1. — Я хочу ходить в эту школу.

Рекламный буклет «Ришар & Ришар» лёг на стол возле маминой тарелки с глазуньей из двух присыпанных прованскими травами яиц. Мама, изогнув тонкую медную бровь, взяла буклет в левую руку, а в правую — кружку пахнущего корицей кофе. Пробежавшись глазами по титульному листу, она отхлебнула кофе, перевернула буклет и положила его обратно, даже не взглянув на стоимость занятий, указанную внутри.

— Прекрасно. Просто замечательно. — Её губы дрогнули сложились в довольную, торжествующую улыбку, которая, однако, тут же погасла. — Но почему ты вдруг решила… вернуться к танцам?

Мы сидели за обеденным столом и завтракали. Отец не почтил нас своим присутствием, так что мне снова придётся перед школой нести ему еду. Признаться, это начинало надоедать. У него ведь ничего не болело, он вполне мог спуститься и взять тарелку самостоятельно. Даже на улицу выходить не надо — всего-то пару десятков шагов сделать. Всё равно он почти ничего не ест, так что беготня вверх-вниз с тем, чтобы его покормить, — пустая трата времени.

Кольнуло чувство вины — опять я обвиняла отца. Отнесу уж ему эту дурацкую тарелку.

— Подумала, что могу попробовать.

— Замечательно, — повторила мама. — Не возражаешь, если я как-нибудь приду на занятие? Хочу посмотреть на хореографа. Не уверена, что в этом захолустье сыщется достаточно компетентный для тебя хореограф, но тут выбирать не приходится…

— Почему бы и нет, — сказала я, запихивая в рот свой омлет с сыром. — Не думаю, что она будет против.

— Как её зовут?

— Мадам Ришар.

— Мадам?

— Её бабушка вроде как из Франции.

В два крупных глотка осушив кружку, я схватила поднос и поспешила к отцу. Когда я вошла, кое-как открыв дверь бедром, он лежал в коконе из покрывала, и ни на звон посуды, ни на мой оклик не отреагировал. Может быть, спал: он давно уже стал спать целыми сутками. Ещё он почти не мылся; я слышала, как мам на повышенных тонах заставляла его чистить зубы раз в двое суток. Раньше он обожал сытные плотные завтраки, и мама готовила ему шакшуку. Теперь он почти не ел, и на блюдце, которое я принесла, лежала скромная яичница-болтунья из одного яйца. Ничего другого отец просто не мог в себя запихнуть.

На прикроватной тумбе стояла батарея его лекарств. Избавившись от подноса, я обошла кровать и взяла в руки одну из баночек. Обезболивающих мамы (старая травма всё ещё иногда беспокоила в непогоду) тут не было, она держала их в ванной.

Сложно сказать, что я испытывала, глядя на внешне здорового человека, который звался моим отцом, и которого я практически перестала видеть. Отец должен был продолжать дистанционную психотерапию, но готова поспорить: он уже давно не связывался со своим лечащим врачом.

— Пап, — снова позвала я. — Завтрак.

Он не ответил, и мне ничего не оставалось, кроме как уйти.

Пошёл дождь, вторя моему унылому настроению. Впитав в себя его мягкий шелест и головокружительный аромат мокрой земли, я немного воспрянула духом, и на урок пришла уже более-менее воодушевлённой.

На перерыве между уроками, когда я сражалась с замком шкафчика (его заело и я методично пыталась выломать дверцу), ко мне вдруг подошёл Тим.

— Привет, — сказал он и с силой ударил по дверце. Она открылась.

— Привет, — ответила я. Вынув из шкафчика нужный учебник, я повернулась, чтобы уйти, но Тим перегородил мне дорогу.

— Классная была вечеринка, да? — сказал он.

Час от часу не легче.

О вечеринке я практически не вспоминала, занятая навалившимися проблемами: грозой, растущим раздражением из-за отца, визитом в танцевальную школу, который выпил из меня все соки, да даже маленькой загвоздкой Дайаны. И не вспоминала бы ещё столько же. Я не жалела о том, что сделала, однако спонтанный первый секс не принёс мне ни удовольствия, ни хотя бы морального удовлетворения.

— Да, — ответила я. — Нормальная.

— Слушай. — Он сверкнул улыбкой и взъерошил пятернёй свои светлые волосы. — Мы сегодня зависнем у меня вечером. Команда и их девчонки. Хочешь прийти?

Вообще-то — нет, не хочу. Я бы предпочла погулять с Ронни и Одри или остаться дома, чтобы начать заниматься растяжкой. Может, мадам Ришар и довольна уровнем моей подготовки, но мышцам и связкам нужна постоянная нагрузка. Иначе танцы — пустая трата времени.

Видя, что я замялась, и неправильно это истолковав, Тим поспешил добавить:

— Там, конечно, будет Кристал, слышал, вы не ладите, но с ней и Мэйси придёт, а с ней вы вроде норм, да? Она же теперь девушка Райта, а вы с ним типа дружите.

Мне вдруг захотелось пойти — просто чтобы развеяться. Если бы Тим пригласил меня на свидание, я бы, конечно, сразу отказалась — понятия не имею, что мне с ним делать наедине. Разговаривать нам, вроде как, не о чем. Держаться за руки, или обниматься, или целоваться, или заниматься сексом с ним меня не тянуло.

— Хорошо, — ответила я. — Но ненадолго, у меня плотный график.

— О, отлично! — обрадовался Тим. — Я заеду за тобой, ладно?

Он потянулся ко мне и приобнял — на глазах у всех. Стоя как истукан в его медвежьей хватке, я панически обкатывала это открытие в голове. Зачем ему заезжать за мной? Получается, он решил, что мы теперь встречаемся, а я только что согласилась прийти к нему домой — в компанию к парням, которые придут со своими девушками. Я тупая. Может, это к лучшему — Карла и Мэйси перестанут видеть во мне врага, который посягает на внимание Ронни. Но, с другой стороны, мне-то какая разница, что там себе думают они обе? Я ведь не должна заводить ненужные мне отношения только потому, что Ронни популярен у девчонок?

Пока я всё это обдумывала, он уже направился к себе в класс. От стены отделился дожидавшийся его Дуглас и пошёл рядом.

Вот блин. Ситуация полный отстой. И я этот отстой сама себе создала.

2. Вечером Тим заехал за мной на своём Ниссане. «Как договаривались», — сказал он с широкой улыбкой, но никаких договорённостей не было. Он просто поставил меня перед фактом: буду, мол, в шесть.

В машине пахло освежителем воздуха. Тим спросил, какая мне нравится музыка, а услышав, что никакая, включил радио, по которому крутили попсу. Прикидываться болтушкой я не собиралась — слишком утомительно, — поэтому большую часть дороги лишь отвечала на бесконечные вопросы: правда ли, что мой отец — тот самый режиссёр родом из Эш-Гроува (да), знаю ли я, что с ним училась мать Тима (впервые слышу, но буду иметь в виду), как мне школа (нормально), почему учитель английского такой козёл (нормальный он, просто злопамятный), почему я подралась с Дайаной (да не дрались мы, это была дружеская потасовка), не могла бы я предложить Ронни пойти к ним в баскетбольную команду, потому что Тима он игнорирует, а Перси с ума уже сходит и требует пополнения (Ронни, конечно, каланча и прекрасно вписался бы в команду, но — нет, ничего я ему предлагать не буду), и так далее.

Когда мы приехали, в доме уже собралась почти вся баскетбольная команда, включая подружек. Родители, как объяснил Тим, не появятся до самой ночи. Дайана тоже была здесь — сидела на подлокотнике кресла, в котором развалился Дуглас. Заметив меня, она как-то сникла и быстро отвела глаза. Я не собиралась её осуждать: хочет дальше встречаться с Дугласом после того, что тот выкинул — её право. Но я, честно говоря, не смогла бы продолжать обжиматься с таким парнем. Особенно после того, как твёрдо решила с ним порвать. Впрочем, что я вообще знаю об отношениях? Вдруг от всех этих гормонов, выбрасываемых в кровь при чувстве влюблённости, я бы тоже поехала крышей.

А может, я уже.

Было скучно. Ничего не происходило — только парни орали и бесились, а девчонки улыбались и закатывали глаза. Тим разрешил смолить прямо в доме, поэтому я сидела, единолично заняв кресло возле телика, курила сигарету за сигаретой и наблюдала за Дайаной. Её обычная полуулыбка была одновременно и приветливой, и лукавой, и насмешливой — стервозной. Такой можно и поздороваться, и послать на хрен. Сейчас, однако, улыбка была застывшей, будто приклеенной.

Интересно, как они вообще договорились о продолжении отношений? И как Дайане не страшно сидеть тут, среди друзей Дугласа? Встанут ли они на её сторону, если он вдруг что-нибудь учудит? Я не была в этом так уж уверена. В команде важна общность. Вы вместе против всех. И против девчонок, если потребуется, тоже. В моей старой баскетбольной команде девчонки точно так же выступали единым фронтом. Стоило какому-нибудь придурку обидеть одну из них, как вся команда буквально уничтожала его — морально, а иногда, в особых случаях, и физически.

С другой стороны, бывали и обратные случаи — когда член команды конкретно так позорился и его исключали из общества.

Мэйси сидела одна: Ронни-то на такие тусовки в жизни не сунется. Он очень ценит своё время — в отличие от меня. Я ведь так и не начала заниматься, и вместо этого сидела в компании, которая мне неинтересна, с парнем, который мне на фиг не сдался, и следила за девчонкой, которая мне никто. Наверное, я и причину своего пребывания здесь — типа «неплохо бы развеяться» — выдумала. Я просто не хотела приступать к упражнениям. Мне всё ещё было тошно.

Я сходила в туалет (специально застряла там на подольше), а на выходе столкнулась с Тимом. Он хотел было поцеловать меня, но я вывернулась из его рук и сказала:

— Без этого, о'кей?

— Почему? — удивился он.

— Не хочу. Я пришла просто пообщаться. Ничего больше.

Он нахмурился и повторил:

— Это ещё почему? — я молчала, пытаясь придумать достоверную отмазку. — Тебе нравится кто-то другой?

Я чуть ли не выдохнула с облегчением.

— Да.

Как легко, оказывается, говорить правду. В моей жизни действительно происходило что-то необычное. Волшебное. Речь не только и не столько о книге и прячущемся среди её страниц мире вечной зимы. Речь об Астрее. Не знаю, как и когда это произошло — я ведь с ним даже не разговаривала. Но я чувствовала его рядом. И его взгляд — ледяной, пронзительный взгляд глаза в глаза, — что-то со мной сделал. Заколдовал, наверное — иначе это не объяснить.

— А я думал, ты не такая, — сказал Тим со злой обидой.

Проскользнувшие в его голосе интонации меня озадачили. Обиду я понять могла — не стоило приходить и зря его обнадёживая. Злость — нет.

— Сомневаюсь, что, залезая мне в трусы, ты вообще о чём-то думал, — ответила я.

— Ты не возражала!

— Ну да. И претензий не имею, но на этом всё.

— То есть, ты как шлюха, да?

Сказать напрямую «ты шлюха» ему не хватило духу — вернул это нелепое «как». Я немного растерялась: не ожидала от такого на первый взгляд приятного парня грязных оскорблений в свой адрес. Это даже не обидно, а просто... нелепо.

— Не припомню, чтобы ты мне заплатил, — холодно ответила я.

Тим пытался сказать что-то ещё, но я уже не слушала — молча надела куртку и вышла на улицу. Разозлённая необоснованным наездом, я стремительно спустилась по ступеням крыльца и едва не пролетела мимо Дайаны. Узнав её, я притормозила.

— Ты поумнее меня, — сказала она, ёжась от холода и ковыряя асфальт носком ботильона. Руки она спрятала в карманах короткой курточки. — Выбрала безопасного парня.

— Безопасного? — не поняла я.

— Ну да. — Она посмотрела на меня, как на тупую. — Тимми ответственный. Старательный. Не бросит тебя, если ты залетишь.

— Мы предохранялись.

— Вот как. Ну, я же говорю: умнее меня. Дугласу резинки не нравятся. Типа неудобно ему, понимаешь? Типа ничего не чувствует.

Я пожала плечами.

— Разве это твои проблемы?

— Когда кого-то любишь, хочешь, чтобы ему было хорошо. — Дайана шмыгнула покрасневшим от холода носом. — Тим отвезёт тебя?

— Нет, я сказала ему, что хочу просто общаться, и он обозвал меня шлюхой.

Дайана расхохоталась. Это был искренний и заразительный, но совсем не жизнерадостный, а будто бы ироничный смех.

— Малыш Тимми решил показать зубы. — Она едва не задыхалась.

— Честно говоря, звучало это как-то неловко, — ответила я.

— Будто пятилетка обозвал, да? Есть в нём такая вот гнильца. Он реально ответственный: позвал бы тебя замуж после колледжа, построил бы карьеру в профессиональном спорте, а если бы обломался с этим, то устроился бы на другую хорошую работу и нёс бы все деньги в дом. Но отказов он ой как не любит...

— Переживёт.

— …и пыжится показывать себя крутым. Понимаешь, типа как девочки любят: резким, дерзким. Как Дуглас. Только это вообще не про него. Завтра будет прощения просить, вот увидишь. — Ветер швырнул в лицо Дайане волосы, и она убрала их, подцепив пряди кончиками пальцев. — Ну да ладно, пошли они все в жопу. Подбросить?

Я согласилась. Но почему она вообще торчала на холоде? Судя по тому, что даже пиво пить перестала, за здоровьем она следила пристально. Похоже, она нацелена родить здорового ребёнка, если беременность подтвердится.

