывая обзор на играющих. Чувствуя подступающее раздражение, я выглянула из-за его плеча, чтобы посмотреть, как Одри пытается вести мяч. — За то, что дал тебе по лицу. Ты ведь сама кинулась, я офигел.

— Я действительно сама кинулась и извинений не жду. Но после того, как ты облил дерьмом моих подруг и влез в драку с моим другом…

— Так он тоже сам напал!

— Он защищал нас. — Я пожала плечами. — В любом случае, мне всё это неинтересно. Разбирайся со своими проблемами сам.

Я обошла его и собиралась уйти, но Дуглас схватил меня за локоть и дёрнул обратно. Раздался оглушительный свист мистера Санчеза, когда Карле прилетело мячом по ногам.

— Слушай, — понизив голос, зашипел он. — Я не могу просить об этом Дайану, она меня ненавидит. Да и не хочу я с этой овцой разговаривать. Так что — поговори с Одри. Пусть она...

— Страшила Одри? — насмешливо ответила я и дёрнула рукой, пытаясь высвободиться. Пальцы у него оказались стальными.

— Я ляпнул, не подумав. Я люблю её. Реально. Без всякого.

— А когда она тоже залетит, ты и её кинешь?

По его лицу пробежала тень.

— Так ты знаешь?..

Дуглас мне страшно надоел, и я пихнула его в грудь. Он даже не покачнулся, но хватку всё-таки ослабил.

— А кто, по-твоему, был с Дайаной в больнице, когда ты слился?

— Она сама виновата. Я тут при чём? К тому же, в итоге, никакого ребёнка нет. Может, Дайана и задержку придумала, и ложные тесты, и прочее. Все эти идиотские бабские проверки… Или внимания хотела, не знаю. Или вообще просто решила подшутить!

Даже жаль, что Дайана всё ему рассказала. Пусть бы все ещё месяц или два помучался в страхе.

— Такими вещами не шутят, Дуглас.

— Да мне плевать. Было и было. Стой, ты куда!..

Уже не слушая его, я лёгким бегом направилась к Дайане и Одри, чтобы показать, как по-настоящему нужно играть в баскетбол.

После школы Дайана упорхнула в бассейн. Мы с Одри проводили Ронни до магазина и, пока не было покупателей, поболтали с ним немного, а когда повалил народ и ему стало не до нас, пешком пошли ко мне.

Я всё ждала, когда же Одри признается в краже, но несмотря на то, что мы остались вдвоём и никто нам не мешал, она ничего не сказала о книге.

Мы хорошо провели время: посмотрели несколько серий «Карточного домика», который очень нравился Одри, потом ей захотелось меня накрасить (у неё отменно получилось, хотя я сама себя не узнала — будто чужой человек смотрел на меня из глубин зеркала). И наконец Одри дорвалась до моей шкатулки: спросив разрешения, она устроилась в нише окна и погрузилась в перебирание украшений.

Она примеряла на себя коралловую подвеску, крутясь перед зеркалом и пританцовывая, а я ломала голову над тем, что делать с Дугласом. Рассказать ли Одри о его намерениях, или оставить всё, как есть? Не хотелось её расстраивать, но и принимать за неё решения я тоже не была готова. В итоге я сказала:

— У меня есть новости о Дугласе. Но если не хочешь о нём слышать, я не буду говорить.

— Не хочу, — ответила она. — Мне он больше неинтересен.

Это меня удивило. Одри ведь так любила его и была готова простить что угодно. А теперь — как отрезало, хотя он не сделал ничего такого, чего не делал бы прежде. В отношении неё так точно.

Заметив, что Одри не может справиться с замком на аметистовых бусах, я встала и помогла ей.

— Думаешь, что я неправильно поступаю? — спросила она, глядя на меня через отражение в напольном зеркале. — Стоит дать Дугласу второй шанс?

— Это только тебе решать, — осторожно ответила я. — Хотя я бы ему и первый шанс давать не стала, не то, что второй. Просто… я удивлена, что ты так легко его отпустила.

— Легко ли… — Одри погладила глянцевые фиолетовые бусины у себя на шее. — Мне идёт?

— Очень. Можешь взять себе. Тебе аметисты идут больше, чем мне.

— Правда? — Она развернулась и с чувством обняла меня, обдавая ароматом кокосового шампуня. — Спасибо. Благодаря тебе — вам всем, — я чувствую себя чуть-чуть красивой.

Я, смущённая, отстранила её от себя и проворчала:

— Что за глупости, никаких «чуть-чуть».

3. — Она не справляется, — сказал Астрей.

Я лежала в полудрёме, когда почувствовала его за спиной. Он не прикасался ко мне — просто сидел рядом, на краю постели, и я потянулась к нему сама, стряхивая с себя остатки сна. Он встретил меня объятиями — невесомыми, напоенными зимней прохладой. На мгновение мне стало очень хорошо, но потом я поймала взгляд его голубых глаз, полный печального сожаления — будто он… сочувствовал. Ему было жаль меня, потому что я переживала за Одри? Или жаль саму Одри? Он-то знал, что с ней происходило после того, как она завладела книгой, а я вот не знала ни черта. Так и не смогла себя заставить заговорить с ней о книге — опасалась напугать и расстроить.

— И что теперь будет?

Он ничего не ответил, и я почувствовала, что, убаюканная его объятиями, проваливаюсь обратно в тревожный, полный страхов и переживаний сон.

Когда декабрь полноправно вступил в свои права и пошёл на вторую неделю, слякоть сменилась заморозками и тонким снежным покрывалом, скрывшим под собой грязь и заледеневшие лужи, вслед за чем над штатом пронеслась сильнейшая пурга. Мело два дня. Ветер оборвал линии передач, случилось несколько автоаварий в центре Эш-Гроува, а рейс Винус отменили.

На этот раз я была не при чём — книги-то у меня не было. И нетрудно догадаться, по чьей вине взбеленилась погода.

Винус пришлось лететь следующим рейсом. Самолёт должен был приземлиться в пять утра, и Дайана вызвалась отвезти меня в аэропорт.

— Жалко, я не могу поехать с вами, — печально сказала Одри. — Мама не разрешит.

— Ой, господи, у твоей мамы проблемы с головой. Без обид, о'кей? — Дайана облокотилась на спинку дивана и подпёрла голову рукой. Мы втроём коротали вечер у меня, пока Ронни работал. Чем ближе подбиралось Рождество, тем меньше у него оставалось свободного времени: магазин часто бывал битком забит покупателями. — Но ей бы правда к психологу сходить.

— Я ей предложила однажды, — ответила Одри. — Она расплакалась и спросила, чем заслужила такое отвратительное отношение и почему я её совсем не люблю.

Дайана закатила глаза.

— Да уж. Ладно, поехали тогда по домам. Буду в 2:45. — Я покивала, и она добавила: — Вздумаешь проспать — придушу.

Разумеется, я проспала, и разумеется, Дайана пилила меня по этому поводу всю дорогу до соседнего города — в Эш-Гроуве аэропорта не было. Но самолёт всё равно задержали на полчаса — не могли посадить из-за плохой видимости.

Мы оккупировали столик в кофейне и принялись накачиваться кофеином. Я пила залпом третий эспрессо, когда наконец-то объявили посадку. Расплатившись, мы поспешили к выходу и ещё минут пятнадцать торчали на холоде в ожидании Винус и её таинственного жениха.

И вот она вышла, волоча за собой чемодан: одета в лёгкую, не по погоде, жёлтую джинсовую куртку нараспашку и оголяющие щиколотки джинсы, на ногах — потрёпанные, едва не разваливающиеся кеды, афрокосы переплетены в одну большую толстую косу, которая бьёт её по спине в такт шагам. И рядом с ней — тот самый мужчина, чьё фото Винус мне присылала. Русая борода, рубашка в клетку, такая же лёгкая, как у Винус, куртка, только, в отличие от неё, он мгновенно продрог.

— Эдвин из Флориды, — сообщила сияющая улыбкой Винус, — и страшно замёрз, а мы ведь только-только вышли на улицу. Да, дорогой?

Мне резануло слух это «дорогой». Чтобы Винус хоть к кому-то в своей жизни обратилась вот так — «дорогой»… с ума сойти.

— Мне тепло, — густым басом ответил Эдвин. У него был лёгкий акцент с чётким выговором слов.

— Врунишка! — Винус рассмеялась и ласково потрепала его по плечу. — О, Дайана Кристал! — Протянула руку, она сердечно потрясла Дайану за ладонь. — Поверить не могу, что моя скучная племяшка ухитрилась тебя подцепить.

— Я не скучная, — сказала я.

— Ещё какая!

Дайана улыбнулась. Я уже научилась отличать её фальшивые вежливо-надменные улыбки, которые она щедро расточала направо и налево, от искренних. И сейчас, кажется, она была искренна — настолько, насколько это возможно в несусветную рань.

Винус пошла вперёд, мы с Дайаной следом, а замыкал процессию нагруженный сумками Эдвин.

— Как там мои снежные крошки?

— Живые, — буркнула я. — И я не скучная.

— Раньше ты утверждала обратное!

— Мне расхотелось быть скучной.

— Нет, ну вы только посмотрите на неё! — воскликнула Винус. — А Эдвин ещё на меня жалуется, мол, я непостоянная и непоследовательная.

— Непоследовательность у Драйденов в крови, — ответила я. — Давайте уже в машину, а. Мне холодно.

Мы погрузили вещи.

