1. Надвигался Хэллоуин, и школа гудела в предвкушении мрачного веселья в канун Дня всех святых. Обсуждались вечеринки и костюмы, обговаривались составы компаний, шёпотом передавалась друг другу информация о том, где достать спиртное и траву. Я много раз видела, как Карла толкает дурь в женском туалете или в раздевалке, должно быть, делая в этом предпраздничном ажиотаже хорошие деньги. Вылететь из школы она не боялась, и неудивительно. Сложно представить её в колледже, прилежно учащейся, к примеру, на медицинскую сестру. Скорее всего, ей, прокуренной и протравленной таблетками, ничего от жизни и не нужно (кроме избегающего её Ронни).

Я чувствовала с ней некое неприятное сходство. Мне ведь ничто не мешало пойти по той же дорожке: спиться, сторчаться и умереть, не дожив до тридцати. И ни страх перед маминым гневом, ни страх перед смертью меня бы не остановили. Я бы просто сказала себе: всё, хватит, не понимаю, что я забыла в этом мире, а значит, мне здесь не место. Но дальше пары косяков и нескольких бутылок пива я ещё ни разу не заходила. Меня до безумия пугала сама мысль о зависимости и о том, чтобы вся моя и без того пресная жизнь сосредоточилась на острие иглы. В своей тупой стагнации я была относительно свободна: могла погулять, когда хочется или полежать на диване, если устала. И такая свобода тела была для меня желанней мнимой свободы сознания, которую воспевали любители закинуться колёсами.

Ещё я невольно наблюдала за другими девчонками — теми, кто покупал различные вещества у Карлы или у её брата. В школу этот низенький очкарик с вечно красными, слезящимися глазами не совался, но Эш-Гроув — город маленький, и я очень быстро смекнула, что если знать, куда смотреть, можно узнать много нового о своём окружении. Например, я видела Дайану, которая покупала траву и экстази для себя и подруг. Или Марго, у которой трава была единственным доступным способом немного расслабиться. Думаю, Марго было приятно делать такие запретные вещи — вроде бы уже и не пай-девочка, а вроде и ничего серьёзного, если вдруг спалят.

Одри, разумеется, вся эта ярмарка жизнерадостного саморазрушения обходила стороной. Никто не приглашал её на вечеринки, хотя, скорее всего, она и без приглашения потащится туда, где будет светиться Дуглас. Никто не предлагал ей покурить за старым спортзалом или вместе выбрать костюм. Она выглядела потерянной и грустной, но меня, признаться, это не сильно трогало. Ещё в Нью-Йорке я успела пресытиться вечеринками, поэтому от Хэллоуина ждала не веселья, а старого-доброго отключения от реальности.

Параллельно со всем этим я продолжала дважды в неделю отмечаться у школьного психолога. Часовая консультация — просто какой-то чёртов кошмар. Искусственная, нарочито-сопереживающая улыбка миссис Гарнер, фикусы, превратившие её кабинет в уголок джунглей, коробка салфеток на столе, деревянная вазочка с печеньем и шоколадными конфетами — всё это меня убивало. Хотелось кататься по полу со скуки, но вместо этого я неподвижно сидела в неудобном кресле, хрустела своими вишнёвыми леденцами, игнорируя предложение взять печенья, и отупело пялилась на разложенные передо мной метафорические карты.

— А потом она спросила, что я чувствую, глядя на эту хрень, — сказала я, пиная носком кроссовки попавшийся на дороге камушек.

Мы с Ронни взяли за обыкновение подолгу гулять в свободное время. Не обязательно в Ясеневом парке — где угодно. Просто шли, и шли, и шли — до тех пор, пока не упирались в тупик или не оказывались на краю города. Иногда — молча. Иногда — жалуясь друг другу на учителей, на родителей, или, как сейчас, на миссис Гарнер. Но чаще — под восторженные рассказы Ронни о киноролях Дэвида Боуи, об эстетике альбомов Lake of tears и много о чём ещё.

— Там было такое огромное лицо, серое на сером фоне, сухое и растрескавшееся, — продолжила я. — Ну о чём можно думать, глядя на это?

— О том, что художнику стоит перестать принимать вещества во время работы?