— Вы поссорились? — спросила я, пристёгиваясь. — С Дугласом.

— Нет. — Она помотала головой. — Просто мне так противно вдруг стало. Он извинился за то, что так со мной обошёлся. В любви клялся, ну я и согласилась попробовать начать всё сначала. А потом, когда ты ушла пописать, я поймала его на кухне и спросила: ну так что, говорю, отвезёшь меня в больницу? Сказала: хочу узнать, какие сроки и всё ли хорошо с ребёнком.

— И?

— И ты бы видела его лицо! — Дайана засмеялась. — Такая палитра паники. Я буквально видела по его глазам, как он лихорадочно пытается придумать отмазку. И так он меня этим разозлил, что я решила подстебнуть его. Говорю: а что насчёт свадьбы? Нужно успеть до того, как я растолстею. Клянусь, он выглядел так, будто хочет одновременно и ударить меня, и сквозь землю провалиться! Похоже, он решил, что я планирую избавиться от ребёнка, а я этого совершенно точно не планирую!

Дайана веселилась, но я видела, что она вот-вот расплачется. Наверное, она реально любила этого козла. Не понимаю, правда, за что. За лицо, как попка младенца, и мышцы? Всё то же самое было и у «безопасного» Тима. Ну, как минимум, мышцы.

— Почему не Тим?

Дайана искоса взглянула на меня и не ответила. Какое-то время мы ехали в тишине, а потом она всё-таки сказала:

— Тим скучный. Нет в нём… огонька, понимаешь? Он даже послать нормально не может. Ставлю десятку: как я уже говорила, будет извиняться. А Дуглас — он весь такой… как батарейка. Все его знают. И ему не нужно пытаться казаться крутым, он правда такой, сечёшь? — Дайана всё говорила, но я не перебивала. Понимала, что ей просто очень хочется выговориться. — Мы с ним так красиво смотримся... Мы же третий год встречаемся, ты знала? И нам всегда все говорили: вы идеальная пара. И он нравится моему отцу. Папа думает, что Дуглас — смелый и бойкий, что с таким я не пропаду по жизни. Смелый, прикинь? Бойкий-то — это да. Секс с ним — огонь. Но мне не с чем сравнивать, он у меня первый и единственный. А у тебя кто первым был?

— Тим и был.

Дайана уставилась на меня, едва не позабыв о дороге.

— В смысле? Это когда вы с ним успели?

— На Хэллоуин.

— Правда, что ли? Вот это поворот! И как тебе?

Вздохнув и натянув на ладони рукава куртки, я буркнула:

— Было скучно.

Дайана расхохоталась.

— Да уж, похоже, любовник из Тима так себе.

Припарковавшись возле моего дома, Дайана принялась сосредоточенно подкрашивать губы блеском, глядя в зеркало заднего вида. Я решила, что она хочет мне что-то сказать, поэтому выходить не торопилась — сидела себе и пялилась на окна нашего дома. В мамином кабинете горел свет, а вот в родительской спальне царила кромешная темень.

Наконец, не отвлекаясь от своего занятия, Дайана произнесла:

— Я записалась на понедельник.

— Ладно, — ответила я. — Поедем на такси? Вдруг тебя за рулём опять тошнить начнёт.

— Нет. Вдруг кто-нибудь из таксистов меня узнает? Это маленький город, Драйден. Меня и всю мою семью знает каждая собака.

— Ты просто зазвездилась.

— И это тоже. — Она усмехнулась. — Умеешь водить?

— Да, но прав у меня нет.

— Ничего, ты справишься.

Аппликатор с влажным чавканьем вошёл в тюбик. Дайана убрала блеск и открыла было рот, но я её перебила, предвосхитив очередной виток паранойи:

— Никому ни слова.

— Молодец. — Она хмыкнула. — Пока-пока.

Я вышла из машины и окунулась в холод позднего вечера. Куда подевалась былая враждебность Дайаны? Похоже, ей просто плохо. Настолько плохо, что даже в случайном человеке хочется видеть друга.

3. Дома я приняла душ, чтобы отмыться от оскорблений Тима, и пошла к себе. Смотреть на новенькое напольное зеркало во весь рост я избегала. Мама на радостях съездила в торговый центр и купила его, чтобы я могла репетировать. Теперь в моей комнате слишком много зеркал.

Распустив влажные после душа волосы и затянув потуже пояс махрового халата, я встала возле окна и поёжилась. У меня мёрзли руки, мёрзли ноги. Даже нос, когда я его потрогала, оказался ледяным.

Я боялась, что, оставшись одна, рухну в болезненную меланхолию, но меня охватило неожиданное облегчение. Тим оказался не таким уж хорошим парнем, а значит, я не сделала ничего дурного, отказавшись с ним встречаться. Как бы всё было, окажись на месте Тима кто-нибудь другой? Так же неприятно? Так же скучно? А может, дело не в парне, а во мне? Что, если я просто не способна на яркие эмоции — на страсть, на любовь? Что, если я просто не создана для таких вещей? Любовь — это ведь самоотдача, а мне, пустышке, отдавать нечего.

По ту сторону оконного стекла, в отбрасываемой домом тени, двигались балерины — отрабатывали экзерсис. Сетки, скрывающие их лица, мерцали в свете фонарей. На меня повеяло жутью — настолько нереальными выглядели эти вызолоченные тусклым уличным светом фигуры, эти смены позиций в полнейшей тишине. Опалило вспышкой панического страха: вдруг они меня увидят и нападут? Но минуты текли, я всё так же стояла у окна, а они всё так же выполняли упражнения — картинка, вырванная из книги и прилепленная поверх другой.

На периферии зрения я уловила движение рядом с собой, однако, обернувшись, никого не увидела. Пустая комната утопала в бархатной темноте. Я перевела взгляд обратно к окну — на своё тусклое, едва различимое отражение. Оно двоилось — совсем как тогда.

— Ты здесь? — спросила я шёпотом, чувствуя себя разговаривающей с отражением идиоткой

Ответом мне стало прикосновение — мягкое объятие со спины, дыхание над ухом. И — голос: густой, тягучий баритон, заполнивший меня до краёв:

— Да. Я здесь.

Не выдержав, я вновь обернулась — порывисто, стремясь увидеть его, поймать, но, разумеется, не поспела за ним и наткнулась на пустоту. Но когда я отвернулась, Астрей снова был рядом — у меня за спиной. Я чувствовала тяжёлый запах ладана и роз, спину жгло холодом задубевшей на морозе ткани и теплом чужого тела.

У меня было так много вопросов! Пчёлами они роились в голове, и гудели, и жалили, но я страшно боялась спугнуть это мистическое видение. Поэтому, храня молчание, до рези в глазах всматривалась в отражение и старалась уловить черты Астрея. Было в нём, будто бы молодом и будто бы красивом, что-то жуткое, пугающее. Сталь во взгляде ледяных глаз. Улыбка, одновременно и ласковая, и зловещая. Словно живое напоминание о том, что я не в объятиях ангела или даже простого парня из дома через дорогу. Я впуталась в нечто страшное, совсем непохожее на добрую сказку со счастливым концом.

Я вспомнила строки из книги, описывающие некое грядущее зло, и уверения Терпсихоры в том, что они не про Астрея. Но разве зло, каким бы оно ни было, когда-нибудь признает себя таковым? Эта мысль не давала мне покоя. Что, если со мной просто играют? Крутят моими эмоциями, выжимают их досуха? А потом, когда ничего не останется, я умру — по-настоящему? Ведь именно так это происходит в фильмах о демонах и призраках.

Но мне не хотелось быть жертвой.

— Ты боишься меня, — будто бы ощутив моё напряжение, проговорил Астрей. — Это правильно. Ты должна бояться.

— Ты не причинишь мне вреда, — с непонятно откуда взявшейся уверенностью ответила я. Пыталась убедить его — или убедить себя.

— Возможно.

— Возможно?..

— Всё, что я делаю, я делаю ради тебя. — Я смотрела на балерин, слушала гипнотический голос Астрея и чувствовала, что моё сознание просто не в состоянии всё это осознать. — Помни об этом.

Я моргнула, и золотая иллюзия танца под окнами моего дома рассеялась. В отражении я была одна, и в комнате тоже, и никто не обнимал меня со спины, никто не грел кожу дыханием.

4. — Так вот, эта шлюшка подошла ко мне и сказала: чтобы я тебя рядом с ним не видела. Представляешь? Она это мне сказала! Если бы не её тупоголовый брат-кретин, полнейший неадекват, чёрта с два бы она по школе как королева ходила, корова немытая!

Мы ехали в больницу на машине Дайаны, и за окнами по ту сторону дождевой завесы проплывали двух- и трёхэтажные многоквартирные дома с плоскими, перевитыми проводами крышами. Я лениво наблюдала за покачивающимися на зеркале заднего вида мишками мятного цвета. В салоне сладко пахло парфюмом — кокос с ванилью. Барабанные перепонки разрывало жуткой какофонией корейских песен, и я потянулась к радио, чтобы переключить станцию.

— Эй! — возмутилась Дайана. — Не трожь!

— У меня сейчас голова лопнет, — сказала я, переключая станции одну за другой. — Это же невыносимо.

— Ладно. — Она скорчила рожу. — Только не ной. Не выношу нытиков, особенно — нытиков в моей машине.

Активная мимика Дайаны напоминала мне о Винус с её любовью выражать эмоции через гримасы. Даже немного жутко оттого, что человеческое лицо может быть настолько живым и пластичным. Моё-то собственное пластичностью походило на булыжник.

— Так она реально подкатила к тебе только из-за Райта? — спросила Дайана.

Играло ретро. Я по-прежнему не знала ни имён исполнителей, ни названий песен, за исключением любимых групп Ронни вроде The Cure, или Lake of Tears, или Siouxsie and the Banshees, но такая музыка начинала мне по-настоящему нравиться. Не только рок всех мастей восьмидесятых и девяностых, но даже попса. Было в ней что-то… какая-то невероятная жизненная энергия, которой мне так не хватало.

— Да, — ответила я, прикрывая глаза и мысленно подпевая песне. — Похоже, она влюблена в него по уши.

— А он её динамит, стало быть?

— Стало быть, — сказала я, подражая её интонации. — Тебе-то что?

— Эта гнида меня своей наркотой чуть на тот свет не отправила, вот что! И ещё посмела мне угрожать! Я, правда, тогда не поняла, о ком она, но теперь картинка складывается. Хотя вообще без понятия, с чего вдруг — Райт один раз помог мне с естествознанием, и всё. А тебе она угрожать не пробовала?

Я пожала плечами.

— Она же не дура. Мы с Ронни всё-таки друзья, ей эти угрозы аукнутся.

— Да, ты права.

— Что ж ты папе не пожаловалась на Карлу? — спросила я и тут же об этом пожалела. Вообще-то мне показалось, что Дайана отца не так уж и любит. Скорее, боится его.

— Я не бегу к папочке по каждому пустяку, — нарочито-сдержанно ответила Дайана. Похоже, я её задела. — Даже если в школе утверждают обратное.

— Извини.

— Ничего. Ты в школе недавно и ещё не знаешь, как тут всё устроено. Ты сплетничаешь, о тебе сплетничают, и так по чёртовому кругу. — Она сжала руль чуть крепче, чем следовало, и костяшки её пальцев побелели. — Мечтаю свалить отсюда как можно скорее. Если только папа не устроит всё так, чтобы я пошла работать к нему, не получив образование. А без образования я не смогу уйти в другую компанию. Кому я там буду нужна?

Горечь, прозвучавшая в её словах, меня заткнула. Какое-то время мы ехали молча, а потом я всё-таки нашлась с ответом:

— Моя мама тоже такая. — Вздохнув, я спрятала ладони подмышками и нахохлилась. Раньше, ещё в Нью-Йорке, я ни с кем не обсуждала семью. Мама всегда говорила, что любые родственные дрязги должны оставаться в доме, а за его порогом мы — идеальная семья. — Она уже выбрала мне несколько колледжей, куда я буду должна попробовать поступить. Все мои возражения считает неудачной шуткой, а иногда даже прикидывается, что не слышит.

— Папа тоже так делает. — Дайана усмехнулась. — Типа не слышит. А если я повторяю, поднимает глаза и холодно так спрашивает: «Ты что-то сказала?» Я сразу чувствую себя такой тупой и ничтожной. Но когда я делаю всё так, как надо, он очень радуется. Словно мне пять лет, и я принесла нарисованную картинку.

Ну, по крайней мере, моя мама не требовала от меня застрять в вечном детстве, хотя и жаловалась постоянно, что подростковый возраст — тяжелейшее испытание для родителей. Мне же казалось, что я была вполне сносным подростком: не сбегала из дома, ничего не употребляла (пиво и пара косяков не в счёт), не забрасывала учёбу, не шлялась по парням, не хамила по любому поводу. Ну да, я много курила, плохо играла в театре, не всегда получала высокие баллы, да и балет бросила… но так ведь у всех. И мне бы совсем не хотелось становиться невротичкой Марго с её высочайшими баллами, активной социальной жизнью и иллюзией идеального подростка, который тащится от того, что раз в месяц смеет выкурить косяк. Думаю, без травы она бы уже давно покончила с собой.

Подъехав к больнице, Дайана выключила радио, и мы минут десять просидели в тишине и напряжении. Время поджимало, но Дайана всё не выходила из машины, и мне уже начало казаться, что сейчас она скажет: «К чёрту, поехали отсюда». Однако она всё же выскочила под дождь и, не оглядываясь, побежала вверх по ступеням.