— У меня теперь будет самая пресная в мире фамилия, — заявила Винус, усаживаясь на заднее сиденье. — Уилмер. Винус Уилмер — как будто я училка в сельской школе.

— Она постоянно ворчит, — сказал Эдвин. Голос у него, несмотря на низкий тембр, был мягким и приятным. — Хотя я не заставляю её менять фамилию.

— Ну уж нет. — Винус засмеялась. — Я беру тебя всего — вместе с твоей скучнейшей фамилией.

Эдвин улыбнулся, и от его скромной улыбки от уголков глаз пробежали лучики морщинок. Меня обдало приливом расположения к нему. Наконец-то у меня будет дядя — и, вроде бы, даже неплохой. А ещё я была рада за Винус, которая буквально светилась изнутри. По ней легко читалось: она влюблена.

Однажды Винус уже собиралась замуж. Мне тогда было лет семь. Вместе с женихом она приехала к нам на Рождество, однако долго их помолвка не продержалась: мужчина оказался жёстким и авторитарным. Не знаю подробностей, но расстались они плохо, и с тех пор Винус вычеркнула брак из своих жизненных планов.

На секунду я задумалась: а что, если она тоже знала Астрея? Я так и не прочитала подробно список всех владельцев «Сердца зимы» на нахзаце. Не смогла себя заставить. То, что книга до меня побывала в таком количестве рук, меня почему-то раздражало. Я гадала, через что приходилось проходить всем прежним читателям «Сердца зимы», но вместе с тем совершенно не хотела этого знать.

Я никогда не привязывалась к вещам. Легко расставалась с одеждой, которую испортила или из которой выросла. Легко приняла исчезновение всех моих игрушек из комнаты — мама просто однажды собрала всё в коробку и унесла. «На благотворительность», — как она потом объяснила. Я могла пить из любой кружки и есть из любой тарелки. Единственными предметами, к которым я испытывала эмоциональную привязанность, были подарки Винус — украшения. В них будто была заключена частичка меня — та частичка, которую смогла разглядеть только Винус. И теперь схожие чувства я испытывала к «Сердцу зимы». Это тоже частичка меня.

— Помнишь, в день нашего приезда я залезла на чердак, — проговорила я, бесцеремонно вклиниваясь в болтовню Винус, — и нашла там папины книги?

— Конечно, — ответила она.

— Там было «Сердце зимы». Синяя обложка под кожу и серебряные буквы. Ты ещё сказала, что папа обожал страшные сказки.

Дайана многозначительно посмотрела на меня. Винус, не заметив этого взгляда, улыбнулась и кивнула. Я продолжила:

— А ты сама читала когда-нибудь эту книгу?

Она залилась смехом.

— Нет, конечно. За кого ты меня принимаешь? Я зачитывалась энциклопедиями по биологии и истории, а в свободное время предпочитала не читать, а гулять и танцевать с парнями. А что?

— Да так. — Я насупилась. — Хотела узнать, как тебе книга, но раз ты не читала…

— И даже не проси меня её прочесть. Книжки Тоби — не моя тема. Он у нас в семье творческий человек, а я отвечаю за научный подход.

— Я помню, как вы приходили к нам в школу, — сказала Дайана. — Никто не понял, что такое палеонтология, но всё равно всем захотелось стать палеонтологами. Так вы об этом рассказывали… с такой заразительной страстностью.

— Надо же. — Винус изумлённо покачала головой. — Я-то думала, из меня паршивый оратор. Приятно знать, что я способна впечатлить детей. Может быть, однажды мне надоест ездить по экспедициям, и я пойду работать учителем биологии.

— Тебя быстро уволят, — ответила я. — За разложение дисциплины.

— А вот и нет! У меня свои рычаги давления на семейку Гарнеров. — Она хохотнула. — А скажите-ка: как вас вообще угораздило подружиться? Не то чтобы я имела что-то против, просто я знаю Амару и наслышана о тебе и о твоей семье…

— Мы подрались, — невозмутимо ответила Дайана.

— Что?! — Винус выпучила глаза. — Серьёзно? Надеюсь, у вас не было проблем в школе?

— Были, — сказала я. — Пришлось ходить к психологу и вымучивать из себя всякую дребедень.

Винус хлопнула себя по колену.

— Кошмар какой! Гарнеры — жуткие зануды. Никогда их обоих не любила. Сочувствую вам, девчонки. Ну, зато больше драться не будете, сеансы с Гарнер — сущее наказание.

Всю дорогу она болтала, будто после многочасового перелёта забежала за угол и по-тихому сменила себе батарейки. Эдвин же задремал, убаюканный плавным покачиванием машины, музыкой из моего плейлиста и голосом своей будущей жены. Хотя не представляю, как он ухитрялся спать под громогласные взрывы хохота.

Когда мы въехали в город, пурга почти улеглась. Солнце посветило немного, но очень быстро скрылось за тяжёлыми мрачными тучами.

— Так-то Эш-Гроув меня встречает, — сказала Винус, хотя недовольной не выглядела. Она всегда одинаково радовалась и солнцу, и дождю, и снегу.

— Отвезти тебя домой? — спросила у меня Дайана.

— Останьтесь с нами! — Винус дотянулась до меня с заднего сиденья и ухватила пальцами за рукав куртки. — Выпьем кофе, поедим пиццы или китайской еды из магазинчика на углу, или чего захотите.

Противостоять искушению вредной едой я не смогла, и по пути мы заскочили за китайской едой в коробочках.

— Надеюсь, мама об этом никогда не узнает, — проговорила я с набитым ртом.

Дайана исподтишка меня сфотографировала, а на моё возмущённое: «Эй!» коварно улыбнулась.

— Теперь у меня есть на тебя компромат, — заявила она, откладывая телефон. — Если будешь меня бесить, я скину эту фотку твоей маме.

Когда я опустошила коробочку и взялась за димсамы, из душа, посвежевший и немного взбодрившийся, вышел Эдвин. Винус принялась кружить вокруг него, воркуя и сюсюкая.

— Господи, — сказала я, — любовь превращает людей в умственно отсталых.

— Просто ты ещё сама не влюбилась и не знаешь, что это такое, — ничуть не обидевшись, ответила Винус, а потом вдруг пристально на меня посмотрела: — Или у тебя уже кто-то есть?

Дайана гаденько захихикала, и я поспешила признаться сама прежде, чем она бы меня скомпрометировала:

— Есть. Но всё сложно.

— Я тоже думал, что у нас всё сложно, — сказал Эдвин. Он уселся на диван и сунул нос в коробочку с курицей кунг-пао — А потом Ви просто сказала: хватит валять дурака, либо женись, либо не морочь мне голову.

— А почему ты думал, что у вас всё сложно? — спросила я.

— А ты почему думаешь, что у вас всё сложно? — спросила Винус, заглядывая в холодильник.

В холодильнике царила первозданная пустота, только лежала пара банок пива, оставшихся после нашего последнего визита сюда. Я едва не подавилась — совсем про них забыла. Винус, однако, лишь выразительно глянула на меня, забрала обе банки и вскрыла. Одну она оставила себе и тут же к ней присосалась, а другую, непрерывно глотая, протянула Эдвину.

— Наверное, стоило купить вам еды, — сказала я, наблюдая за тем, как жадно они пьют. Я ведь даже колы не принесла, хотя у меня были ключи. — Но я не подумала.

Винус махнула рукой.

— В двадцать первом веке мы уж с голоду не умрём, не переживай. — И хитро на меня посмотрела. — Но ты уходишь от ответа.

— Ну. — Отставив коробку с димсамами, которой тут же завладела Дайана, я подтянула колени к груди и обняла их. — Он достаточно… отстранённый. Не понимаю, что у него в голове. Может, я всё придумала и вообще ему не нужна.

Винус обошла диван, плюхнулась рядом с Эдвином и положила на журнальный столик босые ноги.

— Так спроси, — сказала она, растопырив пальцы на ногах, сжав их и снова растопырив. Наверное, ноги в самолёте затекли. — Рот-то дан не только для того, чтобы в него есть. Общение — прикольная штука. Попробуй, тебе понравится.

— Да ну тебя, — ответила я.

Она звонко засмеялась.

4. Играть на фортепиано или на любых других музыкальных инструментах я не умела, и ноты казались мне чем-то сродни шумерской клинописи. Мама частенько говорила, что у всех Драйденов медведь потанцевал на ушах, и в какой-то степени это было правдой — вспомнить только Винус, которая обожала петь, но всегда — мимо. Поэтому я и обратилась к Николь, передав ей подаренные Астреем ноты.

— Не могла что-нибудь попроще найти? — спросила Николь, разминая пальцы. Она уже несколько раз пробовала сыграть «Сердце осени», но постоянно сбивалась. Мне и в голову не приходило, что у Николь могут возникнуть сложности с музыкой, которая лилась из-под пальцев Астрея столь легко. — Композиция не для новичков. — И тут же улыбнулась сама себе. — Будет мне уроком: не бросать фортепиано. Ну, погнали.

Я включила диктофон, покачалась с пятки на носок и обратно, обдумывая движения, а потом вступила.

Результат меня не удовлетворил. Чего-то мне в танце не хватило, и я не могла понять, чего именно. Дайане приспичило записать меня на видео (эта её погоня за лайками и подписчиками), и мне категорически не хотелось, чтобы она выкладывала в интернет корявое и неуклюжее дёрганье, особенно — под такую музыку.

— У тебя хорошо получается, — сказала Николь, когда я выключила диктофон и устало расселась на полу. — В отличие от меня. — Она с досадой посмотрела на клавиатуру фортепиано. — Это никуда не годится.