Я натянула на голову капюшон куртки, чтобы не намочить волосы, и пошла за Дайаной. В регистратуре было мало народу, и мы, быстро управились, после чего Дайана села на диван и замерла. Кажется, даже моргать перестала. Я же бродила туда-сюда, пока она не зашипела:

— Сядь, блин. Бесишь.

Но прежде, чем я успела огрызнуться, её окликнули и предложили пройти в кабинет на УЗИ. Она натянула приветливую улыбку, встала, механическим движением поправила юбку и пошла за медсестрой лёгкой, непринуждённой походкой — словно находилась в торговом центре.

Рядом с ней ведь должна быть не я, а Мэйси или та, вторая её подружка. Или Дуглас. Или миссис Кристал. А я — просто фальшивка, занявшая чужое место и отчего-то решившая, что одно лишь моё присутствие способно помочь в такой непростой ситуации. На самом-то деле я ничего не могла сделать для Дайаны. Пусть мы не друзья, пусть мы даже не очень-то нравимся друг другу, но я чувствовала себя обязанной сделать хоть что-нибудь, и от мысли о собственной беспомощности мне стало тоскливо. Я не умела поддерживать, не умела помогать, не умела отдавать. Я бесполезна для Дайаны, бесполезна для отца, бесполезна для мамы, бесполезна даже для потусторонних сил.

Горло сдавило волнением, и я вышла на улицу. Вокруг крыльца росли кусты, от которых остались лишь голые мокрые ветви. В кадках гнили остатки цветов. По моему надвинутому на глаза капюшону стучали капли дождя, и вода лилась с крыши, и с деревьев капало тоже. Будто весь мир — смутный, акварельно-серый, — стремительно расплывался и утекал сквозь пальцы.

5. Не знаю, сколько времени прошло. Я вздрагивала от каждого хлопка открывающейся двери, и вот наконец на пороге показалась Дайана. Я побежала к ней.

— Вроде всё прошло неплохо, — деловито сообщила она.

— Что значит «неплохо»? Ты беременна или нет?

Дайана покачала головой.

— Тесты оказались ложными.

— Два теста? Как так?

— У меня, как оказалось, гормональный сбой, который нужно лечить. Так что, как сказал врач, я очень вовремя пришла. Из-за сбоя и месячные пропали.

— А тошнит тогда почему? Я сама слышала, как тебя рвало.

— Психосоматика. Типа, я накрутила себя, начала переживать из-за Дугласа, вот и... Я даже не знала, что так бывает. Прописали лечение и повторный визит.

Я присмотрелась к Дайане, пытаясь понять, рада она или расстроена.

— Но поведёшь всё равно ты, — заявила она. — Меня до сих пор потряхивает. Не хочу следить за дорогой.

— Без проблем.

Мы сели в машину — я на водительское сиденье, а Дайана на переднее пассажирское. Я потупила немного, соображая, как тронуться с места. Отец учил меня водить, но это было очень давно. «На случай зомби-апокалипсиса», — говорил он с такой убеждённостью, будто реально верил в неминуемый конец света.

Дайана меня не торопила. Страшно бледная от стресса, она молча сидела рядом и грызла длинный ноготь. Я достала из кармана упаковку вишнёвых леденцов и сунула ей в руку. Дайана посмотрела на меня, как на идиотку, но всё-таки взяла две штуки. Раздался хруст.

— Если хочешь, — сказала я, очень медленно выруливая с парковки, — можем поехать домой к моей тёте. Там никого нет, а сама она в отъезде. Побудешь одна. Ну или со мной. Сделаю тебе мерзкий кофе.

— Да, — сказала Дайана, кладя в рот ещё один леденец и принимаясь его разгрызать. — Хочу. Дома придётся показывать маме результаты анализов, объясняться, успокаивать её и говорить, что гормональный сбор несмертелен… Я пока к этому не готова.

На такси мы так и не пересели — я неплохо справлялась с машиной и решила не дёргать Дайану лишний раз. Так, на низкой скорости и очень осторожно, мы доползли до дома.

Дома я усадила Дайану на диван, дала ей полотенце, чтобы просушить мокрые после дождя волосы, а сама в это время сделала кофе.

— Жаль, Ронни тут нет, — бездумно вздохнула я, усаживаясь в кресло с кружкой в руках. — Его кофе божественен.

И тут, к моему ужасу, Дайана расплакалась. Она сидела, прямая и напряжённая, и слёзы капали прямо в кофе.

— Это несправедливо, — сказала она. — Почему резинка мешала ему, а расплачиваться за это должна я? Ну, то есть… Конечно, ничего серьёзного не случилось… Но ты бы знала, что я пережила за эти дни!

— Просто он козёл.

— Это точно. Но он был так убедителен… А знаешь, что самое отстойное? — она вытерла ладонью слёзы, смазывая тональный крем. — Я сама во всём виновата. Я дура. Я уже столько сценариев в голове проиграла! И как мы женимся, но родители лишают нас поддержки. И как я становлюсь матерью-одиночкой. И как наши родители, вопреки всему, нас принимают и помогают. Я даже поверила в то, что смогу стать хорошей матерью!

— Так ты расстроена из-за того, что тесты оказались ложными?

— Я рада тому, что не рожу ребёнка от Дугласа. Он был бы отвратительным отцом — совсем как его собственный. Но… да, пожалуй, мне немного грустно. Я даже имя выбрала…

Дайана стихла. Дождь всё лил и лил, и мы сидели в гостиной, каждая погружённая в своё молчание. Чтобы чем-то себя занять, я достала из рюкзака «Сердце зимы». Жаль, нельзя показать Дайане эту страшную и одновременно прекрасную зимнюю сказку. Иронично: единственное, чем я могла бы поделиться, был мой мир боли и льда.

— Да, этот мир — твой, — голос Терпсихоры дыхнул на меня холодом, — и ты наконец-то это поняла.

Я вскинула голову и огляделась, но мы по-прежнему были вдвоём.

— Чувствую себя ужасно, — сказала Дайана, неправильно истолковав мой озабоченный взгляд. — Врач советовал походить к психологу, чтобы избавиться от тошноты, но я не пойду.

— Может быть, стоит?

— Само пройдёт. Ну, я на это надеюсь.

Вдруг морозный воздух коснулся моих лодыжек — по полу потянуло сквозняком, хотя я не открывала ни окон, ни дверей. Я положила книгу рядом с собой и, задумчиво закусив губу, уставилась в заиндевевшее окно. Мой мир больше не поглощал меня, хватая без спросу. Лишь ненавязчиво звал, будто живое существо, аккуратно напоминающее о себе.

— Хочешь, покажу кое-что? — спросила я. — Только это может показаться… стрёмным. И странным.

Дайана хмыкнула и отставила кружку на журнальный столик. Светлая волна волос качнулась и на мгновение скрыла её заплаканное лицо.

— Мне прописали гормональные таблетки, так что наркотики и бухло мне пока нельзя. И девочки мне не нравятся. И БДСМ тоже. Что ещё стрёмного ты можешь придумать?

Кивком головы я позвала её за собой, и она, наполненная скепсисом, поднялась с дивана. Входная дверь распахнулась — словно ледяной великан ударил в неё с той стороны, — и нас обдало холодом. Ступени крыльца утопали в снегу. Исчезла фонарные столбы, и дорога, и машина Дайаны, и соседние дома. Кругом высились лишь безмолвные мрачные деревья.

— Так, погоди. — Дайана заморгала, вцепившись рукой в дверной косяк. Я услышала, как её длинные ногти нервно скребут по лакированному дереву. — Ты что-то подсыпала в кофе?..

— Ничего я тебе не подсыпала, уймись, — перебила её я.

И первой пошла вперёд по нетронутому полотну снега.

Это было невероятной глупостью. Дайана для меня никто — просто невезучая девчонка. Но мне так хотелось поделиться своим секретом хоть с кем-то. И, как ни парадоксально, довериться Дайане оказалось проще, чем Ронни или Одри. Я не была уверена, что Одри способна держать язык за зубами, а Ронни… я слишком сильно боялась потерять его расположение. Он был человеком, дружбу с которым мне хотелось пронести через всю жизнь. Вдруг он отвернётся, сочтя меня сумасшедшей?

На мгновение мне стало не по себе. Я ведь могла вести сейчас Дайану прямиком в пасть к чудовищам. Что, если этот мир и населяющие его демоны сожрут её и не подавятся? Что, если именно этого от меня и ждут — жертв?

Но она уже переступила порог и пошла за мной. Я попыталась себя убедить в том, что бояться нечего. Ведь в «Хрониках Нарнии» дети друг за другом залезали в шкаф, и никто из них не мучился угрызениями совести. Хотя опасностей в Нарнии — хоть отбавляй.

По снежной канве вилась цепочка наших следов. Призывно сияла среди деревьев мягким золотом электрического света входная дверь, оставшаяся позади.

— Потрясающе, — сказала Дайана. — Я умерла прямо во время УЗИ, да? И теперь иду в Ад?

— Ты живее всех живых, — ответила я, — но за то, что мы не в Аду, ручаться не берусь.

Деревья поредели, сплелись над нами ветвями, образуя природный неф, и мы с Дайаной ступили в круг серебристого света. Над поляной висела, похожая на гигантскую рампу, белая луна. За роялем сидел Астрей, безмолвный и неподвижный.

— Кто это? — спросила Дайана.

— Да если бы я знала, — ответила я. — Дьявол, может быть?

— Ну нет, — ответила она. — Или да. Дьявол ведь должен быть красивым, да? Чтобы соблазнять смертных.

Я смущённо хмыкнула.

— Наверное. Я зову его Астреем.

— Культуролог недоделанный. Или мифолог. Как это называется? Чёрт, — перебила она сама себя, — жутковато как-то… Мы же не умрём тут?

В обледенелой, увитой розами ротонде в первой позиции рук и ног стояла Терпсихора. Я ожидала, что сейчас она спустится по занесённым снегом каменным ступеням и начнёт излагать свои обвинительные речи, но вместо этого на поляну лёгким шагом выбежали балерины в белых пачках и в жемчужных пуантах — фигуры, сотканные из лунного света. Разлилась звонкая музыка — это Астрей заскользил пальцами по клавишам: вступление, похожее на весеннюю капель, и резкий переход к густому, объёмному предгрозовому звучанию.

Контрабас, виолончель, альт, скрипка — в таком порядке у кромки леса сидели никогда прежде мной не виданные здесь музыканты. Окутанные тончайшим молочно-белым полотном мраморные изваяния, которых некий волшебник оживил, дал в серые руки инструменты и повелел играть.

Балерины закружились в танце. Скрежетала сталь — будто скрипели шарниры внутри длинных сильных ног. Сеток на лицах не было, и крупные снежные хлопья, сыплющиеся с неба, нежно касались фарфоровых щёк.

В глазах Дайаны застыла растерянность: она не знала, восторгаться или пугаться. Я и сама не знала. Отступив к роялю, я наблюдала за развернувшимся представлением обступивших её балерин и слушала музыку — нарастающий гнёт близящейся бури.

Громом прогремели фортепианные ноты и оборвались. Хлынувшим дождём зазвучали струнные. Я повернулась и увидела, что взгляд Астрея направлен прямо на меня.

— С ней ведь ничего не случится? — спросила я, кивком головы указывая на Дайану.

— Никто её не тронет, — ответил Астрей. — Пока ты сама не пожелаешь ей зла.

Терпсихора царственно сошла по ступеням и вытянула руки, приглашая Дайану к танцу. Я забеспокоилась: разрешены ли ей физические нагрузки? С другой стороны, ничего плохого не случится, если Терпсихора просто немного покружит её в снегу. Едва ли её принудят к тяжёлому, изнурительному танцу. Страдание — это мой удел.

— Как это всё вообще работает? — вырвалось у меня.

Астрей смотрел потусторонним немигающим взглядом, от которого стало не по себе — словно меня поочерёдно обливали то ледяной водой, то кипятком.

— Что именно?

— Всё. — Я неопределённо взмахнула руками. — Почему вообще… я?

Уголок его губ дрогнул в лукавой полуулыбке.

— За тобой любопытно наблюдать.

— То есть, ты на моей стороне лишь до тех пор, пока я тебя развлекаю?

— Разумеется.

А я-то, дура, уже придумала себе историю великой любви. Мне стало так неловко от своей тупости, что захотелось сквозь землю провалиться. Обняв себя руками и притворившись, что просто замёрзла, я уставилась на Дайану. Кажется, она отвлеклась от своей психосоматической тошноты. Выпала из реальности, погрузилась в сюрреалистический спектакль, разыгранный специально для неё. Этого я и хотела.

— Что весёлого-то? — не сдержалась я, хотя была твёрдо намерена больше с Астреем не заговаривать. — Весело смотреть, как меня убивают?

— Но ты же жива, — заметил он.

— Но мне было больно!

— Это плохо?

— Чёрт побери, да!

Пришлось понизить голос, чтобы Дайана не услышала. Я нервно оглянулась, но она, кажется, ничего не заметила.

— Боль — просто инструмент, как фортепиано или скрипка. Ничего больше.

Астрей поднялся с банкетки и обошёл рояль. Я отпрянула, но он крепко схватил меня за руку и стремительно увлёк прочь от поляны, в темноту деревьев. Он шёл так уверенно, что мне даже не пришло в голову сопротивляться. Я лишь то и дело оборачивалась, всё ещё опасаясь оставлять Дайану одну.

— Забудь о ней, — сказал Астрей. — И прибавь шагу.

— Ты, блин, выше и ноги у тебя длиннее, — обиженно пробормотала я, — я не поспеваю за тобой.

Астрей бросил на меня через плечо насмешливый взгляд, и в этот момент он показался мне очень молодым — почти что подростком, который дразнил понравившуюся девчонку, потому что не умел по-другому.