— Бросьте, — ответила я. — Контемпорари всё равно никто не танцует под аккомпанемент живых инструментов. Просто этой музыки нет в сети, а я сама даже гамму не сыграю.

Всю следующую неделю я каждый день репетировала перед зеркалом под плохонькую запись с диктофона, и, вслушиваясь в сбивчивые фортепианные переливы, пыталась понять, что хочу сказать своим танцем. Какую часть себя показать. И, наконец, меня осенило.

Я принесла в студию пуанты — те самые, в которых Терпсихора танцевала наш последний совместный танец, наше па-де-де. Зловеще-красные, они призывно блестели у меня на ступнях в свете заходящего солнца, пока я сидела на полу и затягивала на щиколотках атласные ленты. Мне не пришлось ничего делать с пуантами: ни разбивать их, ни обрабатывать подошву, ни пришивать резинку и ленты. Они сразу сели точно по моим ногам, словно я оттанцевала в них не один спектакль.

— Не совсем понимаю, для чего тебе пуанты, — проговорила Николь. Она сидела на банкетке вполоборота и наблюдала за моими действиями. — Но мне интересно, что ты придумала.

— В любом случае, это обязано выглядеть круто, — сказала Дайана, устанавливая на фортепиано микрофон. — Ты же не хочешь, чтобы по твоей милости меня закидали гневными комментариями? И не смей закатывать глаза, я всё вижу. Это моя фишка.

— Ну что ж… — Николь сыграла на пробу начало «Сердца осени», чтобы вспомнить композицию, и тут у неё зазвенел телефон. — Как всё не вовремя. — Она взглянула на дисплей. — Подождёте пару минут?

Я покивала и встала к станку, чтобы ещё немного размяться. И замерла, увидев Астрея. Он наблюдал за мной, чуть склонив голову набок. Никогда прежде я не видела в его глазах столько живой заинтересованности.

Дайана тоже его заметила. Вскрикнув, она шарахнулась в сторону — будто призрака увидела.

— Господи! — Она прижала ладонь к груди. — Меня чуть инфаркт не хватил!

— Эта женщина испортила мою музыку, — проговорил он, подходя к фортепиано.

— Она хореограф, а не пианист, — ответила я. — Сам бы и сыграл тогда.

На его губах мелькнула улыбка-блик. Откинув фалды, он сел на банкетку. Дайана махнула рукой, мол, готова снимать, и я надела льдистую тиару Терпсихоры, искрящуюся так, словно она усыпана бриллиантами, а не хрусталём.

Предгрозовое вступление было болезненным, напряжённым. Я вставала на пальцы, выполняла классические балетные движения. Всё получалось на автомате — сухо, безжизненно, и я чувствовала себя так, словно танцую по битому стеклу, и в пуантах у меня тоже стекло, и я сама вот-вот готова разлететься на осколки. А потом музыка надломилась, и я вместе с ней — упала на пол, боком к камере, обняла согнутые в коленях ноги, спрятала лицо. Повисла тишина — звонкая, напряжённая. И перелив нот застучал каплями дождя. Я принялась распутывать ленты. Высвободив ноги, я распустила волосы, сняла тиару и встала — босая, растрёпанная. Моя внутренняя истерика рвалась наружу, сплетаясь воедино с надрывной музыкой. Перед глазами была картина, которую я рисовала себе, пытаясь танцевать под Lake of tears: пурпурный закат, пламенеющие кроны деревьев, кипы сухих листьев, запах сырой после дождя земли.

И в этот момент я чувствовала себя цельным, переполненным сосудом, в котором бурлит багрянец жизни. Я была счастлива. Я любила Дайану, которая, стоя за камерой, показывала мне большие пальцы вверх. Любила Ронни и Одри. Любила себя. Любила Астрея, который подарил мне меня.

Когда Николь вернулась, ругаясь на несвоевременно позвонившую сестру, Астрей растворился в солнечном свете.

5. Моё рабство в театральном кружке подходило к концу. Я уже поставила руководителя в известность о том, что отыграю спектакль, и больше он меня в своём кружке не увидит. На лице у него отразилась смесь досады и облегчения. Для вида он пожурил меня, посетовав на то, что я так и не взяла себя в руки и не начала стараться, но пожелал мне удачи в танцах. Думаю, он воспринимал меня, как вызов самому себе: сумеет ли он, гениальный режиссёр, выжать из меня актёрскую игру? Но работать с такими талантливыми актрисами, как Одри, ему будет куда приятнее, и я даже высказалась на этот счёт, решив, что терять мне уже нечего.

— Верно, верно, — ответил он, качая головой. — Исключительно талантливая девочка. Жаль, она не может в одиночку отыграть весь спектакль. Вообще-то, — он заговорщицки понизил голос, — я подумываю в следующем году поставить для неё моноспектакль.

— Это обалденная идея, — ответила я.

— Да, да… Кстати, видел ролик, который опубликовала Дайана Кристал. Жаль, конечно, что ты не выкладывалась так в театре… но у всех свой путь.

Представляю, как ему всё это время было тяжело со мной работать. Я ведь действительно совершенно не старалась: опаздывала, прогуливала, засыпала в неподходящих местах, отлынивала. Пусть уж лучше на моё место возьмут кого-то, кому это действительно нужно.

В день премьеры зал был набит битком. Я уже видела в первых рядах Дайану в компании с Мэйси и второй подружкой, видела Стива и Кэтти, которых привёл с собой Ронни, видела маму с Винус и Эдвином. Отец не пришёл, но я не особо расстроилась. Ничего хорошего в моей игре он, будучи профессионалом, всё равно не увидит.

Мне было скучно. Костюм сидел плохо, а от парика чесалась голова. Хотелось пить, хотелось есть, хотелось спать, просто хотелось поскорее всё это закончить. Не понимаю, как мама всерьёз могла верить в то, что мне нравилось играть в театре.

Когда я выходила на сцену, Ронни, исполняя давнее обещание, принимался громко восторгаться моей непревзойдённой актёрской игрой: «Нет, ну вы только посмотрите — вот это талант!». Дайана снимала видео и периодически шикала на болтающую Мэйси, а когда Ронни открывал рот, оборачивалась и смотрела на него с такой яростью, что будь она супергероем со способностью прожигать взглядом, он давно превратился бы в горстку пепла.

Благодаря тому, что я совершенно не концентрировалась на роли и всё своё внимание направляла в зал, следя за тем, кто как дурачится, спектакль превратился для меня в забавное развлечение, которое вполне можно пережить без особых потерь. Я даже почти начала получать удовольствие. Почти — потому что Ромео и Джульетту играли Дуглас и Одри. И если Одри выкладывалась на все сто процентов, то Дуглас творил что-то невообразимое. Он забывал реплики, путал время выхода и жутко переигрывал.

В конечном итоге бомба замедленного действия имени Дугласа рванула. Стоя на сцене рядом с Одри, он вдруг громко воскликнул: «Да пошла ты!», швырнул в неё париком, развернулся и ушёл.

Я наблюдала за Одри из-за кулис, и когда Дуглас выплюнул эту свою фразу, чуть не поседела. Но нервы у Одри оказались стальные — вернее, у её «профессиональной» стороны. Случись нечто подобное на вечеринке, скорее всего, она бы растерянно заулыбалась, а потом бы разрыдалась. Но здесь, стоя на сцене, она не дрогнула и продолжила играть, как ни в чём не бывало.

Дуглас так и не вернулся. Одри доиграла сцену в одиночестве, будто бы даже не заметив его исчезновения, а потом на роль Ромео в спешке поставили Тима. Он единственный из нас, кто знал «Ромео и Джульетту» наизусть. Играл он, конечно, отвратительно, но этот провальный спектакль уже ничто не могло спасти.

— К чёрту, — бубнил руководитель, сидя за кулисами рядом со мной. — С каждым годом всё хуже и хуже. Не дети, а демоны, честное слово.

— Почему в программке не было указано, что ваш спектакль — переосмысление «Ромео и Джульетты», и что вы сменили жанр с драмы на комедию? — спросила мама после того, как мы вышли из школы на мороз.

— Скажи, кошмар, — ответила я.

— А мне понравилось, — ответила Одри.

Мы завалили её цветами, и она шла, сгибаясь под объёмными букетами розовых роз и пионов.

— Потому что это буквально был твой бенефис, — ответил Ронни.

— Вообще-то, мой, — сказала я.

— Нет, ну ты-то вне конкуренции. Так убедительно играть дерево...

6. Рождество прошло очень тихо: мы с родителями поужинали — в кои-то веки втроём, и отец даже весело шутил, подливая маме вина, а мне — яблочного сока. Большую часть каникул мы с Ронни, Одри и Дайаной провели вместе: гуляли, смотрели сериалы (это называется дорама, поправляла меня Дайана) и зависали в кинотеатре, в котором крутили старые рождественские фильмы.

Третьего января выспаться мне не дал едва не лопнувший от звонков и сообщений телефон. Кажется, никогда прежде я не получала столько поздравлений с днём рождения, о котором обычно никто и не знал. Сонная, едва соображающая, я тёрла один глаз пальцами, а другим пыталась прочитать пожелание успехов в учёбе от Марго. Ну да, что ещё она могла пожелать.

Конкретных планов на этот день у меня не было. Мама предлагала приготовить праздничный обед, но, зная о её жуткой занятости, я решила её не напрягать, и мы с ребятами сходили в кафе в центре, а потом пешком дошли до Ясеневого парка.

— Я сейчас умру, — заявила Дайана, буквально падая на заснеженную скамью. — Ненавижу гулять. И вас ненавижу.

— Говорила, что не любишь нытиков, а сама ноешь, не переставая, — ответила я.

— Я не ною, а говорю на языке фактов: я умру, и я вас ненавижу. Стой, — крикнула она, заметив, что Ронни лепит из мокрого снега снежок, — не смей! Только попробуй! Я тебя!..

Она взвизгнула, закрывая лицо руками. Снежок с сухим шлепком врезался ей в плечо.

— Я предупреждала! — выкрикнула она.

Мы принялись швырять друг в друга снежками — я и Ронни против Дайаны и Одри. Потом я пыталась запрыгнуть Ронни на спину, но он, уже привыкший к моим выкрутасам, ловко уворачивался, и какая-то спущенная с поводка собака, отчаянно маша хвостом, принялась скакать вокруг нас, пока не подбежал её хозяин и с извинениями не увёл её.

Утомившись, я растеклась по скамье — сползла вниз, раскинув руки и ноги и единолично заняв практически всё пространство. Одри села на краешек и достала из сумки нечто, завёрнутое в полиэтиленовый пакет.

— Мне очень жаль, — сказала Одри, протягивая пакет мне.

Под визги Дайаны и смех Ронни, которые бесились в стороне, я заглянула внутрь. Это было «Сердце зимы». Я положила пакет рядом с собой и ничего не сказала.

— Ты не удивлена? — спросила Одри.

— Чему мне удивляться? Я давно ждала, когда же ты её вернёшь.

— Так ты знала, что это я украла книгу? — изумлённо спросила она.

— Разумеется. Астрей сказал мне в тот же день. — Помолчав, я добавила: — Можешь оставить, если она тебе всё ещё нужна.

Одри печально улыбнулась.

— Думаю, она мне больше не понадобится.

7. После моего дня рождения Одри совсем ушла в себя. Ела она без аппетита, подолгу ковыряясь вилкой в салате и часто оставляя еду нетронутой. Отставала от нас, чтобы выглянуть из окна и полюбоваться унылым видом на парковку. Иногда я даже видела, как она о чём-то разговаривает с Карлой, с которой на моей памяти не перебросилась даже парой слов. Они ведь были из совершенно разных миров, и я с трудом могла представить, что нашей милой и скромной леди Одри могло понадобиться в компании толкающей дурь Карлы.

— Тебе пора завести свой канал, — заявила Дайана, когда мы втроём торчали в коридоре, пока Одри, какая-то потерянная, обсуждала с учителем свой проект по биологии. — Вот, смотри. — Она сунула мне под нос телефон. — Твои танцульки собрали в десять раз больше просмотров чем мои видео, и это обрушило мне статистику. Алгоритмы такое не любят.

Я отвела от своего лица её руку с телефоном и сказала:

— Думаю, Одри подсела.

Дайана изогнула бровь.

— На что? На палочки «Твикс»?

— На наркоту, — понизив голос, сказала я. — Она начала общаться с Карлой.

— Не каждый, кто с ней общается, наркоман, Амара, — ответила она. — Может, покупает таблетки для сна. Или успокоительное.

— Да пофиг, что она там покупает, — сказал Ронни. — У Карлы нельзя даже витамины покупать, вы же её знаете. Одри траванётся, и никто ничего не докажет.

— Господи! Вы вообще понимаете, о ком говорите? Это Одри Карпентер. Она даже курить нормально не умеет, какая наркота!

Дайана меня не убедила. Я замечала в поведении Одри знакомые симптомы депрессии: потерю аппетита, снижение общительности, провал в прострацию. Уже не помню, с чего всё началось у отца, но сейчас он вёл себя в точности так же. С той лишь разницей, что Одри пока ещё не тяготила наша компания. И если Карла предложит ей лекарство от всех проблем… нет гарантий, что Одри устоит перед соблазном.

Однажды я поймала их в туалете. Они стояли, перешёптываясь, возле дальней кабинки. Карла что-то вложила в руку Одри, и в этот момент ворвалась я. Одри испуганно дёрнулась и попыталась спрятать то, что ей дали, но не ей было тягаться со мной в физической силе. Я вырвала у Одри из рук нечто, оказавшееся смятым листом и, прежде чем она успела забрать его назад, выхватила взглядом какую-то чушь: плюсики, циферки, приписки. Карла всё это время стояла, привалившись к стене, и жевала жвачку. За нами она наблюдала без особого интереса.

— Что за пентобарбитал? — спросила я.

— Снотворное, — ответила Карла.

Одри спрятала листок в рюкзачок и пояснила:

— Я стала плохо спать по ночам.

— А противорвотное-то тебе зачем?

— Меня тошнит.

У меня возникло нехорошее предчувствие.

— А вы с Дугласом… — Я замялась. Карла надула пузырь и лопнула его. — Ну, предохранялись?

Одри посмотрела на меня непроницаемым, полным какого-то невообразимого спокойствия взглядом и ответила:

— Да. Конечно. Конечно, мы предохранялись.

— Если что, — не отставала я, — ты же скажешь, да? Мы тебя не оставим. Если тебе что-то нужно… может, нормальный психолог? Нарколог? Кто угодно...

Она коснулась рукой моего плеча, ласково погладила.

— Я обязательно скажу, если мне что-то понадобится. Беспокоиться не о чем. Ты же знаешь мою маму: прежде чем я получу рецепт на снотворное, пройду все круги Ада.

Ронни тоже с ней поговорил, но уже насчёт наркотиков. Я была неподалёку — стояла в очереди в кафетерии, а они шептались в дальнем углу. Одри почему-то страшно обрадовалась и кинулась его обнимать, а потом побежала занимать для нас стол.

— Что это было? — спросила я, когда Ронни подошёл ко мне, чтобы помочь донести чай.

— Не знаю, — ответил он. — Я ей как будто о «Май литтл пони» лекцию прочитал, а не о вреде таблеток, которыми приторговывает Карла.

8. Я стояла посреди обветшалого театра. Часть его крыши обвалилась, и сквозь прорехи в кровле сыпался снег. Обивка сидений, выстроившихся ровными рядами, была потёрта. Сцена пустовала — только лежала в центре одинокая рухнувшая рампа. Кулисы едва заметно шевелились, будто бы от сквозняка. В густых синих сумерках это заброшенное место казалось мёртвым и полным призраков.

Я подошла к двери и подёргала ручку. Она не поддалась. Тогда я поочерёдно обошла все пожарные выходы, но и они оказались заперты.

— И это всё? — я обернулась. — А где лес? Где ротонда? Где луна и розарий? Твой рояль, в конце концов?

Астрей сидел в первом ряду, сложив руки на подлокотниках и глядя на припорошенную пылью и снегом сцену. Я проследила за его взглядом, и на миг мне показалось, что из-за кулис вот-вот выйдут балерины — на пуантах и с сетками или босые и с открытыми лицами. Но театр пустовал. Кроме нас в зале не было ни души.

— Всё это — твоё, — ответил он. — А мир твоей подруги — здесь.

Я зябко поёжилась. Было очень холодно. Под ногами что-то хрустело, пока я пробиралась между рядов обратно к Астрею. От того, что мир Одри такой пустой, замкнутый и ограниченный четырьмя стенами, мне сделалось не по себе. А я-то свой заснеженный лес считала жутким.

— Ничего, — я села рядом с Астреем в соседнее кресло, — что ты показал мне это место?

Уголок его губ приподнялся в лёгкой улыбке.

— А кто мне запретит?

— Ты же вечно говоришь о правилах.

— Я уже столько их нарушил, что бессмысленно вспоминать о них.

Я вздохнула.

— Наверное, стоило бы спросить у Одри разрешения, прежде чем приходить сюда.

— Она бы его не дала.

— С чего ты взял? Ей тут не понравилось?

Он коснулся пальцами подбородка, не сводя взгляда со сцены. Можно было подумать, что там разворачивалось некое представление, недоступное моему взору — персонально для него.

— Нет. Она ожидала чего-то грандиозного. Сказочного. Но книга не исполняет желания. Она помогает переродиться тем, кто к этому готов — и у кого есть на это шанс. Ничего сказочного тут нет.

— Звучит немного… фаталистично.

— Разве?

— Конечно. Книга ведь решает, есть ли у кого-то шанс на перерождение. Ну, или ты решаешь, но ты всё равно в этом не признаешься. Это и есть фатализм. А я считаю, что право на второй шанс имеет каждый. И на третий, и на четвёртый, если потребуется.

— Ты о своём отце?

— И о нём тоже.

Печальный, пустой мир Одри рассыпался, растворился в темноте. Стены с облетевшей штукатуркой сменились моими стенами, продавленные сиденья — моей кроватью, а сцена — нишей окна.

— Спасибо, что показал, — проговорила я. — Хотя проще не стало.

Я с благодарностью накрыла его ледяную руку замёрзшей своей — холодом к холоду. Меня мучила совесть за то, что я вторглась на территорию, которая мне не принадлежала. В свою зиму я пригласила друзей сама, но зима Одри не была предназначена для моих или чьих-либо ещё глаз. И чтобы не думать об этом, я потянулась к Астрею, стремясь выжечь его близостью всё то, что меня беспокоило. В голове остался только он — его поцелуи, его прикосновения, его дыхание. Я так этого хотела… и теперь я разрешила себе запереться в коконе эмоций и чувств. Я больше не боялась Астрея. Не боялась себя. И лишиться книги не боялась тоже, потому что знала без всяких слов: он уже никуда от меня не денется. Никогда.