Вскоре мы вышли к окружённому деревьями и занесённому снегом розарию. Здесь, в мягкой ночной темноте и в пронизывающем холоде цвели розы: багряные, ярко-красные, жёлтые, розовые, белые, пурпурные, кремовые, сине-голубые и чёрные.

— Ого, — выдохнула я и высвободила руку, чтобы подойти поближе. — Живые цветы? Здесь?..

— Почему нет.

— Потому что розы — очень прихотливые цветы, — ответила я, — и не цветут в мороз.

— Зимние розы — цветут.

Розарий показался мне огромным. Цветы обвивали ажурные арки и высившиеся над нашими головами перголы, росли хаотично разбросанными кустами, обступали кованые скамьи, обрамляли мраморные статуи. Какие-то розы почти стелились по промёрзшей земле, а какие-то высились тёмно-зелёными плетьми. Бутоны покрывал иней — вился по краям лепестков, прятался в недрах сердцевины, вгрызался в цветоложе, — но всё же они были напитаны жизнью.

— Отсюда та красная роза?

— Конечно. — Астрей остановился рядом со мной и взял в ладонь один из бутонов. Аромат ладана, исходящий от Астрея, смешивался с густым, сладким, пьянящим запахом роз, витающим в холодном воздухе. — Хочешь подарить ей цветы?

— Дайане? А можно?

Его губы тронула тонкая, с хитринкой, улыбка, которую я не могла расшифровать. Вместо ответа он указал на садовые ножницы, которые держала в сложенных ладонях мраморная статуя.

Я взяла эти неудобные, громоздкие ножницы — словно бы уменьшенную копию тех, которыми Терпсихора убила меня. Астрей показал, как правильно резать, и я основательно проредила кусты. Одинокая белая роза, в отличие от самодостаточной красной, смотрелась как-то сиротливо, поэтому я собрала целый букет, после чего вернула ножницы на место.

Осторожно прижав букет к груди, я втянула носом его аромат. Пахло талым снегом и утренней свежестью. Пахло мартом или даже апрелем.

Когда я подняла глаза, чтобы что-нибудь сказать, Астрея уже не было. Окутанная обволакивающим безмолвием и запахом белых роз, я вернулась назад, ступая по нашим следам. Едва я вышла на поляну, как ко мне подлетела Дайана: разрумянившаяся, светлые волосы в снегу, изо рта вырываются облачка пара.

— Нет, мы правда под чем-то, — восторженно сказала она, хватая меня за плечи. — Или мы в фильме ужасов, и сейчас из-за кустов выпрыгнет маньяк с бензопилой?

— Фу, как пошло, — сказала я. — Местные монстры предпочитают ножницы.

— А цветы откуда? — Она, решив, что я шучу, придирчиво осмотрела принесённые мной розы. — Какие пышные!

— Это тебе, — сообщила я и втиснула букет ей в руки.

— Реально? А в честь чего? Я же говорила, что девочки мне не нравятся.

Я закатила глаза, пародируя Дайану, и она заливисто рассмеялась.

— Не все обязаны в тебя влюбляться, знаешь ли.

— Я, вообще-то, школьная королева красоты, — ответила она. — Так что обязаны. — Вдруг она погрустнела. — Нам, наверное, пора, да?

Лишь теперь, когда она это сказала, я заметила, что музыка смолкла. Мы остались на поляне одни — в звонкой тишине. Выдохнув: «Пожалуй», я без особой охоты повела Дайану назад. Мне было жаль покидать это место. Теперь, когда я больше не чувствовала опасности, дремотный зимний лес казался самым прекрасным и уютным местом на земле.

6. Мы брели среди деревьев, ориентируясь на золотистый огонёк — электрический свет, льющийся из дверного проёма. Дайана погрузилась в тягостное молчание, и я заволновалась: не сделала ли хуже, притащив её сюда?

— Знаешь, что, — сказала она, подняв голову и взглянув на меня удивительно ясными для её затуманенного состояния глазами. — Если отец узнает, что мы с Дугласом не просто за ручки держимся, он меня убьёт.

— Ты и в прошлый раз так о нём говорила, — припомнила я. — Неужели он правда настолько отстойный?

— Ты себе даже не представляешь, насколько. — Одной рукой прижимая к себе букет, другой Дайана откинула волосы назад. — Я жду не дождусь, когда закончу школу и свалю из этого сраного города — учиться. И больше никогда сюда не вернусь.

— А мама? Она тебя не защищает?

— Она-то? — Дайана фыркнула. — Она — «счастливая домохозяйка». Ходит перед папой на задних лапках и боится слово поперёк сказать. Не подумай, он меня очень любит. Ни разу меня не бил и даже голоса не повышал. Но он иногда как посмотрит тяжёлым таким взглядом, что лучше бы ударил, честное слово. Когда я начала встречаться с Дугласом, он посмотрел на меня, как на шлюху, пропустившую через себя всех мужиков мира. — Она невесело усмехнулась. — Как будто думал, что я всю жизнь буду миленькой девочкой, а если вдруг всё-таки вырасту, то уйду в монахини и посвящу себя богу или что-нибудь в этом роде.

— Фарфоровая куколка, — сказала я, вспомнив свои ассоциации.

— Именно! Они же так и выглядят, да? Эдакие фарфоровые пупсы, навсегда застрявшие в пятилетнем возрасте. Ну, наверное, есть и не пупсы, но всё равно ни в одной фарфоровой кукле никто и никогда не увидит женщину. В общем… к счастью, Дуглас папе понравился. Дуглас — он такой… — Она замялась, подбирая слова. — Умеет нравиться. Знает, что сказать, чтобы польстить. Так что пока я снова в статусе любимой и единственной дочурки, мне никак нельзя облажаться. Он должен оплатить мне университет. Я это заслужила. Так что, прошу. — Она повернулась ко мне. — Никогда. Никому. Ничего. Не рассказывай.

— Так нечего же рассказывать, — ответила я. — Ты просто сходила на приём к врачу.

— Не «просто», и ты это знаешь.

— Ладно, не нервничай. В любом случае, это твоя тайна. Не моя. Да и кому я расскажу? Карле, что ли?

— Райту, например.

— Я тебя умоляю. — Я от всей души рассмеялась. — Как будто Ронни есть хоть малейшее дело до чего-то в этом мире, помимо Роберта Смита.

— Кого?..

— Забей. Певец такой.

— А… ну, в любом случае. Он же вроде как теперь с Мэйси встречается. Если обо всей этой ситуации узнает Мэйси, узнает вся школа. И чёрт бы с ней, но тогда папа узнает тоже и протащит меня по всем кругам Ада.

— Даже если бы я была настолько тупой, чтобы проболтаться, Ронни бы никогда не рассказал Мэйси. Честно говоря, человека надёжнее я ещё не встречала.

— Да брось. — Дайана хмыкнула. — Это же Райт. Редкостный раздолбай и самовлюблённый кретин с ветром в голове. Как ты его терпишь вообще? Сколько его помню, он всегда был противным козлом.

Я пожала плечами, не собираясь спорить. Я-то знала, какой Ронни на самом деле внимательный и заботливый. Добрым его не назовёшь, это правда — Ронни плевать на всех, кроме себя и, пожалуй, меня. Может быть, со временем к этому списку добавится и Одри — когда они попривыкнут друг к другу. А вот на Мэйси ему, по-моему, тоже плевать. С другой стороны, а что в этом плохого? Он делает то, что ему нравится и не позволяет никому на себя влиять. Нам с Одри этому бы поучиться.

— А ещё эта крыса Карпентер, — продолжила Дайана. — Она точно не упустит шанса мне отомстить.

— У тебя паранойя, — сказала я.

— Возможно.

— Да точно тебе говорю. И прекрати полоскать моих друзей.

— Да так себе друзья, знаешь ли!

— Зато мои друзья без раздумий пошли бы со мной в больницу, и мне бы не пришлось им врать.

Я ляпнула, не подумав. Не стоило расстраивать Дайану, которая и без того расстроена. К тому же, я лукавила: о предполагаемой беременности-то я стопроцентно бы рассказала, но «Сердце зимы» ведь утаила. Из трусости — ну так и Дайаной, обманывающей подруг, двигало то же самое.

— Извини, — поспешила добавить я, но Дайана невозмутимо ответила:

— Вообще-то, раньше я дружила с Марго. Думаю, она бы поехала со мной в больницу, если бы я ей рассказала. И сохранила бы мой секрет. Она жуткая сплетница, но при этом принципиальная. Попросишь молчать — будет молчать.

— Так почему не рассказала?

— Потому что мы больше не дружим, — ответила Дайана. — Она жуткая зануда. Всегда всё правильно хочет делать, чтобы мама с папой похвалили. Тьфу! Мама с папой не похвалят её, даже если она станет первой в истории США женщиной-президентом. Скажут, что она недостаточно старалась.

Я легко могла себе это представить. Марго действительно была повёрнута на правилах и на распорядках, даже одевалась в строгом соответствии с календарём. Ей бы психологу показаться — настоящему, а не тому, каким была её собственная мать. Но девчонкой она была искренней и даже немного мне нравилась. Мы могли бы подружиться, не будь я такой тормознутой в социальном плане. Ронни и Одри сами захотели со мной общаться, потому всё так быстро сложилось. Если бы наша дружба строилась на моей инициативе, мы бы сблизились лет через двадцать. В каком-то смысле Дайана была первой, с кем я проявила эту инициативу. Хотя, конечно, набиваться ей в подружки я не собиралась.

Входная дверь закрылась за нами, и вокруг разлилось благостное тепло дома.

— Так, когда, говоришь, вернётся твоя тётя? — спросила Дайана.

Мы пошли на кухню, чтобы поставить цветы в воду, и Дайана хозяйственно принялась рыться по шкафчикам, отвергая одну ёмкость за другой.

— Её зовут Винус. И понятия не имею, когда она вернётся. Она в командировке.

— Погоди-ка. — Дайана прислонилась бедром к краю стола. — Винус Драйден… она, вроде, приходила к нам на биологию, когда мы изучали доисторический мир. Приносила всякие классные штуки. Спиральки такие окаменелые… аммониты. Она типа биолог?

— Палеонтолог, — поправила я.

Дайана отмахнулась.

— Без разницы. Но было очень интересно. Так мы… мы можем тут остаться на ночь, как думаешь?

— Без проблем. Только маме позвоню. Кстати, вазу можешь не искать — их тут нет. Поставь в пивные стаканы по несколько цветков.

— Да ну, не может быть. У каждого есть ваза!

Я пожала плечами.

— Ну, удачи тебе.

Пока она искала несуществующую вазу, я разложила диван и постелила весёленькое бельё с арбузиками (Винус обожала такие детские принты), а потом позвонила маме и сказала, что останусь с подругой ночевать у Винус.

— У тебя есть подруги? — удивилась мама.

— Представь себе.

— С каких пор?

— С сегодняшних, — немного разозлившись, ответила я.

— Понятно. Ладно, звони, если что, — сказала она и, не дав мне попрощаться, отключилась.

— Господи, — сказала Дайана, — тут реально нет ни одной вазы!

Она расставила стаканы с рассованными по ним розами на пустующем журнальном столике и принялась переодеваться. Поджав под себя босую ногу, я сидела на краю дивана и бездумно смотрела в пространство.

Дайана натянула шорты Винус и, оставшись в бежевом кружевном лифчике, вдруг замерла, а потом повернула ко мне голову. Тяжёлая завеса её волос блеснула золотом в тусклом аквариумном свете. Из-под прядей возбуждённо блестели широко раскрытые глаза.

— Это было взаправду? — спросила она. — Снег, и лес, и танцовщицы, и розы, и музыканты…

— Вроде.

— Вроде, — передразнила она меня. — Просто жесть. Не могу поверить. Нет, это точно какой-то чёртов приход.

Закончив переодеваться, она улеглась под покрывало, и я легла рядом.

— Матерь божья, — сказала Дайана весело, — теперь я точно попаду в Ад.

Должно быть, этот вечер выжал её досуха, потому что вскоре её дыхание выровнялось и она уснула глубоким спокойным сном. Я же лежала у неё под боком и таращилась в голубоватый от отблесков аквариумного света потолок. Поначалу мне показалось, что Дайана слишком легко приняла то, что я ей показала. Но потом подумала: возможно, она даже не осознала толком, что произошло с тех пор, как мы вошли в больницу. Мыслями она вся там — в своём несостоявшемся материнстве. И в тоске по Дугласу, конечно.

Надеюсь, я не совершила ошибку, доверившись ей.

7. На следующий день, когда мы с Ронни и Одри сидели в гудящем кафетерии, заняв место в солнечном квадрате у окна, к нам подошла Дайана — свежая и полная сил. Перед школой она успела заскочить домой, чтобы переодеться, накраситься и уложить волосы.

Не проронив ни слова, она села напротив меня и стала есть йогурт — с таким видом, словно всегда это делала. Одри испуганно застыла, не донеся вилку до рта. Ронни же проигнорировал появление Дайаны с королевским безразличием и даже не запнулся в своём воодушевлённом монологе о любимом альбоме The Cure — «Pornography». Он рассказывал о непростом для группы времени и о том, как тяжело альбом дался фронтмену.

— В туалетах рождается настоящая музыка, — заявил Ронни.

— Да он просто придумал эту историю, чтобы выставить себя в трагическом свете, — возразила я.

Мы обсуждали рассказ Роберта Смита о том, что некоторые песни с того альбома писались буквально на унитазах.

Ронни снисходительным тоном спросил:

— По-твоему, у людей в жизни не бывает таких отчаянных времён, когда они реально вынуждены подниматься со дна?

— Это всё позёрство, — продолжала я настаивать.