9. Семнадцатого января моя ветреная, неугомонная, непостоянная тётя из Винус Драйден превратилась в Винус Уилмер.

На свадьбу прилетели родственники Эдвина: отец с матерью, бабушка, трое братьев, две кузины, жёны братьев и мужья кузин, двое чьих-то детей и несколько его друзей. В доме яблоку негде было упасть: допоздна засиживались даже те, кому пришлось остановиться в гостинице. В связи с этим я практически перестала появляться у Винус. Столь большое количество незнакомых людей, каждый из которых буквально фонтанировал дружелюбием и желанием поближе познакомиться, оказалось для меня тяжким испытанием.

А вот мама пропадала у Винус целыми днями, помогая с организацией торжества. Думаю, она просто немного заскучала в тихом Эш-Гроуве, в котором толком ничего не происходило, и теперь с радостью ухватилась за возможность развеяться, пусть даже ценой сна — работа-то никуда не делась, и навёрстывать упущенное ей приходилось по ночам. Утром я заставала её, спешно завтракающей, и до вечера больше не видела.

Со своей стороны Винус пригласила кучу университетских подруг ну и, конечно же, нас. «И друзей позови, — сказала она, подмигивая и вручая мне стопку простеньких приглашений, купленных в газетном отделе. — Друзья — тоже семья».

Людные мероприятия я не любила. Человеческие массы начинали на меня давить, мне становилось грустно и как-то тоскливо, поэтому и на красной дорожке с отцом я была лишь однажды. Всё остальное время с отцом ходила мама, будто созданная для внимания журналистов и для объективов камер. Но когда на свадебной церемонии все собрались в одном помещении, мне почему-то не было ни грустно, ни тоскливо. Люди не мешали мне, не напрягали меня — потому что рядом был Ронни, была Одри, была Дайана. Они, словно якорь, удерживали меня и не давали уплыть по течению густой, вязкой меланхолии.

На Винус было короткое, открывающее её длинные тёмные ноги, платье с мерцающим шлейфом. В этом платье она выглядела как модель, сошедшая с подиума и соизволившая подать руку землекопу. Эдвин даже пиджака не надел и пришёл на собственную свадьбу в джинсах и фланелевой рубашке в клетку.

— Это какой-то кошмар, — сквозь зубы процедила Дайана уже после принесения клятв на фоне увитой белыми цветами арки. — Мисс Драйден… миссис Уилмер! Как вы разрешили ему вырядиться в это?

— Ну, это же его свадьба, — со смехом ответила Винус. — Всё, что хотела я — это крутое дизайнерское платье, и я его получила. Хочет он фланелевую рубашку вместо костюма — ну и пожалуйста.

Винус терпеть не могла однообразие, поэтому даже слышать не захотела о единой тематике церемонии, когда подружки невесты и гости одеваются в одежду одинаковых цветов и в одном стиле. Так что в помещении можно было увидеть гостей как в вечерних нарядах, так и в джинсах, будто бы забежавших на минутку после работы. Я чувствовала себя в высшей степени неуютно в коротком красном платье, которое мне подарила Дайана, и мысленно благодарила сама себя за то, что отвоевала право надеть кроссовки. Каблуки я бы не вынесла. Ронни нацепил чёрный пиджак, надетый поверх чёрной водолазки, ну а Дайана была в золотом платье, блестящем, как ёлочная игрушка, и постоянно снимала короткие видео либо делала бесконечные селфи. Для Одри она подобрала сиреневое платье в пол, которое сделало её похожей на изящную фею, целиком сплетённую из воздуха и тумана.

— Вы как будто на светское мероприятие пришли, — иронично заметила я.

— Должен же хоть кто-то создавать видимость классной вечеринки, — ответила Дайана. — Прекрати одёргивать юбку, это некрасиво.

— Мне кажется, что она задирается и я свечу задницей.

— Не светишь ты задницей, а если и посветишь чуток, так ничего страшного — никто от этого не умрёт.

Я немного потанцевала с Одри, а потом её увёл мой отец. Он был вялым и больше стоял в стороне, чем танцевал, но — он был здесь, а не у себя в комнате с задёрнутыми шторами, под одеялом и в темноте. Поймав взгляд отца, я показала ему большой палец, и он улыбнулся. В центре зала кружились в танце Винус и Эдвин, а в стороне от них я увидела Дайану и Ронни. Голова Дайаны, увенчанная короной из уложенных волос, была склонена Ронни на плечо, а он обнимал её за талию. Стоя в сторонке и потягивая сок из высокого бокала, я мысленно воздала почести глубокой проницательности Одри. Я могла представить, что Дайана, привыкшая быть в центре внимания, повелась на нарочитую холодность Ронни, но вот чем она подкупила самого Ронни… Как-нибудь обязательно спрошу, ну а пока мне доставляло искренне удовольствие наблюдать за их безмолвным танцем.

Я вздохнула. Мне безумно не хватало плеча Астрея рядом с собой. И я могла его позвать, и он бы пришёл… Но мама зорко следила за тем, с кем я разговариваю и с кем танцую, а объяснять ей что-либо я пока не была готова. Пусть эта тайна побудет только моей.

— Так ты поэтому расстался с Мэйси? — улучив момент, спросила я.

Дайана как раз ускользнула, чтобы потанцевать с Эдвином, и Ронни приткнулся ко мне, таская из пластиковой тарелки оливки с сыром.

— О чём ты? — спросил он.

— Ну серьёзно? Только не говори, что не догнал. Даже я догнала, а я в этом плане, знаешь… туповатая. Я про Дайану. Вообще-то, я уже решила было, что вы начали встречаться под шумок и ничего мне не сказали...

— Нет, — ответил он, накалывая оливку на шпажку. — Я бы сказал. А Мэйси я бросил просто потому, что устал от неё.

— Она показалась мне не слишком навязчивой.

— Она не навязчивая, да. Просто… зачем мне девушка, с которой скучно? Да и я ей не слишком-то подхожу.

Я хитро на него посмотрела.

— А с Дайаной не скучно?

— Не понимаю, с чего ты взяла, что я ей интересен.

— Я — ни с чего. Это Одри заметила. И знаешь, если присмотреться… она права.

— Так ты думаешь… — Он нахмурился, будто решал в уме сложную задачу из курса высшей математики. — Думаешь, стоит?..

— Она заставила тебя танцевать. Какие ещё аргументы тебе нужны?

10. Незаметно наступил февраль. Наша параноидальная полу-истерия вокруг то ли рухнувшей в депрессию, то ли подсевшей на наркотики Одри приутихла. Она стала вести себя почти как прежде, но будто бы приглушила свои краски. Я даже не могу толком вспомнить, о чём мы с ней разговаривали, настолько нейтральными, ничего не выражающими были её ответы. Я не обращала на это внимания. Общается, ходит на танцы, продолжает заниматься в театральном кружке — значит, всё в порядке. Думала, ей просто нужно время.

Восемнадцатого февраля (это была суббота, ближе к вечеру мы планировали пойти в кино) мне позвонили. Было около девяти утра. Дрожащим голосом мистер Карпентер сообщил, что Одри нашли в Ясеневом парке мёртвой.

Я сказала что-то вроде: «Понятно», сбросила звонок и пошла умываться. Потом я решила сделать себе завтрак: достала сковороду, натёрла сыр, разбила два яйца, добавила молока и взболтала получившуюся смесь венчиком. Так и не вылив смесь в сковороду, я выключила плиту, села на пол и впилась пальцами в волосы. Я даже не сразу поняла, что мне больно — так сильно я их тянула.

— Милая? — раздался со стороны двери взволнованный голос матери. — Милая, что с тобой?

Она подбежала ко мне и попыталась оторвать мои руки от волос, но я отпихнула её.

— Одри умерла, — сказала я.

— Одри? — переспросила она — так по-глупому, будто решила, что я имела в виду какую-то другую, незнакомую ей Одри.

— Да, мама. Одри. Наша Одри. Её больше нет.

— О, Господи. — Мама снова подошла ко мне и, опустившись рядом, обняла. — Господи. Какой ужас. Что случилось?

Я не ответила. Не знала, что случилось, и мне было всё равно. Я ничего не чувствовала: ни объятий мамы, ни холода пола, ни тоски или горя — только саднящее ощущение у корней волос.

Она сама пожарила мне омлет, усадила меня за стол, вложила вилку в руку. Я ела механически, практически не чувствуя вкуса. Расправившись с омлетом, я осталась сидеть на кухне над немытой тарелкой — просто не могла заставить себя сдвинуться с места. Из меня будто выдернули ниточку, которая приводила в движение все мои суставы.

Зазвонил телефон. Он всё орал и орал, но я не брала трубку — не могла пошевелиться. Звонивший всё не успокаивался до тех пор, пока мама не прибежала на звуки и не приняла звонок от Ронни. Она сама с ним поговорила, выйдя в коридор, а я всё не двигалась — смотрела в центр стола и ни о чём не думала.

Ронни пришёл через час.

— Вставай, — сказал он. — Поедем туда.

Я подняла на него глаза.

— Зачем?

Он сел возле меня на корточки и взял меня за руку. Глаза у него были воспалёнными.

— Думаю, мы должны. Ты уже читала её предсмертную записку?

— Предсмертную?

— Да, Амара. Она покончила с собой. Посмотри в телефоне, мистер Карпентер прислал фото записки нам всем.

— Вам точно нужно куда-то ехать? — недовольно спросила мама. Она вошла в кухню и встала надо мной со скрещенными на груди руками.

— Так будет лучше, — ответил Ронни. — Дома ей будет плохо.

— Покончила с собой, — повторила я, пробуя это словосочетание на вкус. Оно осталось на языке едкой горечью.

Ронни ещё немного поговорил с мамой — я слышала их слова, но не понимала смысла. Будто оба они вдруг заговорили на китайском языке. Мама отвела меня в коридор, Ронни снял с крючка мою куртку и протянул её. Я оделась и, не застёгиваясь, вышла на улицу — в февральский ветряный, пасмурный вечер.

Дайана ждала нас в машине. Когда я забралась на переднее сиденье и пристегнулась, она сказала:

— Извини, что не зашла. — Украдкой она вытерла слёзы. — Нужно было, но…

— Поехали, — сказала я.

Во вложениях непрочитанного сообщения действительно была фотография листка бумаги, испещрённого аккуратным, красивым почерком Одри.

Она писала о матери. О том, как ей жаль, что она стала главным разочарованием в родительской жизни. Писала о нас — о том, какой счастливой мы её сделали. Просила похоронить её в сиреневом платье, в котором она была на свадьбе Винус, и в аметистовых бусах, которые я ей подарила. И в конце были строки:

«Я очень люблю вас, мои друзья — лучшие друзья: Амара, Дайана и Ронни. Пожалуйста, не расстраивайтесь слишком сильно. Мне невыносима мысль о том, что я могу сделать вам больно. Лишь надеюсь на то, что не занимала в ваших жизнях слишком много места, и что это место теперь заполнится чем-нибудь хорошим.

А маме я хочу сказать… Видишь: я вовсе не слабая».

Ни слова о Дугласе — будто он и не испортил ей жизнь, не сломал её, не довёл до отчаяния. Мне захотелось, чтобы он умер. И чтобы умерла её мать, которая внушила Одри ненависть к себе. И чтобы умерла я сама, потому что мне было невыносимо. Не плохо, не больно — просто невыносимо.

— Как всё случилось? — глухо спросила я.

Дайана искоса на меня посмотрела.

— Мистер Карпентер тебе не рассказал?

— Нет.

— Она наглоталась снотворного, — сказал Ронни, — и села на скамью у ворот Ясеневого парка. Её нашла пара, которая выгуливала собаку в шесть утра. При себе у неё был паспорт, упаковки от таблеток и записка.

Припарковавшись прямо у ворот, ничуть не заботясь о том, что перекрыли въезд, мы выпрыгнули в истоптанный ногами полицейских и врачей скорой помощи снег. Одна из скамей была огорожена сигнальной лентой, но поблизости никого не было. Это ведь не убийство, расследовать нечего.

Дайана плакала бесшумно, вздёрнув подбородок и будто бы сражаясь с надвигающимися рыданиями. Ронни стоял за нашими спинами и обнимал нас за плечи. Я же просто смотрела на скамью, на которой замерзала, погружаясь в смертельный сон, Одри, и чувствовала себя преданной.

— Маленькая гадкая сучка, — сказала вдруг Дайана. — Идиотка. Да пошла она. Да пошла она!

Вырвавшись из объятий Ронни, она круто развернулась и, утирая слёзы, злой резкой походкой направилась прочь — скорее всего, не разбирая дороги.

— Иди за ней, — сказала я. И, видя его смятение, добавила: — Обо мне есть, кому позаботиться. Иди.

Я уже видела Астрея — он стоял среди деревьев, сложив руки за спиной и глядя куда-то в сторону. Я пошла к нему, обогнув трепещущую на ветру сигнальную ленту. Снег скрипел под ногами. Пальцами я касалась попадающихся по пути ветвей кустарников — сучковатых и острых. Пыталась ухватиться за что-то знакомое, материальное. Не дать себе исчезнуть.

— Она умерла, — сказала я, остановившись напротив Астрея. — Одри умерла. Убила себя. Что мне делать? Что. Мне. Делать. Я хочу плакать. Кричать. Что-нибудь бить. Но не могу. Не могу… Во мне как будто нет слёз. Так ведь не бывает, да? Но я не могу.

Он не ответил. Вокруг по-прежнему простирались сугробы, но изменились деревья — взметнули к небу свои кривые чёрные ветви, и погасли фонари, и небо стало чёрным, а на нём зажглись крупные звёзды.

— Нет, — сказала я. — Не хочу быть здесь. Не сейчас… не сейчас.

Астрей обошёл меня и сел за рояль. Я смотрела на него — на его высеребренный профиль, на бледные пальцы. Двигаться я тоже не могла. Во мне словно не текла кровь, не разгоняла по конечностям тепло. Меня вдруг пронзило отвращением к самой себе. Выходит, мне всё равно. Мне не жаль Одри, я по ней не скучаю, не скорблю. Я не могу заплакать, не могу кого-нибудь ударить, не могу даже пошевелиться. Я просто бездушная тварь, которой плевать на всех.

К рукам и ногам словно привязали гири. В груди нарастало давление, и меня окатило волной страха: вдруг это сердечный приступ? Вдруг я умру прямо сейчас? Или, может, зима решила покарать меня за моё равнодушие?

Музыка ускорилась, стала прерывистой, агрессивной. И тогда я упала на колени закричала.

Я орала так, как не орала даже умирая. Изо всех сил, напрягая мышцы, надрывая связки, выталкивая из себя ярость и непонимание. Пламя вдруг охватило деревья, заплясало на ветвях, поползло вниз, стекая по стволам к корням и растапливая снег. Астрей, не замечая набирающего силу пожара продолжал играть, а я упала в снег и зарыдала. Я захлёбывалась слезами, давилась ими, задыхалась от них. Всё вокруг охватил огонь: горел лес, горела ротонда, горел рояль. Сквозь исчезающие в пламени деревья я видела мраморные статуи розария.

Горела даже земля. Спасаясь от жара, я поползла в одну сторону, потом в другую и, наконец, сообразила взбежать по ступеням ротонды, прячась среди её белокаменных, но уже почерневших от копоти колонн.

А потом пожар унялся. Огонь опал, будто потеряв силу. Ничего не осталось.

— Это конец? — спросила я, осматривая пепелище. До самого горизонта — линии, в которой серая от пепла земля соединялась со звёздным небом, — теперь простиралась обугленная пустошь.

— В некотором роде. — ответил Астрей.

— Мне плохо, — ответила я. — Мне так плохо… так плохо.

Едва держась на ватных ногах, я подошла к роялю и взяла исписанные нотные листы. Чернила влажно поблескивали, будто только нанесённые.

— Ты написал для меня новую музыку? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Лишь перенес на бумагу твою скорбь.

Мой взгляд скользил по белоснежным страницам. Я вспомнила, как Одри в красивом фиолетовом платье кружится в танце на свадьбе Винус. Она перетанцевала, кажется, со всеми, начиная от Ронни и заканчивая моим отцом. Она была по спокойному счастлива, и теперь-то я понимала, почему. Должно быть, уже тогда всё решила. Уже тогда наслаждалась последними неделями жизни. Едва ли она пошла бы на такой отчаянный шаг спонтанно.

Но мне-то откуда знать? Оказывается, я совсем её не понимала. Моего внимания хватило на то, чтобы заметить опасность, но ума не хватило для того, чтобы предугадать возможные последствия. Я оказалась бесконечно тупа. Я могла допустить мысль о том, что Дайана способна покончить с собой из-за пережитого стресса, но не Одри. Одри слишком любила жизнь, она была полна идей и стремлений — так, по крайней мере, я думала. В какой момент всё изменилось? Когда Дуглас выставил её на посмешище перед всеми? Или когда выяснилось, что он хотел вернуть Дайану, а после того, как не получилось, попытался вернуть её саму? Или намного раньше? Бывали ли у неё подобные мысли прежде — ещё до того, как мы познакомились?

Я ни хрена о ней не знала. И — уже не узнаю.

На нотные листы закапали слёзы — меня снова начинал душить плач. Но теперь я знала, как назову эту музыку.

«Прощай, леди».

11. На похоронах собралось мало людей. Были родители Одри, мы трое, моя мама и отец Ронни, Винус с мужем, Марго и Перси. Я не просила Винус приходить — они с Одри ведь практически не были знакомы. Винус, однако, сама изъявила желание присутствовать, и я не стала отказываться. Солнечная энергия Винус и невозмутимость Эдвина действовали на меня как успокоительное. Не хватало ещё расплакаться, и чтобы меня бросились утешать.

Свинцовое небо давило тяжестью. Протяжно завывал ветер. Мы собрались вокруг шестифутовой ямы, и я невольно отметила, что миссис Карпентер старается не подходить к нам близко, однако то и дело прожигает меня, Дайану и Ронни злым взглядом. Находиться на кладбище, под этими взглядами, было невыносимо. Хотелось поскорее уйти. Меня начинало мутить, и я нащупала руку кого-то, кто стоял рядом, чтобы сконцентрироваться на тактильном контакте и не исторгнуть содержимое желудка.

Рядом, как оказалось, был Ронни. Он ободряюще сжал мою ладонь. Гроб, опущенный на дно ямы, начали забрасывать землёй, и дробный стук по крышке отдавался пульсацией у меня в висках.

Миссис Карпентер разрыдалась. Муж попытался её успокоить, но она принялась заламывать руки, причитать и обвинять всех, кто приходил ей в голову: психолог, директор, ученики из школы, руководитель театрального кружка. А потом она добралась до нас и повысила голос.