Его, уже начавшего мне что-то отвечать, перебил выросший за спиной Дайаны Дуглас. Он весь буквально светился здоровьем и жизнерадостностью. Аж тошно стало. Я уставилась на него исподлобья, даже не пытаясь надеть маску мнимого дружелюбия. Ничего против него не имела, но и симпатии к нему не испытывала — хотя бы потому, что он обидел уже двоих девчонок, которые были мне по душе.

— Я тебя обыскался, — сказал он дружелюбным голосом, по-хозяйски положив руку Дайане на плечо. — Пошли, чего ты тут с этими.

Говоря так, он пристально смотрел на сидевшую рядом со мной Одри, но ответил ему Ронни:

— Уйди, пока тут вся еда не стухла от одного твоего вида.

Дуглас опешил.

— Охренел?

— Ты? — спросил Ронни. — Да, определённо, ты охренел. Проваливай.

— Дуглас, — встряла Дайана, плавным движением плеча стряхивая с себя его руку, — уходи.

— Ах, так, значит. — Дуглас нехорошо сощурил глаза. Только теперь до меня дошло, что вся его весёлость и жизнерадостность были напускными. Вид у него был потерянным, будто лишившись Дайаны, он не знал, что ему теперь делать и куда приткнуться. — Ладно. — И повторил: — Ладно. Желание дамы — закон и всё такое.

Натянув на лицо острую улыбку и спрятав ладони в карманах бомбера, он отошёл к Перси, Тиму и остальным баскетболистам.

— Я так понимаю, вы всё-таки расстались? — спросила я.

— Да, — ответила Дайана. — Нужно был сразу это сделать, а не ждать, пока меня начнёт тошнить от одного его вида. Слышала, крыска? — обратилась она к тихо сидящей рядом с ней Одри. — Он теперь свободен.

Я сползла по сиденью вниз и пнула Дайану носком кроссовки в голень.

— Ай! — Она нагнулась, чтобы потереть ногу. — За что!

— Знакомься, это Одри, — сказала я.

Дайана закатила глаза и ничего не ответила.

Потом к нам подсела Мэйси, чтобы поболтать с Дайаной, и Ронни мистическим образом испарился. Я же осталась выполнять роль буфера между почти переставшей дышать Одри и двумя гадюками.

— Это я-то гадюка? — Я озвучила Дайане свои мысли, и она задорно рассмеялась — может быть, чуточку наигранно. Дуглас метнул в нашу сторону колючий взгляд. — Впрочем, да. Ты права: я та ещё гадюка, и горжусь этим.

8. Как оказалось, Дайана отлично знала Тима: он в самом деле выловил меня между уроками и рассыпался в извинениях за свою грубость.

— Я просто растерялся, — оправдывался он. Мы стояли возле кабинета биологии, вот-вот должен был прозвенеть звонок. — У нас же вроде всё так классно завертелось… И ты же классная девчонка, и…

Комплименты меня не тронули — я просто хотела побыстрее от него отделаться.

— В общем, может, попробуем начать сначала?

Как будто мы десять лет встречались. А ведь мы даже и не были парой. По крайней мере, я своё согласие на это не давала, а уж то, что Тим себе надумал, меня не касалось.

— Нет, — сказала я.

— Нет? — переспросил он, будто не уверенный, что всё правильно расслышал.

— Не хочу. А теперь — извини, но мне пора на урок.

Я обошла его застывшую у двери фигуру и поспешила к своей парте.

После школы мы с Одри и её вездесущей матерью поехали на занятия в «Ришар & Ришар». Ронни отправился помогать в магазине, а Дайана умчалась с подружками по магазинам, заявив, что мы очень скучные и, к тому же, кошмарно одетые.

— Я правда плохо одета? — спросила Одри.

Я сидела на переднем сидении, магией ледяной вежливости вытеснив миссис Карпентер назад, и хрустела чипсами со вкусом сыра. Одри же поглощала мои вишнёвые леденцы, кидая их в рот один за другим.

— Стилист из меня так себе, — ответила я, пожав плечами.

— А кто тебе сказал, что ты плохо одета? — встряла миссис Карпентер.

— Дайана Кристал.

— Ах, Кристал! Конечно, очень стильная девочка, и такая красивая…

Одри погрустнела и до самой школы не проронила ни слова. Я не понимала, чего она так расстраивается. Мой-то гардероб Дайана тоже обхаяла. Я выбирала одежду исключительно по принципу удобства, предпочитая тёмные цвета и не маркие ткани. Единственным недостатком моего повседневного стиля было то, что красивые украшения, подаренные Винус, с ним абсолютно не сочетались. Но я всё равно стала их носить. Два браслета на левой руке: ярко-голубая бирюза и ярко-красная яшма.

— Уверена, что твоей маме нужно ездить с нами? — спросила я, когда мы, оставив миссис Карпентер в машине, поднимались в студию.

— Нет, конечно! Но она же запрещает мне ездить одной. Это так… унизительно.

— Но гулять-то ты ходишь без неё.

Одри обречённо махнула рукой.

За стойкой администратора помимо мадам Ришар стояла ещё одна чернокожая женщина, безумно на неё похожая. Обе они оживлённо беседовали, но смолкли, как только мы вошли. Вторая женщина рассмеялась, увидев озадаченное выражение моего лица, и представилась:

— Я тоже мадам Ришар. Только немного старше.

— Прилично так старше, — ответила мадам.

— Я отлично сохранилась для своих лет. Ну-ка, девочки, сколько мне дадите?

Мадам Ришар номер два (или всё-таки один, раз уж она старшая?) принадлежала к тому типажу женщин, которым можно было дать навскидку и двадцать пять, и сорок: отчётливые, резкие морщинки будто бы прятались, ускользая от невнимательного взгляда, таились в задорной юношеской улыбке. И, похоже, она очень гордилась своей внешностью вне возраста.

— Не знаю, — после пары мгновений напряжённых размышлений сказала я. Не люблю, когда просят угадать возраст. Переборщишь на пару-тройку лет, и смертельная обида гарантирована. А срежешь слишком много, и тебя сочтут подлизой. В общем, скользкая это тема — игра в «угадайку» с цифрами.

— У нас с Жюли пять лет разницы, — сияя, как школьница, получившая пятёрку, сообщила старшая мадам Ришар. — Так что мне ровно сорок.

— Здорово. — Прозвучало как-то бестолково, но я не знала, что тут ещё можно добавить. Рассыпаться в комплиментах прекрасно сохранившейся внешности как-то не хотелось. Не потому, что я такая стерва и мне жалко доброго слова, просто… сложно это — придумывать, что сказать. Сочтут грубиянкой — ну и пусть. — Вы, значит, администратор?

Младшая мадам Ришар с лёгкой улыбкой покачала головой.

— Мы не столь богатая школа, чтобы позволить себе отдельную ставку администратора.

— Тогда вы тоже преподаёте балет?

— Ты что, не читала рекламный буклет? — тихо спросила Одри.

Разумеется, нет. Я просто отдала буклет маме, ну и она тоже не стала его читать — убрала в ящик кухонного стола, к счетам и прочим бумажкам.

— Это Николь Ришар, — продолжила Одри, поражённая тем, что я не проштудировала буклет от корки до корки. Громким трагическим шёпотом она добавила: — Танцует и преподаёт контемпорари, занятия два раза в неделю. Это написано на третьей странице.

— Конте… что?

Одри в ужасе уставилась на меня.

Последние годы я тщательно избегала любых тем, связанных с танцами. История, стили, жанры, тренды — всё это обходило меня стороной. Хип-хоп я, конечно, знала, и какое-нибудь техно, а всё остальное оставалось для меня тёмным лесом. Ну а во времена обучения балету мой мир состоял из строгой классики.

Жюли Ришар отошла, чтобы ответить на звонок, и Николь Ришар облокотилась на стойку администратора. Одета она была в фиолетовую накидку из шифона, а под накидкой — в кроп-топ и леггинсы. На босых ногах у неё были резиновые шлёпки, от вида которых мне почти стало больно. Такие шлёпки чудовищно натирают.

— Это стиль, возникший в шестидесятых годах на стыке йоги, классического балета и импровизации, — сказала Николь, разглядывая нас из-под полуопущенных век. Эдакая утомлённая вниманием дива. И я никак не могла понять, отталкивает она меня или, напротив, интригует.

— Его основоположницей считается Айседора Дункан, — тихо проговорила Одри. Я едва её расслышала.

— Верно. — Николь закивала. — Хотите посмотреть?

— У нас начинается занятие, — строго сказала Жюли Ришар. Мимо по одному просачивались ученики и, поздоровавшись, исчезали в раздевалке. — Не забивай им голову всякой чепухой.

Она так выделила это слово — «чепуха», — что мне моментально захотелось узнать побольше о контемпорари. Во время занятия я всё никак не могла сосредоточиться: думала о том, что совмещать строгие каноны балета и современный танец на расслаблении мышц, да ещё и вкупе с импровизацией, попросту невозможно. В балете нет места отходу от правил.

Ещё я обдумывала впечатление от самой Николь. Жюли Ришар была классическим преподавателем танцев для среднего звена: строгая, но лишённая жёсткости, требовательная, но внимательная. Она старалась найти подход к каждому, много нас хвалила. Мои старые хореографы сочли бы её бездарностью, неспособной закалить характер и силу воли будущих прим. Однако все не могут быть примами, кто-то должен танцевать и в кордебалете. И если бы мне разрешили быть на вторых ролях, если бы не культивировали во мне стыд за нехватку способностей, я смогла бы стать балериной. Пусть не всемирно известной примой, но просто хорошей танцовщицей, которая знает своё дело. Гонка за первенством, которая никогда не была мне нужна, разбила меня и перемолола в мелкое крошево.

Так что Жюли, которая не пыталась внушать ученицам ненависть к своему телу и презрение ко всем, кто хоть чуть-чуть отстаёт от остальных, полностью меня устраивала. Я не хотела снова очутиться в прошлом, когда от страха перед хореографом меня всю трясло. И теперь мне было любопытно, что из себя в качестве преподавателя представляла Николь. С этим своим кокетливым самолюбованием она показалась мне неоднозначным человеком.

После занятия я подошла к стойке администратора, за которой она прохлаждалась, и спросила:

— Вы ещё набираете учеников?

Она блеснула широкой белозубой улыбкой.

— Конечно. Но у меня очень мало детей, так что большой группы не жди. В основном твои ровесники хотят заниматься классическим балетом. — «Вернее, этого хотят их родители», — подумала я. — Впрочем, контемпорари — это танец индивидуальности. Конечно, и групповые танцы мы ставим, так что если тебе нравится работать в команде…

— Нет. — Я покачала головой. — Не нравится.

— Я так и подумала. — Николь взяла бумажку и что-то на ней написала аккуратным, но размашистым почерком. — Вот, возьми. Это мой видео-блог. Бессмысленно рассказывать, что такое контемпорари, не увидишь — не поймёшь. Если заинтересуешься — позвони, обговорим детали. Тебя ведь Амара зовут?

— Ага. — Я задумчиво посмотрела на протянутую бумажку. — Но я уже занимаюсь у вашей сестры…

— Так это же здорово! Классика необходима всем танцорам. Прежде чем нарушать правила, нужно с ними хотя бы ознакомиться.

Она лучилась непоколебимой самоуверенностью, и в этом было что-то, что меня подкупило — обаяние женщины, знающей себе цену, но при этом совершенно бесхитростной и даже простодушной. Странное сочетание.

По дороге домой я позволила себе ни о чём не думать. Погода выдалась хорошей: мраморное из-за сгущающихся туч небо, лёгкий ветер, серый солнечный свет. Машина гнала по ухабистым дорогам Эш-Гроува, а за окном мелькали одетые в скупое редкое золото деревья и уже оголённые кусты.

— Как всё прошло? — вклинилась в мою ленивую бездумную пустоту миссис Карпентер.

— Хорошо, — ответила Одри. — Амаре предложили ходить на дополнительные занятия к Николь Ришар.

— А тебя она назад не звала?

Я вопросительно покосилась на Одри.

— Да, я пробовала к ней ходить, — сказала она нехотя и с некоторым напряжением. — Совсем недолго. У меня… ничего не вышло. Я не чувствую своё тело, не чувствую музыку и не умею импровизировать, а контемпорари без всего этого танцевать невозможно.

— Это Николь тебе так сказала? Что у тебя не получается?

— Что ты! Нет, конечно! Она бы никогда… она очень хороший хореограф. Просто я не справилась.

— Мне кажется, тебе стоит попробовать ещё раз, — сказала я. — Некоторые вещи не получаются ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.

Она хихикнула, уже расслабленно.

— Это ты про свой батман тандю?

Сегодня на занятии я рассказывала, как училась делать батман тандю и как постоянно падала. Я вся была в синяках. Ну вот не получалось у меня и хоть ты тресни. И ни крики хореографа, ни давление мамы уверенности мне не добавляли.

— Ага.

— Зато теперь мадам Ришар от твоего батмана в восторге.

— Вот именно.

Я вовсе не собиралась сама себя хвалить, но мне хотелось донести до Одри мысль о том, что иногда приходится жилы рвать ради результата. Другой вопрос, стоит ли оно того. Я больше не потерплю в своей жизни ничего, что не приносит мне радость и удовлетворение. И я не имею в виду «не хочу стараться». Напротив — очень хочу. Так сильно, что меня аж распирает от желания отдаться чему-то целиком, без остатка. Но если должно быть больно, то пусть это будет та боль, которую я способна вынести. Если должна быть череда сплошных падений, пусть мне будет легко вставать и пусть работа над ошибками меня не угнетает, а делает счастливой. Я хочу сказать, что не жду, пока мне всё упадёт с неба. Я готова работать, готова отдавать себя — но ради того, что станет смыслом моей жизни.