— Это ты виновата! — крикнула она, тыча в меня дрожащим пальцем. — Вы трое! Пока ты не появилась, всё было хорошо! Она была счастлива! Счастлива без вас! Вы убили её! Убили! Да чтоб вы сдохли!

Её голос сорвался на крик. Глаза мамы зловеще сверкнули, но Винус предупреждающе положила руку ей на плечо и что-то зашептала. Отец Ронни просто встал между нами и миссис Карпентер непоколебимой башней, не давая ей кинуться на нас.

— Знаете, что, мать вашу, — начал Ронни, но Дайана зажала ему рот.

— Перестань, — прошипела она так тихо, что я едва разобрала. — Эта мегера того и добивается, не видишь? Хочет скандала. Не смей вестись.

— К тому же, — негромко вставила Марго, — мистер Карпентер — нормальный и ему очень плохо. Давайте не будет устраивать сцен, ему ведь придётся как-то всё это пережить.

— У неё же дочь умерла, — сказала я, когда мы уже пошли назад к машинам. Миссис Карпентер осталась рыдать и кричать у могилы. — Не может же она это специально…

— Не специально, конечно, — ответила Винус. — Но знаешь, детка, есть такие люди… Это не объяснишь словами.

Пока остальные рассаживались по местам, я теребила рукава огромной для меня чёрной рубашки, которую одолжила у Ронни, и рассматривала ровные ряды могил. И тут меня осенило.

— Эй, — окликнула я Одри и Дайану. Марго тоже подошла к нам послушать, но я не стала её прогонять. Мне было всё равно, кто что услышит и подумает. — Помните, Одри начала с Карлой общаться?

— Ну да, — сказала Дайана.

— Карла ей один раз записку передала. Там всякая хрень была — список препаратов, цифры — типа дозировка. Указаны противорвотные и жирно подчёркнуты.

— Ты думаешь… — Дайана изогнула брови. — Думаешь, что Огуст продала ей те таблетки, которыми Одри передознулась?

— Нельзя просто взять и превысить дозировку, — сказала Марго. — Организм попытается очиститься и вывести отравляющие вещества любыми способами. Например, рвотой. Сильное снотворное в сочетании с противорвотным — практически стопроцентный летальный исход, если вовремя не найдут и не откачают. Мама же психолог, работала с совершавшими попытки суицида детьми. И с родителями тех, у кого попытки закончились успешно.

— Успешно, — насмешливо фыркнула Дайана. — Ну и словечко. Вот уж успех всей жизни.

И начала смеяться — всё громче и громче. Ронни обнял её, притянул к себе, и она глухо зарыдала, спрятав лицо в ладонях и прижавшись к нему всем телом. Мне хотелось обнять их обоих, но я не чувствовала себя вправе к ним прикасаться. Я ведь виновата. Я должна была сделать хоть что-нибудь, а не махнуть рукой, когда Одри усыпила нашу бдительность. Должна была взять её за шкирку и потащить к нормальному психологу — такому, который не сливал бы её тайны миссис Карпентер. А то, что я делала… всего этого оказалось недостаточно.

— Могла Одри напрямую попросить Карлу помочь с лекарствами? — спросила я, глядя на Марго. — Страдать и захлёбываться в рвоте никто не хочет. Могла она попросить что-то такое, от чего умерла бы легко и без мучений?

— Не знаю, что Одри могла, а чего не могла, — ответила Марго, — я ведь с ней не общалась толком. Но если ты спросишь меня, могла ли Карла, зная, что Одри хочет покончить с собой, помочь ей в этом и никому не сообщить, я отвечу тебе: да, могла.

— Не может быть, — сказала я.

— Ничего не утверждаю и никого не обвиняю. Но Карла долбанутая. Наглухо. По крайней мере, лекарства Одри точно купила у Карлы — ты же сама это видела.

В тот день я попросила Дайану отвезти меня к школе. Мы сидели в машине, дожидаясь Карлу. А когда она, наконец, появилась на парковке, я выскочила из машины и вихрем на неё налетела. Кто-то взвизгнул и бросился бежать, но я не смотрела по сторонам. И на сей раз отдавала себе отчёт в том, что делаю: с холодной яростью я била Карлу по лицу.

— Тварь, — выплюнула я, когда меня оттащили. Это оказался Перси, который попросился с нами. Пока я била Карлу, он стоял в сторонке и смотрел, не вмешиваясь, но теперь, уволакивая меня прочь, пробормотал: «Убьёшь её — в тюрягу сядешь». — Ты продала ей эти таблетки! Ты всё знала и ничего не сказала! Ты!..

Карла сидела на асфальте. Юбка задралась, дешёвые тонкие колготки лопнули на коленях. По её лицу текла кровь, и она рассеянно утирала её с лица. Наверное, опять пришла в школу обдолбанной.

— Я ничего не сделала, — сказала она сипло. — А если бы и сделала, так что — плохо, что ли? Ну повесилась бы она — обделалась бы, обоссалась, ещё и мучилась бы. Так лучше. Но это в любом случае не я.

Я понимала, что буквально ору на пистолет, из которого застрелился дорогой мне человек. Но пистолет, в отличие от Карлы, не обладает разумом. У пистолета нет воли, нет языка. Пистолет не мог отказать Одри, а Карла могла. Пистолет не мог предупредить нас, а Карла могла. И пистолет не мог толкнуть Одри на этот отчаянный шаг, а Карла…

Карла могла.

Нет, я не думала, что Карла сознательно взяла и предложила Одри свести счёты с жизнью. Но она — наркоманка с разжиженным мозгом, которая всегда на волосок от гибели. Мало ли, о чём они разговаривали. Может, Одри поначалу вправду подошла к ней за снотворным и даже не думала совершать суицид. А может, всё было по-другому, я этого уже никогда не узнаю. И в этот момент, когда я смотрела, как Карла ползает по асфальту, пытаясь подняться, а все стоят и никто ей не помогает, мне отчаянно хотелось поверить в призраков. Хотелось, чтобы Одри пришла ко мне и всё рассказала. Объяснила бы, кто виноват и почему всё случилось так. Обвинила бы меня — или бы оправдала. Сказала бы, что я не старалась её спасти, или что, напротив, сделала всё, что было в моих силах.

— Тебе, кстати, конец, ты же в курсе? — Карла рассмеялась, демонстрируя окровавленные зубы. — Мой брат тебя уроет. У-ро-ет.

— Если он хоть пальцем её тронет, — сказал Ронни, — я урою его. И тебя тоже.

— Да что ж вам всем так судимость-то получить охота! — посетовал Перси. — Пойдёмте, нечего тут торчать. А то учителя прибегут, и кранты нам всем.

12. Смерть Одри встала между нами тонкими стеклянными стенами из вины и сожалений.

Ронни много работал, поэтому после уроков мы почти не пересекались, а Дайана частенько забегала в гости, но не ко мне, а к маме. Они пили чай, обсуждали декор, говорили на испанском, занимались йогой, медитировали. Я не лезла. Мы трое служили друг для друга болезненным напоминанием об Одри, поэтому нам нужно было какое-то время побыть на расстоянии. Но вместе с тем одиночество убило бы нас, и Дайана нашла утешение в моей маме — её собственной было не до «подростковых драм».

Я с головой ушла в учёбу, а также изнуряла себя тренировками. Николь говорила мне: «Не спеши, дай себе время», но я не могла остановиться. Мама была довольна, ведь никогда прежде я не занималась с таким усердием и рвением. А я всего лишь пыталась как-то справиться с пожирающей меня болью. Я не могла остановиться ни на секунду — бродила, как в бреду, не понимая, кто я и где нахожусь. Действовала, как робот: учёба, репетиции, дом. Ничто, выходившее за пределы алгоритма, меня не интересовало. Чувства копились во мне, пока однажды не выплеснулись, и я от жалости к себе расплакалась прямо посреди улицы. Люди подходили, спрашивали, что случилось, но я не могла им ответить и просто рыдала взахлёб, задыхаясь от спазмов в горле.

Не знаю, сколько я простояла там, окружённая людьми — кто-то предлагал позвонить в скорую, кто-то спрашивал, как мне помочь, кто-то сказал, что может подвезти, если нужно. Слёзы всё лились и лились из моих глаз, пока сквозь мерцающую пелену я не увидела его. Он стоял позади всех и смотрел на меня своим проникновенным, понимающим взглядом.

Я не видела его со дня смерти Одри — со дня, когда сгорел дотла волшебный чёрный лес. Чувствовала, что он рядом, но не могла позвать — не представляла, что я скажу, как себя поведу. Было страшно начать жалеть себя при нём, начать рыдать и биться в истерике. А ещё в его присутствии я бы ушла под плотную, маслянистую воду чувства вины. Одри ведь тоже хотела этого — своего тёмного принца, свою зимнюю легенду. Она же не видела своими глазами, как меня рвали на куски, вынуждая пройти через пытки болью и страхом. Для неё всё это было игрой, сказкой с розами и танцовщицами, одетыми в белое. И она эту сказку не получила. Как я могла разговаривать с Астреем и не думать о ней? Как могла позволить себе чувствовать хоть что-то кроме скорби?

Астрей прошёл между людьми и поднял меня на руки. Мне стало стыдно — перед ним, перед людьми, — но я всё ещё не могла ничего сказать. В груди тугим клубком свилась физическая боль. Сердце, казалось, сейчас пробьёт рёбра — так сильно оно зашлось от выплеска адреналина. Я словно долго-долго бежала, и теперь задыхалась, выбившись из сил.