Всё это время я мечтала, чтобы в моём внутреннем болоте вода, наконец, всколыхнулась. И — мечта исполнилась. Через боль и кровь, но я почувствовала прилив сил. Почувствовала вдохновение. Почувствовала себя.

Дома я, забравшись с ноутбуком в нишу окна и завернувшись в плед, вбила в поисковик название видео-блога Николь и под шелест пакетика с вишнёвыми леденцами погрузилась в кропотливое изучение материала.

На балет это совсем не было похоже. Классический балет — совершенство форм и воздушная лёгкость. Танец балерины должен выглядеть так, словно она ступает на кончиках пальцев по облакам. В контемпорари же была некая густая и даже тяжеловесная текучесть, словно человеческое тело — это дождь, падающий на землю. Ломаные линии, пронизанные чувственностью движения, обманчивая хаотичность ритма и ртутная пластика.

В комнату без стука заглянула мама. Я сидела в темноте, и по полу из коридора протянулась полоса жёлтого света с маминой тенью по центру.

— Ужин, — сказала она и собиралась уйти, но остановилась в дверях, когда я её окликнула.

— Мне нужны ещё деньги.

— Ладно. — Я так редко просила о чём-то, что обычно ей и в голову не приходило мне отказывать. Хотя, если бы она знала, что я трачу карманные деньги в том числе на сигареты, её щедрость мигом бы улетучилась. — На что?

Я развернула ноутбук и включила видео. Мама сперва нахмурилась, вглядываясь в экран, на котором под песню Сии двигалась Николь, но потом подошла поближе и села прямо на пол. Раньше я не обращала внимания, но сейчас вдруг заметила, какие грациозные у неё движения, как красиво она опускается, когда садится, и как элегантно складывает ноги. И она всегда была такой. Будто бы жизнь — это сцена, и все мы — актёры на своих ролях.

— У хореографа, к которому я хожу на балет, есть сестра, которая танцует вот это, — пояснила я. — И она тоже преподаёт.

— Хочешь совмещать?

Я пожала плечами.

— По крайней мере, хочу попробовать. Я никогда не видела контемпорари, может, мне это вообще не подойдёт.

Мама покачала головой. Я испугалась, что сейчас она заявит, мол, всё, кроме балета, редкостная дрянь и нечего тратить время на глупости, но вместо этого она сказала:

— Не понимаю, как так вышло, что в тебе снова проснулся интерес к танцам. Я думала, ты навсегда с ними завязала.

— Я тоже так думала, — честно ответила я. — Так ты не против?

— Мне не нравится контемпорари, — сказала она, — это не искусство, а какой-то сомнительный мейнстрим. Но я не против. Попробуй. Хуже ведь не будет, да?

Я поспешила её уверить:

— Не будет.

Мы посмотрели ещё несколько видеороликов с танцами Николь и её учениц, а потом пошли ужинать.

Давно мы с ней не смотрели что-то вместе. Кажется, с самого детства.

9. Утром я позвонила в танцевальную школу и записалась на пробный урок к Николь. А на большой перемене к нам с Одри подошла Дайана и протянула по пакету из крафтовой бумаги.

— Меня должны окружать красивые люди, а не какие-то замухрышки, — заявила она и, не дожидаясь, пока мы откроем её презенты, удалилась в сопровождении подруг.

Одри смотрела на пакет так, словно в нём сидело чудовище.

— Не бойся, — сказала я, чтобы немного её подбодрить, хотя сама понятия не имела, чего можно ожидать от Дайаны. — Ничего дурного там не будет.

— Почему ты так думаешь? — спросила она осторожно.

— Не в её стиле, — ответила я. — Ты, конечно, знаешь её дольше, но мне кажется, гадости она предпочитает делать в лицо. И уж точно не тратить на эти гадости деньги.

— Пожалуй…

Из пакета я достала худи невероятно красивого, глубокого красного цвета. На мгновение по моей спине пробежала дрожь — это был кроваво-красный цвет, но тут же я приложила худи к себе и мгновенно в него влюбилась. А Одри достала из пакета блузку сиреневого цвета — тоненькую и струящуюся.

— Думаешь, мне пойдёт? — тихо спросила она, хотя глаза уже засветились восторгом. Возможно, не столько от восхищения блузкой, сколько от того, что сама Дайана Кристал выбрала эту вещь для неё.

— Думаю, да. Если бы Дайана хотела подарить тебе плохую шмотку, она бы выбрала…

— ...оранжевый цвет. Мне безумно не идёт оранжевый.

— Вот видишь. — Я погладила мягкую ткань худи. — Ничего дурного. Пошли поблагодарим её.

Дайану мы нашли за старым спортзалом, где она курила Iqos в компании подружек и ещё нескольких девчонок.

— Ну как? — безразличным тоном спросила она, когда мы подошли. — Неплохо?

Мне захотелось её обнять — из какого-то странного, непривычного мне озорства. Я ведь знала, что она смутится и начнёт вредничать. Поэтому я обвила её руками.

— Спаси-ибо.

— Эй, прекрати, хватит меня тискать, фу, перестань!

Одри захихикала над тем, как потешно Дайана пыталась сделать вид, что ей неприятно, но быстро осеклась под взглядами других девчонок. Одри бы стать чуточку твёрже... Возможно, тогда и девочки, с которыми Одри отчаянно хотелось подружиться, перестанут демонстративно изображать рвотные позывы, когда она проходит мимо, и примут её в свой круг избранных.

Я поделилась с ней этими мыслями по пути в кафетерий.

— Я хочу дружить только с тобой и с Ронни, — выпалила Одри.

Испугалась, что я решу, будто она начала с нами общаться от безысходности? Меня мгновенно разобрал смех. Дружить с Ронни от безысходности станет только полный мазохист.

— Ничего страшного, если ты хочешь дружить с кем-то ещё, кроме нас, — сказала я. — Но мямлей никто не любит, тут уж ничего не попишешь.

— Ты тоже не любишь? — спросила она.

— Я сама мямля.

Она невесело усмехнулась.

— Вовсе нет. Вы с Ронни очень самодостаточные, такие мямлями не бывают. Неудивительно, что вы так быстро подружились. Помнишь, я говорила про одну волну.

— Да брось, — сказала я. Мы вошли в кафетерий, вооружились подносами и встали в очередь. Народу, как всегда, было много — не протолкнуться. — У нас совсем разные интересы.

— Общие интересы — это здорово, — возразила Одри, — но они не гарантируют дружбы. А вот если вы с человеком на одной волне, вы будете дружить годами, даже если слушаете разную музыку и интересуетесь разными вещами. Ой, Ронни! — Она аж подпрыгнула, когда его высокая мрачная фигура нарисовалась рядом.

— А мы тут тебе косточки перемываем, — сказала я, чтобы подразнить её

Она тут же испуганно замахала на меня руками.

Вечером после репетиции в театральном кружке, когда я уже подходила к дому, позвонила Винус.

— Я выхожу замуж! — выкрикнула она так громко, что я едва не оглохла.

— Замуж? — переспросил я, остановившись у крыльца. — Ты?..

— Представляешь! Я сейчас скину фотку… Вот, смотри!

Я включила громкую связь и открыла входящее сообщение. На фотографии красовалась, сидя на корточках и щурясь от солнца, Винус, а рядом с ней, прямо на земле, валялся мужчина лет сорока, белокожий и с буйной русой бородой. Обычный такой. Непримечательный. Крепкий на вид и с не запоминающимся лицом.

— Можно сказать папе? — спросила я, усаживаясь на ступени и продолжая разглядывать фотографию.

С ума сойти: убеждённая холостячка Винус — и вдруг замуж. Приворожили её, что ли? Интересно, возьмёт ли она чужую фамилию? И где они будут жить — в Эш-Гроуве или в другом городе? Может, она вообще беременна, потому и так внезапно решилась на брак?

Я тряхнула головой. С чего я вообще взяла, что это решение внезапное? Ведь мы с Винус родственницы, а не подружки, и вряд ли она стала бы мне рассказывать о каждых новых отношениях. Мне вдруг страшно захотелось познакомиться с этим человеком. Скорее бы они оба приехали.

— Конечно! Смотри, какое кольцо он мне подарил. — Она включила видеосвязь и помахала рукой. Качество оставляло желать лучшего — видео разбивалось на квадраты, — поэтому кольца я не различила. — Как у тебя вообще дела?

— Отлично. Снова начала заниматься танцами.

— Погоди-ка. — Винус куда-то потянулась. — Я выделю маркером в календаре дату, когда ты сказала «отлично» вместо «нормально» или «никак».

— Ой, отстань, — ответила я. — Надеюсь, хоть новость о твоей помолвке немного расшевелит папу.

— Сомневаюсь, — хохотнула Винус. — Кстати, к кому ты, говоришь, на танцы ходишь?..

— К сёстрам Ришар.

— О! Так я училась с Жюли Ришар в школе! — обрадовалась Винус. — И сестричку её знаю. Классные девчонки. Одна совершеннейшая оторва, а другая милая и скромная.

— Николь показалась мне немного нарциссичной.

— Ой, Николь всегда любила себя! Но знаешь, она так это заразительно делала, что рядом с ней и ты невольно начинал любить себя. Типа смотришь на неё и думаешь: а что, вот так тащиться от себя самой — это нормально? Мне тоже можно? Говорю же, она классная!

— Посмотрим.

Вдруг Винус с несвойственной ей осторожностью спросила:

— Так у тебя правда всё «отлично»?

Я помолчала, не понимая, к чему она клонит.

— А почему нет?

— Ты снова стала заниматься танцами. Это немного странно — после того, что было.

— Я могу в любой момент бросить, и мама пообещала меня за это не упрекать. Поэтому всё правда прекрасно.

— Так значит, Лилиан не заставляет тебя?

Я фыркнула.

— О чём ты. Играть в школьном театре — да, заставляет, но я всё равно прогуливаю. Думаю, меня скоро выгонят. А танцы… мне кажется, она сама боится: вдруг я что-нибудь выкину?

— Но она рада?

— Ещё как. Но старается не показывать.

Винус рассмеялась.

— Типичная Лилиан.

— Ладно. — Я потянулась, разминая замёрзшие суставы. — Пойду обрадую папу.

Мы попрощались, и я поднялась к отцу, на ходу растирая кисти рук. Вечера становились всё холоднее, и я с нетерпением ждала первого снега.

Отец лежал, уткнувшись лицом в подушку. Раскрытый ноутбук стоял на краю кровати, некий блогер вещал с него о новостях киноиндустрии. Горел свет, на прикроватной тумбе стояла тарелка с остатками ужина. Если бы не мама с её патологической любовью к порядку, комната давно превратилась бы в свалку.

— Пап, — позвала я.

— Мм? — глухо ответила подушка.

— Винус звонила.

— Угу.

— Она замуж выходит.

— Угу.

Я помолчала, ожидая какой-нибудь эмоциональной реакции, а когда ничего не дождалась, добавила:

— По-настоящему. Ей даже кольцо подарили.

— Угу.

— Пап. Ты проходишь психотерапию?

— Угу.

Вывести его на разговор у меня так и не получилось, так что я зашла в кабинет к маме. Она, одетая в мягкий домашний костюм фисташкового цвета, сидела за столом и работала.

— Винус звонила, — сообщила я, нервно теребя дверную ручку. — Замуж выходит.

Мама сразу же отвлеклась от ноутбука и подняла на меня глаза.

— Знаю, она мне уже сообщила. Напомни, как зовут её будущего мужа? Вылетело из головы.

— Блин… Я не спросила.

— Ты как обычно. — Она устало улыбнулась. — Перезвоню ей попозже и спрошу. Надо работу доделать… Папе сказала?

— Сказала. Он ответил: «Угу». Мам, он же бросил психотерапию, да?

— Не знаю. — Она сплела пальцы и положила на них подбородок. — Говорит, что продолжает сессии, но я ни разу не видела и не слышала, чтобы он с кем-то разговаривал. Однако я не могу следить за ним двадцать четыре часа в сутки, мне нужно работать.

— Да я и не говорю, что ты должна. Но, может, можно как-то его заставить? Таблеток ведь недостаточно, так психотерапевт сказал.

— Я не знаю, что с ним делать, Амара. Волочь за ноги на улицу? Он слишком тяжёлый, мы даже вдвоём не справимся. — Мама улыбнулась собственной шутке, и я улыбнулась тоже, чтобы как-то её поддержать. — Можешь попытаться его растормошить, но, пожалуйста, — она пристально на меня посмотрела, — не делай это в ущерб себе. У тебя новая школа, новые увлечения, новые друзья. Этот город очень хорошо на тебя влияет, и я не хочу, чтобы ты скатилась обратно... туда. — Она неопределённо махнула рукой. — Твой папа — взрослый человек, и всё, что мы обязаны для него делать, это поддерживать. Ну, может, немного помогать. Но пока он сам не захочет сдвинуться с места, ничего не изменится.

Я понимала, что она права, но мне в моей новой жизни чудовищно не доставало отца — весёлого, харизматичного, умного. Мою ходячую кино-энциклопедию. Хотелось познакомить его с Ронни. Хотелось расспросить о «Сердце зимы». Хотелось поделиться всем, что со мной произошло, потому что мама — прагматик, она никогда мне не поверит, а отец с его фантазией мог бы. Он лишал меня себя, своего участия в моей жизни, и я даже не имела права его за это винить, потому что он ведь болен и не со зла так поступает. Это меня угнетало.

— Можно я брошу театр в следующем семестре? — спросила я вдруг.

— Как это? — тут же всполошилась мама. — Разве тебе не нравится?

— Мне никогда не нравилось, мам. Сюрприз. Я ненавижу школьный театр. Кроме того, хочу сосредоточиться на танцах, я многое упустила за два года. Театр будет мне мешать. Хочу заниматься тем, что мне нравится, и с теми, кто мне нравится. Сёстры Ришар мне нравятся, а руководитель театрального кружка — нет.

— Его зовут мистер Флитч.

— Да без разницы, хоть мистер Филч.

Но мама, разумеется, «Гарри Поттера» не читала и мою тонкую шутку не поняла.

— Что ж… — Она немного помолчала. Я всё равно перестану ходить (фактически уже перестала), нужно только пережить рождественскую постановку — будет некрасиво бросить всё сейчас. От мамы в этом вопросе уже ничего не зависело. Но лучше, если всё будет выглядеть так, словно она разрешила. — А разве в театральный кружок не ходит твоя новая подруга, Одри Карпентер? Тебе не хочется играть в театре вместе с ней?

— Поверь, на игру Одри лучше смотреть со стороны, а не портить собой.

— Мне нравится, что ты не выросла самовлюблённой, с такими-то родителями. — Мама улыбнулась. — Но тебе не хватает уверенности в своих талантах. Поверь: ты могла бы блистать на сцене.

Я не стала спорить. Актрисой мне не быть — и потому, что у меня нет таланта, и потому, что нет интереса. А если нет интереса, то и стараться незачем. Так что я просто сказала:

— В общем, после Рождества я уйду из кружка.

— Хорошо. Но если бросишь танцы, вернёшься туда, ладно?

Не вернусь. И не брошу танцы. У меня уже не было выбора. Вихрь вдохновения захватил меня и закружил, мне было безумно интересно попробовать новый стиль. Я сдвинулась с мёртвой точки, и разрушительных гроз, порождённых магией «Сердца зимы», больше не будет. Кроме того… Мне ведь покровительствовала сама Терпсихора, пусть даже это всего лишь демон, принявший обличье совершенной танцовщицы.

10. На пробном занятии мы были вдвоём — Николь сказала, что для знакомства предпочитает заниматься с каждым индивидуально. Чтобы оценить пластику и посмотреть на способность к импровизации.

— Посторонние могут помешать тебе раскрыться, — сказала она. — Уверенность в себе и в своих силах приходит с опытом, а пока его нет, откуда этой уверенности взяться?

— У меня есть опыт, — возразила я.

— В классическом балете, — поправила она меня. — Балет не допускает свободомыслия. Балет — это утопия, в которой всё подчинено жёстким правилам и в котором, несмотря на жесточайшую дисциплину, нет места иным эмоциям, кроме благоговения перед рафинированным искусством. А контемпорари — это жизнь. Простые человеческие чувства, которые тревожат тебя в данный момент. Если тебе больно, ты не должна натягивать на лицо улыбку и вышагивать, как маленький лебедь. Ты показываешь, что тебе больно — через танец. Через движения, которые рвутся из тебя. Балет — это невероятно красивая, сложная, искусная рама, а контемпорари — выход за пределы рамы. Понимаешь?

Я кивнула, хотя, вообще-то, ничего не поняла. Я не представляла, каково это — танцевать, опираясь на эмоции, а не на то, что в постановку заложил хореограф.

— Давай разогреем мышцы. Я видела твою растяжку — чуть-чуть подсматривала на прошлом занятии, — она игриво улыбнулась, — так что этот этап пропустим.

Мы проделали комплекс упражнений, чтобы размяться, а потом она показала мне несколько используемых приёмов — например, правильное падение.

— Иногда в танце нужно упасть, — сказала она. — В балете падение — это грубая ошибка. В контемпорари — художественный приём. Но падать нужно правильно, чтобы не ушибиться и не сбиться с ритма.

Она показывала мне, как работает расслабление мышц для достижения нужного эффекта, как легко и быстро подниматься с пола после падения. А потом спросила:

— Какую музыку ты любишь? Вернее, даже так: под что ты бы хотела сейчас станцевать?

Я хотела танцевать только под одну музыку — под ту, что играет Астрей. Самонадеянно, знаю. С чего бы ему играть для меня? Я ведь плохо танцую балет, а с контемпорари только начинаю знакомиться. Да и почём мне знать: вдруг демонам нужна от меня только строгая классика и ничего больше? Вдруг зимний мир снова начнёт меня отторгать? Вдруг вернётся гроза?

— Амара?

Я моргнула и принялась панически перебирать в голове любимые группы Ронни, потому что своих любимых групп у меня не было. Пусть будут Lake of Tears. Мне нравились их созерцательные песни, особенно та, что про осень. Конечно, их серьёзная вдумчивая музыка максимально не подходила для танцев. Скорее, под них хорошо лежать на полу, завернувшись в плед и глядя пустыми глазами в пространство — то есть, то, что я обычно и делала по жизни. Но мне очень хотелось попробовать.

Я попросила включить «Forever autumn», и какое-то время Николь молча наблюдала за моим танцем — от балды, с таким тяжеловесным трудом, с таким скрипом, что мне самой стало от себя противно. Я в упор не могла понять, когда и какие движения нужно делать, потому что у меня не было перед глазами программы. Мы не репетировали годами один и тот же спектакль. Мы вообще не репетировали.

— Тело — это поэзия, — сказала Николь. — А танец — твоё отражение. Ты сейчас зажата и растеряна, поэтому и танец такой — зажатый и дёрганый. Сгладь углы, расслабься, думай только о себе и об окружающем тебя пространстве. Ты выбрала очень медитативную и меланхоличную песню — отрази в движениях своё спокойствие, свою меланхолию, своё смирение с наступлением времени листопада, свою готовность перед грядущей грозой — там же было это в тексте? Представь, что ты танцуешь в ворохе палых листьев. Не думай об ошибках. Чувствуй музыку и стихи. Чувствуй себя.

Но как не думать об ошибках, если я из них состою?

11. Погода ноябрьского Эш-Гроува не баловала стабильностью: по вечерам часто шли дожди, а по утрам город окутывал плотный слой тумана, который затем рассеивало надменно-холодное, по-осеннему сдержанное солнце — с тем, чтобы уже после обеда скрыться за мрачными тучами. Мама начала жаловаться на головные боли, возникающие из-за непостоянства погоды. Я же ничего такого не испытывала. Более того: впервые в жизни я была абсолютно счастлива.

Жутко уставая от изнурительных занятий, я засыпала сном младенца и вставала наутро свежей и отдохнувшей. Занятия у Жюли Ришар я теперь посещала лишь два раза в неделю — для поддержания формы, а всё остальное время тратила на изучение нового для меня стиля. Я занималась с Николь и несколькими девочками (среди которых оказалась Кэтти), а потом часами тренировалась дома перед зеркалом. Хотелось добиться плавности движений Николь — чтобы каждый жест, каждый шаг имели нужный мне вектор.

Почти каждый день — после школы или танцев, — мы гуляли в Ясеневом парке. Я любила рухнуть навзничь в кипу сухих листьев и лежать так, раскинув руки и глядя в небо, пока Одри в сторонке забалтывает Ронни. Будто на мягком шуршащем облаке. Мне было так хорошо, так… спокойно. Казалось, что я всё делаю правильно. Рядом со мной — люди, которые мне нравятся, и танцы я выбрала те, что мне нравятся. Я погрузилась в контемпорари с головой. И хотя я по-прежнему двигалась плохо, сам процесс приносил мне то удовольствие, которого я никогда не испытывала, танцуя балет.

Балет прекрасен — математически сложен, точен и выверен. Однако я — не для него. Надеюсь, однажды я смогу смотреть его в театре и восхищаться, а не чувствовать приступы тошноты.

Как-то, когда мы в очередной раз собрались в Ясеневый парк, с нами навязалась Дайана. В течение всей прогулки она делала вид, будто мы с ней вдвоём, нарочито игнорируя и Одри, и Ронни. Точно таким же образом она вела себя в школе. И если на Одри это подчёркнутое пренебрежение исправно действовало, то в случае с Ронни оно столь же исправно давало сбой. Это Дайану злило, она начинала цеплять Ронни и тем самым невольно вовлекалась в разговор. Признаться, я получала искреннее удовольствие, наблюдая за тем, как они выстраивают это своё вынужденное общение. Не нравилось мне лишь то, что Дайана нет-нет, да переключалась на более покладистую жертву — Одри. Тут уж приходилось вмешиваться мне. Я эгоистично не хотела, чтобы наша маленькая компания превратилась из уютного для меня общества в склочный змеиный клубок.

— Да что ты с этой курицей возишься, всё не могу понять.

Дайана потащила меня по магазинам за всякой косметикой вроде консилера, патчей и прочей дребедени. Мы ходили между рядов: Дайана — со знанием дела, а я — бестолково. Всё казалось мне странным и непонятным.

— Из жалости, что ли? — продолжила она, рассматривая этикетку на упаковке с кремом для лица. — Господи, ну и состав.

— С тобой же я вожусь. И уж точно не из жалости.

— Просто я крутая и популярная.

— Вы с Ронни стоите друг друга, — заметила я. — У обоих короны на головах

Дайана закатила глаза и размашисто поставила банку обратно на полку.

Она предпочитала гулять по торговому центру, кататься на машине или сидеть в кафе, поэтому в Ясеневом парке ей ожидаемо не понравилось. Она быстро уставала и не переставая ныла (хотя чужое нытьё при этом на дух не переносила). Ронни так это достало, что он стал брать с собой плед (угадайте, какого цвета): мы расстилали его под деревьями и часами на нём валялись. Одри кормила нас всех собственноручно приготовленной едой из пластиковых контейнеров, Ронни приносил кофе и иногда пиво (как-то раз он спалился, что таскает пиво у отца, который если и замечал пропажу, то никак на это не реагировал), ну а мы с Дайаной… мы, две бесполезные бездельницы, пользовались трудами других и ничуть по этому поводу не переживали.

Однажды выдался особенно погожий вечер: ветер разогнал тучи, и мы расположились под раскидистым ясенем, ещё сохранившим остатки торжественного золотого убранства. Дайана сидела, откинувшись назад и опираясь на руки, мы с Ронни лежали подле неё, уставившись в низкое васильковое небо, а Одри жаловалась на мать, которая не давала ей и шагу ступить. А потом она вдруг вскользь завела речь о Дугласе, но сразу же испугано смолкла. Дайана, однако, притворилась, будто ничего не слышала.

— Я хочу пройтись, — заявила она, когда разговор сменил вектор и перетёк в обсуждение проектов по биологии. Видимо, упоминание Дугласа испортило ей настроение. Он, вроде бы, отстал от неё, и всё же... Расставание после аж трёх лет отношений — целая жизнь, — вышло некрасивым, тут у любого настроение будет портиться. — У меня задница болит. Я села копчиком на какой-то грёбаный корень.

— Пройдись, — милостиво разрешила я. — Мне лень.

— Ну не пойду же я одна!

Ронни вздохнул и встал.

— Пошли. Только не начинай гундеть.

— Если я начну гундеть, поверь, ты заметишь, — отрезала Дайана.

Перевернувшись на бок и положив ладонь под щёку, я наблюдала за тем, как они бредут между деревьев: чёрная долговязая фигура Ронни и нарядная фигура Дайаны. Поверх пуловера на ней был стёганый жилет с капюшоном, светлые джинсы и осенние ботинки на низком каблуке. Модель, сошедшая с рекламных баннеров, да и только. Было в ней что-то, помимо бесспорной красоты, что притягивало взгляды. Некий внутренний стержень, которого так не хватало мне. Стержень — он как дерево: садишь семечко и ухаживаешь за ним. Не будешь стараться, и оно не прорастёт. Во мне, наверное, слишком сухая, безжизненная, не благодатная почва, раз так ничего и не выросло.

— Он позвал меня на свидание, — выпалила вдруг Одри.

— Ронни?.. — Я аж подорвалась.

— Что? Нет! Нет, конечно! — Она замахала на меня руками. — Дуглас.

Я повернулась к ней. Дуглас позвал на свидание девчонку, над которой несколько лет стабильно издевался... в какой Вселенной это вообще происходит?..

— Кажется, я ему нравлюсь. Представляешь — нравлюсь самому Дугласу! Он прям подошёл ко мне и сказал: хочешь пойти со мной на свидание? И я, конечно, сказала: «Да, очень хочу!» Так что мы, наверное, погуляем, а потом зайдём в какое-нибудь кафе и выпьем кофе. Только я совсем не знаю, о чём должна говорить. Вдруг я ляпну какую-нибудь глупость, и он решит, что не зря всё это время... ну... так вёл себя со мной? Ну, решит, что я такое отношение заслужила. Я с ума тогда сойду...

Фонтанирующая словами Одри вся светилась от счастья. Ну и что тут скажешь? «Он говнюк и трус, но я не объясню, почему»? Не отговаривать же её. Любые подобные попытки будут справедливо встречены в штыки. По крайней мере, я бы на её месте отреагировала именно так. Но Дуглас хотя бы человек, а не демон, бог, вампир или призрак, так что одно очко в пользу Одри.

— Только обязательно предохраняйтесь, окей? — сказала я. — Вдруг он заразный?

Нужно же было что-то ответить. Мои «хм» и «понятно», которые Ронни пропускал мимо ушей, Одри обижали, и у меня никак не получалось ей объяснить, что я так отвечаю не потому, что она скучная, а потому что скучная я сама.

— О чём ты, — Одри вспыхнула. — Это же просто свидание.