Больше я ничего не видела. Я зажмурилась и сжалась в его руках, отчаянно желая перестать быть, только бы всё это прекратилось. А когда открыла глаза, то вокруг уже высились стены моей комнаты. Астрей усадил меня в нишу окна и сел рядом. Мы долго молчали. Я не знала, что сказать и просто рассматривала его лицо, освещённое ярким апрельским солнцем. Он наблюдал за стремительным бегом облаков.

— Что было бы, — сипло заговорила я, — если бы Одри не вернула книгу? Она бы всё равно умерла?

— Есть вещи хуже смерти, — ответил Астрей.

— Может, книгу всё-таки не стоило забирать. Может, Одри стало бы лучше.

— Не стало бы. — Он перевёл на меня взгляд. — И она это поняла.

— Ты… ты знал о том, что она хочет сделать?

— Откуда? Она взяла то, что ей не предназначалось, поэтому я не мог её читать. Ей было не место в сердце зимы.

— Ей нигде не было места, — сказала я и снова расплакалась. — Мне плохо. Что делать, Астрей? Что мне делать?

— Я не знаю, — ответил он, и я уловила в его голосе непривычную мягкость. — Мне незнакома скорбь и то, как люди с ней справляются.

— Значит, если я умру, тебе даже не будет грустно? Печально? Ты почувствуешь хоть что-нибудь?

— Я бы не хотел это проверять.

Вновь повисла тишина. На сей раз Астрей прервал её первым.

— Что я могу для тебя сделать? — спросил он. — Я не властен над смертью и подругу тебе не верну. Но я дам тебе всё, что способен дать. Только попроси.

«Хочу, чтобы Карла умерла», — подумала я, глядя ему в глаза. Хочу, чтобы умер её тупоголовый брат-наркоман, которым она меня пугала. Но вслух сказала:

— Книга. Я хочу, чтобы ты отдал её моему отцу.

— Хорошо.

— Ему это нужно, — принялась я оправдываться. — Ты знал, что среди страдающих депрессией большой процент самоубийств? Я не… я не вынесу, если с ним что-то случится. И я не знаю, как ещё ему помочь — я сделала всё, что могла. А теперь я вообще ничего не могу, я только плачу и всё порчу.

— Амара. Твой отец получит книгу.

Слёзы струились по моим щекам, капали мне на пальцы. Как бы мне хотелось, чтобы Астрей взял меня за руку, обнял, сказал, что всё будет хорошо. Но вряд ли он понимал, как принято утешать.

Тогда я обняла его сама. И поцеловала. И ещё долго бы корила себя за это, если бы Астрей не сказал, коснувшись пальцами моего виска:

— Перестань думать. На пепелище должен вырасти сад, а не разлиться болото.

12. Летом, как только закончились занятия в школе, мы втроём собрали вещи и, ничего не сказав никому, кроме наших с Ронни родителей, улетели в Айова-сити.

Я стояла у подножия лестницы, уходящей вверх по пригорку к кукольному домику Кристалов, и дожидалась Дайану. Было ранее, мерцающее утро. Свет горел в единственном окошке. Вскоре он погас, и через несколько минут я увидела Дайану, катящую за собой чемодан.

— Жаль, что мы улетаем не насовсем, — сказала она. — Ненавижу это место.

Загрузив вещи в её машину, мы поехали за Ронни.

Из аэропорта нас на машине забрал дедушка. Мы ехали по сельским дорогам, и заходящее солнце заливало медовым светом кукурузные поля и дикие луга с высокой травой.

Я часто звонила домой — справиться о состоянии отца. Сам он со мной практически не разговаривал: мама сказала, что он стал очень напряжённым, задумчивым, часто запирался на нашем пустом чердаке и часами там что-то делал. Но она не беспокоилась.

— По крайней мере, он нормально ест, — сказала она по телефону. — И даже ходит в бар, чтобы выпить пива с Донни. Видимо, врач всё-таки был прав: Эш-Гроув пошёл ему на пользу. Как и тебе.

Вот только дело было вовсе не в Эш-Гроуве — вернее, не только в нём. Перед отъездом я долго искала в своих вещах «Сердце зимы», но увидела книгу в комнате у отца. Астрей выполнил своё обещание.

— Думаю, всё будет хорошо, — продолжила мама.

— Так вы не… Вы не собираетесь разводиться?

— С чего бы? — удивилась она.

Я промямлила что-то в ответ, и она переспросила.

— Просто я думала, что тебе же с ним тяжело… ну и…

— Милая, — сказала она таким тоном, будто я в свои семнадцать спросила у неё, сколько будет два плюс два. — Дерьмо в жизни случается. Это вовсе не значит, что от него нужно бежать.

— Ты сказала слово «дерьмо»!

— Да, сказала.

Я фыркнула в трубку. Мне бы немного этой её бескомпромиссной жёсткости.

В гостях у бабушки с дедушкой мы пробыли до самого сентября и вернулись в Эш-Гроув за несколько дней до начала учебного года. Это было хорошее лето — наше первое лето вместе. Хорошее и печальное.

Мы трое не умели показывать чувства так открыто, так ярко, как это делала Одри. Она не стеснялась своей любви к нам. Но меня грела мысль о том, что теперь, по крайней мере, Ронни и Дайана были друг у друга. Пусть осторожно, не говоря друг другу громких слов, но они разбили стоявший между ними лёд отчуждения. Мои дорогие и любимые придурки.

Школа встретила нас новостями и очередными похоронами: Карлу Огуст и её старшего брата задрали дикие звери. Нам об этом рассказала Марго, когда мы торчали у шкафчиков и обсуждали перелёт.

— Странная смерть, — сказала она, поправляя очки. — В окрестностях Эш-Гроува отродясь дикие звери не водились. Максимум белки да еноты, но сомневаюсь, что двух людей мог задрать енот. Эй, Амара? Что с тобой?

Я тяжело привалилась спиной к шкафчику и, схватившись за голову, сползла по нему вниз. Из груди рвался смех, а по лицу потекли слёзы.

«Проси, что хочешь», — сказал Астрей. И я совсем забыла о том, что он всегда в моей голове, в моих мыслях.

— Я просто рада, что она умерла, — честно сказала я. — Рада.

— Имеешь на это право. — Марго вздохнула. — Ну, думаю, они оба долго бы не прожили — по понятным причинам. Кстати, Мэйси с семьёй переезжает.

— Реально? Куда?

— Хотят купить дом на другом конце города. И школу она тоже сменит. Мэйси говорит, типа, в доме призраки водятся: холодно постоянно, кто-то ходит, шумит, кошмары всей семье снятся. Думаю, у них просто проблемы с деньгами и свой огромный дом они уже не могут содержать, но сказать об этом стрёмно, вот Мэйси и выдумала сказку про привидения.

— Эй, привет! — Это был Перси. Он и раньше был огромным, но за время каникул будто бы ещё чуть-чуть подрос. — Всё лето от вас ни крохотного сообщения. Всё путём?

«Всё путём» — словно ничего не произошло. После похорон школу основательно встряхнули: куча проверок, беседы и с нами, и с учителями. Расследование затянулось: многие ведь были в курсе бойкота и травли Одри, а также многие знали о конфликтах с Дайаной и Дугласом. Я не вдавалась в подробности — всё это уже не было мне интересно. Одри мертва, её не вернуть. Но главное — это то, что мы всегда будем её помнить. Сразу же после самолёта, прямо с чемоданами, мы купили розовых роз и отправились на кладбище. Там мы долго стояли в тишине — нам было нечего сказать друг другу или Одри, которая всё равно нас уже не слышала. Забегая вперёд, скажу: мы посещаем её могилу всякий раз, как возвращаемся в Эш-Гроув. Всегда — с розовыми розами.

— Тут без вас совсем тухло, — продолжил Перси.

Он взял в захват шею Ронни в дружеском медвежьем объятии. Ронни тут же попытался высвободиться, и у них завязалась потасовка. Дайана наблюдала за ними с надменной улыбкой — Ронни побеждал, а я всё так и сидела на полу.

Совершила ли я ошибку? Не знаю. Наверное, я ужасный человек, но вины за собой я не чувствовала. Туда Карле и дорога. И Дугласу, вообще-то, тоже, хоть ему и повезло не всплыть у меня в мыслях в тот момент. Я ведь никогда не строила из себя добрую самаритянку. Это был удел Одри — прощать всех, кто обижал её. А я вот — не прощу.

— Уже решили, куда будете поступать? — спросил, тяжело дыша, Перси, когда они с Ронни перестали валять дурака.

— Поступать — нет, — ответила Дайана, — но мы точно уедем из этого вшивого города в Лос-Анджелес. Отец Амары обещал помочь нам устроиться, у него там хорошие друзья.

— А твои родители? — спросила Марго. — Они же до фига богатые.

Дайана закатила глаза.

— А то ты не знаешь, какие они. Может, сопру у отца денег и сбегу, и пусть хоть всю жизнь меня ищет. Ладно, — она взглянула на наручные часы. — Скоро урок начнётся, пойдёмте.

После школы мы действительно решили поехать в Лос-Анджелес. Не знаю, что мы будем там делать — никто из нас так и не определился с учёбой. Но лично я учиться дальше и не планировала. Я уже знала, чему посвящу всю свою жизнь, чему отдамся целиком и без остатка. Я ведь Терпсихора — Астрей сделал меня ею. Я не имею права не танцевать. И я буду танцевать — пока дышу, пока ноги меня держат, — под музыку Астрея. Он украсил мой мир вечной зимой и помог мне вспыхнуть вечной осенью. И я знаю, что он будет со мной до самого конца.