— Ты правда думаешь, что такой парень, как Дуглас, не попытается уложить тебя в кровать? — Я скептически на неё посмотрела. — Не на первом свидании, так на втором. Так что просто думай о безопасности, ладно? И ещё: если он тебя обидит, сразу скажи мне. Я ему лицо отгрызу.

Она засмеялась.

— Самое страшное — то, что ты, пожалуй, и впрямь можешь это сделать. — Она утёрла кончиком пальца выступившую от смеха слезу. — Но всё будет хорошо, я уверена. Он так нежно со мной разговаривал…

Вскоре за Одри заехала вездесущая миссис Карпентер, и мы остались втроём. На обратном пути я поделилась новостью.

— Посмотрим, что из этого выйдет, — спокойно ответила Дайана.

Настолько нейтрального ответа я от неё никак не ожидала, поэтому осторожно уточнила:

— Думаешь, Дуглас её не обидит?

— Я уверена, что обидит. По-другому не сможет.

— И на кой хрен ты встречалась с таким мудаком? — спросил Ронни.

— Со мной-то он мудаком не был, — парировала Дайана. — Пока не… В общем. Он неплохой парень. Просто крыса. Как и Одри. Может, у них что-то и получится. В конце концов, у Одри нет неприлично богатого папочки, который порвёт её парня за любой чих. Его это очень раздражало — то, что я из богатой семьи. Хотя, уверена, он просто жутко боялся моего отца.

Ронни хмыкнул.

— А говоришь, он не был с тобой мудаком. Мудак — он в любой ситуации и с любым человеком мудак.

Дайана махнула рукой, давая понять, что продолжать разговор о Дугласе не намерена. На самом деле, думаю, ей просто нечего было ответить, потому что Ронни был прав.

12. Я всё-таки решилась написать психотерапевту отца с просьбой о консультации и, когда мы созвонились, вывалила на него всё накипевшее. То, что отец сутками лежит и ничего не делает. То, что даже не пытается хоть как-то справиться со своим состоянием. То, что мне всё это надоело, и я хочу назад своего отца.

— Вы сменили обстановку, это должно пойти ему на пользу, — ответил психотерапевт. — Но серотонин и эндорфин не возьмутся из воздуха. Ему нужно двигаться, хотя бы понемногу.

— Я могу волочь его за ногу, — мрачно ответила я, вспомнив мамину шутку.

— Вы можете попробовать звать его с собой на прогулки. По десять минут вокруг дома. Потом по пятнадцать. По двадцать. Но вам также важно понимать и то, что насильно вы его не заставите. Проявите настойчивость, но, если он не пойдёт сам, волочь за ногу будет бесполезно. И, конечно, не стоит забывать о лекарствах. Они помогут стабилизировать состояние.

Мы поговорили ещё немного. Как я и предполагала, отец бросил психотерапию сразу же после переезда. Решил, возможно, что в родном-то городе он как-нибудь справится сам, без посторонней помощи. Он вообще не любил просить о помощи — его аж коробило, когда мама, ещё в Нью-Йорке, заводила речь о врачах. Предпочитал терпеть до последнего — например, не идти к терапевту, пока горло не распухнет, а голос не сядет.

Поблагодарив психотерапевта за потраченное время, я пошла к маме на кухню, чтобы попросить оплатить нашу получасовую консультацию.

— Он сказал, что папе надо гулять, — сообщила я, водя пальцем по глянцевой белой поверхности обеденного стола, за которым сидела. На глянце оставались молочные разводы.

— Он это и в прошлый раз говорил. — Мама вздохнула. Похожая на фисташку в своём домашнем костюме, она стояла возле раковины и что-то набирала в телефоне. — Как видишь, без толку.

— Завтра заставлю его выйти, — решила я.

Она отвлеклась от телефона и внимательно на меня посмотрела.

— Твоё поведение меня настораживает, — сказала она. — Раньше ты не особо стремилась заниматься его состоянием.

Я пожала плечами и с преувеличенным вниманием принялась чертить пальцем треугольник. Раньше у меня попросту не было сил на проблемы отца. Я смотрела на него и чувствовала, что сама тону в трясине серого, гнилостного болота. И трясина эта — расплавленный свинец, обволакивающий конечности, наполняющий всё тело чудовищной тяжестью. Однако сейчас во мне кипела, растворяя металл, жгучая энергия, и я была уверена, что, если постараюсь, смогу как-то повлиять на ситуацию.

Поэтому следующим утром я растолкала отца — с трудом, потому что проще добудиться тыкву. Мама, пожелав мне удачи в неравном бою и напомнив, что завтрак на столе, ушла на утреннюю пробежку. Вообще-то, сперва мне показалось, что она сбежала — из нежелания мне помогать. Но потом, подумав, я всё-таки решила, что у неё просто опустились руки. Она уже не верила в то, что отцу способно помочь хоть что-нибудь. Вряд ли мама, привыкшая к жизни в постоянном движении, понимала, как тяжело даётся первый шаг — какое это невероятное волевое усилие и как много оно может значить. А я понимала. Потому что мой первый шаг — через порог школы танцев, — был пыткой.

— Мы идём гулять, — сообщила я, рывком стаскивая с отца покрывало.

— Не идём, — сквозь сон ответил он. — Рано ещё. Дуй в школу.

— Вот именно. Я иду в школу, а ты идёшь со мной, а потом идёшь обратно.

— Не хочу.

— Ладно. Давай так: ты спускаешься, завтракаешь, потом мы идём вокруг дома, и я от тебя отстаю, о'кей?

— Зачем нам обходить дом?

— Мне нужно побольше двигаться, — соврала я. — Бегать мне лень, поэтому вместо пробежки я буду совершать утренний променад. А одной мне скучно.

— Зачем тебе двигаться?

— Я ведь снова занимаюсь танцами. Нужно восстанавливать физическую форму.

— Ты пошла на танцы?

Отец, наконец, сел в постели и протёр глаза. Его давно не мытые и неподплетённые дреды уныло повисли вокруг лица печальными какашками.

Я подала ему очки и тапочки.

— Да, пап. Я уже успела немного позаниматься классическим балетом и сменить направление, пока ты спал.

— Надеюсь, школу ты ещё не закончила, — пошутил он и опустил босые ноги на пол.

Шутка вышла какой-то не смешной.

Он всячески тянул время: поправлял очки, пытался попасть ступнями в тапки, а вставая, кряхтел, как старый дед. По лестнице он тоже спускался медленно, с явной неохотой. Шаркая ногами и ёжась в своей затасканной футболке, которую не менял, кажется, уже неделю, он очень медленно, с явной неохотой, продвигался к кухне.

Я в два счёта проглотила свой омлет с сыром, но спешка, как оказалось, была лишней: отец-то никуда не торопился. Минут пятнадцать мне пришлось сидеть за столом, не зная, куда себя деть со скуки, пока отец расковыривал яичницу и размазывал ошмётки белка по тарелке. Я так делала года в четыре.

Оставив посуду на столе и понадеявшись на то, что мне не слишком влетит за это, я подала отцу куртку. В каждом его движении читалась та самая свинцовая тяжесть, с которой он болезненно перекатывался с места на место — будто угловатая гиря.

Мы вышли из дома — в туман и сырость. Отец шёл, едва переставляя ноги и уныло глядя в землю. В руке он держал кружку с остывшим кофе, к которой изредка прикладывался. Мимо то и дело проносились машины, рассеивая туманную завесу светом фар. Засечь бы время, но я не взяла с собой телефон. Нужно будет попросить у мамы один из её старых фитнес-трекеров.

В течение всей прогулки мы оба не проронили ни слова.

По возвращении домой отец тут же пошёл в гостиную и, даже не сняв куртку, лёг на диван. Я постояла немного в дверях гостиной, пытаясь понять, стоит ли его похвалить, а может, лучше промолчать и не акцентировать внимание на потраченной энергии. Так ничего и не решив, я сказала: «Пока», закинула за плечо рюкзак и верхом на велосипеде поехала в школу. Навстречу мне попалась мама — свежая, бодрая, разрумянившаяся от бега. Она помахала мне рукой, пробежала мимо рыжим всполохом и растворилась в окутывающем тротуар тумане, оставив после себя лишь удаляющийся скрип кроссовок по асфальту.

Мне было тревожно за отца. Он отощал и дурно пах, чёрная кожа и тёмные глаза выцвели и казались серо-коричневыми — будто припорошенными пылью. В Нью-Йорке у отца случались подобные жутковатые периоды, но в итоге он как-то брал себя в руки и находил силы на общение, на еду, на гигиену. После переезда он словно окуклился и полностью изолировал себя от внешнего мира. Я даже подумала было, что во всём виноват Эш-Гроув с его туманами и ливнями — такая погода кого хочешь в тоску загонит, — но потом вспомнила вчерашний разговор с врачом и всё встало на свои места: отец просто слишком рано бросил психотерапию. Поверил в себя, видите ли. Расслабился, решил, что всё наладится само по себе.

Жаль, что старый-добрый совет, который однажды дала мне соседка по лестничной клетке — просто не грусти, и всё пройдёт, — ни хрена не работает.

В школе, пока я от нечего делать разрисовывала тетрадь импровизированными куколками (рисовать я не умела, поэтому мои куколки походили то ли на веретёна, то ли на жирных дождевых червей), подошла Дайана и сообщила:

— У Мэйси после того, как выпадет первый снег, будет Белая вечеринка. Думаю, в начале декабря.

Я пририсовала куколке крылья, решив, что уж бабочки-то у меня должны получиться лучше. Даже маленький ребёнок способен нарисовать сносную бабочку.

— Опять?

Дайана откинула за спину волосы и склонилась над моей партой.

— Ух, ну и каракули! Как курица лапой! У Мэйси родители постоянно в разъездах, и ей очень скучно. Развлекается как может. Да и вообще, это традиция уже. Только надень что-нибудь поприличнее. Это атмосферная вечеринка. Белое, разумеется. — Она распрямилась. — И этим своим скажи.

— Просто смирись с тем, что «эти» теперь и твои тоже, — ответила я, переворачивая страницу, чтобы скрыть рисунки. Они травмировали не только Дайану, но и меня саму.

— Да ни за что. Передай Райту: если он припрётся в чёрном, я его отравлю. И мне ничего за это не будет, я читаю много детективов и знаю, как скрывать улики.

— Да у него одежды-то белой нет. Я видела его шкаф — клянусь, там всё чёрное. Всё. — Я повела рукой для пущего эффекта. — У меня, кстати, тоже нет ничего белого.

Дайана закатила глаза и застонала. К нам подошла Мэйси, на ходу намазывая губы жирным блеском, и спросила, в чём дело.

— Твой дурацкий парень испортит твою дурацкую вечеринку, вот что, — огрызнулась Дайана. — Сделайте с ним что-нибудь, обе. Я буду снимать для блога, вы все должны быть и-де-аль-ны. И, кстати, его тухлого музла в этот раз не будет. А ты, Мэйси, не вздумай ему потакать. Я поставлю EXO.

С этими словами она порывисто развернулась и унеслась на свой урок — в расписании у них с Мэйси и Одри стояла психология, на которую мы с Ронни не ходили.

— Вечеринка-то моя, и я уже разрешила Ронни прийти в чёрном. — Мэйси вздохнула. — Да и EXO мне не нравятся, я так-то BTS люблю… Опять из-за капризов Дайаны всё переигрывать. Поговоришь с ним?

— А чего я-то?

— Тебя он послушает. На китайский новый год будет Красная вечеринка, может, хоть этот цвет не вызовет у него такого отторжения…

И, бубня себе под нос о том, что Дайана вечно всё усложняет и что это просто долбанная вечеринка, а не королевский приём, Мэйси ушла на психологию.

После урока я позвала Ронни покурить. Накрапывал мелкий дождь, так что нас за старым спортзалом было всего пятеро, включая Карлу и Тима с приятелем из баскетбольной команды. Тим с того нашего разговора у кабинета биологии вёл себя очень спокойно: здоровался со мной, помогал с репликами в театральном кружке (хотя я не просила), как бы мимоходом интересовался тем, что я слушаю (отвечал ему обычно Ронни, ибо я понятия не имела, что играет в наших наушниках). Я и думать забыла о той его выходке. Он был по-своему неплохим парнем, и, наверное, стоило бы присмотреться к нему получше, типа дать второй шанс… но у меня перед глазами стоял только один человек — и тот, возможно, не человек вовсе.

— Дайана хочет, чтобы ты был в белом, — сказала я, прикуривая от зажигалки в руках Ронни.

— А Мэйси сказала, что ей всё равно, — ответил Ронни.

— Это же Дайана. — Я пожала плечами. — Ей позарез нужно, чтобы всё было так, как она себе это вообразила. Прям как моя мама.

— Познакомь их.

— Слушай, а хорошая идея. — Я затянулась и выпустила облако дыма. — Приходите завтра вечером. Мы будем смотреть кино, а мама с Дайаной будут соревноваться в том, у кого укладка совершеннее.

— Так вы с Мэйси всё ещё вместе? — встряла вдруг Карла.

— Ага, — ответил Ронни. — Она классная. Думаю, стоит на ней жениться после окончания школы. Я могу взять белую футболку у отца, — продолжил он прерванный разговор, пока я пыталась не заржать из-за выражения лица Карлы, — но на этом мои полномочия всё. Либо я приду в белой юбке Барби и в её же белом лифчике, и Дайана сама меня выгонит к чёртовой матери.

Я всё-таки засмеялась, в красках представив себе эту картину.

— А ещё она запретила Мэйси включать твой плейлист.

— Нет, ну это уже ни в какие ворота!

Докуривали мы под возмущённое кипение Ронни, слушая Inkubus Sukkubus и глядя на клочья тумана, тающие в холодных лучах осеннего солнца.