Я хмыкнула.

— Точно. Я ответила, что чувствую желание спать. Кажется, ей понравилось, и она принялась что-то чиркать у себя в блокноте.

— Когда я был у неё в последний раз, мы рисовали деревья.

— Серьёзно?

— Абсолютно. Чёртовы деревья.

— Вот отстой.

Рассказывать миссис Гарнер о проклятой книге я, разумеется, не собиралась. Нужно быть по-настоящему больной, чтобы затронуть эту тему со школьным психологом. Она же моментально вцепится в меня и не успокоится, пока не вывернет мой мозг наизнанку. А потом сообщит моей матери, что агрессия — не самая большая моя проблема, и было бы неплохо показаться психиатру.

Наши консультации напоминали театральную постановку, в которой главные роли отданы очень плохим актёрам: я пыталась угадать, чего от меня ждут, а миссис Гарнер делала вид, что верит моим усреднённым ответам, выдержанным строго в рамках представлений о среднестатистическом подростке. Я ни словом не обмолвилась о танцевальном прошлом и о нервном срыве, о глубокой депрессии отца, о маме. Для неё я пыталась казаться нормальным ребёнком с нормальной жизнью и нормальными родителями, и мне это вполне удавалось, но вот всякие проективные методики сбивали меня с толку. Что я должна нарисовать, что должна увидеть на карточках, чтобы меня сочли адекватной и прекратили мучить?

— Что это такое? — спросила я во время одной из консультаций, кивком головы указывая на стопку тонких чёрных рамок со стеклом. Просто чтобы отвлечь внимание миссис Гарнер от моего рисунка, будто бы нарисованного маленьким ребёнком. Ну не умела я рисовать. Мне это никогда не нравилось — даже в детстве. Мой потолок — раскраски с супер-героями.

— А, это. — Она улыбнулась. — Гравюры. Хотела повесить на стену, но Марго сказала, что слишком жутко. А ты как думаешь?

Она подвинула стопку рамок ко мне, и я принялась их перебирать. Лучше уж рамки с картинками, чем глубинный анализ моих каляк.

— Это «Меланхолия» Альбрехта Дюрера, — сказала миссис Гарнер. — Это «Темницы» Джованни Пиранези — и следующая тоже. А это «Сон разума рождает чудовищ» Франсиска Гойи. Ему принадлежит фраза о том, что в сочетании с разумом фантазия становится матерью искусств. Слышала её?

— Не-а.

— Ничего. Такие вещи проходят в колледже. Как тебе?

Изобразительное искусство для меня, привыкшей к спорту и танцам, слишком… статичное. Можно, конечно, проследить общие черты: например, передачу эмоций через форму, и эта мысль мне даже понравилась, однако озвучивать её я не стала. Миссис Гарнер ухватится за нить моих рассуждений и попытается раскрутить их в обратную сторону — к балетной школе. С ней приходилось быть осторожной.

— Мрачновато для кабинета психолога, не находите? — спросила я, откладывая рамки.

— Может быть, — ответила миссис Гарнер. — Но немного мрачной красоты иногда всем нам не помешает.

Уж точно не мне. В моей жизни этой «мрачной красоты» с избытком. Хотя гравюры мне, в общем-то, понравились.

— Какая тебе больше приглянулась?

Я ткнула в «Сон разума» и тут же об этом пожалела. Сейчас миссис Гарнер наделает выводов о моём психологическом состоянии, исходя из выбора гравюры, и вдобавок закидает вопросами.

— А почему?

Ну началось. Ненавижу вопрос «почему» применительно к слову «нравится». Почему я люблю тот или иной цвет? Почему читаю такие-то книги? Почему смотрю те или иные фильмы? Просто так. Нет во всём этом каких-то психологических причин.

Психология как наука вообще здорово переоценена.

— Не знаю, — ответила я, пожимая плечами. —Прикольно выглядит.

— Что именно тебе кажется прикольным?

— Человек спит и видит всяких необычных созданий.

Она улыбнулась.

— Любопытное описание. А что ты думаешь о высказывании, которое я тебе цитировала? О разуме и фантазии?

Я пожала плечами, и миссис Гарнер принялась что-то записывать в свой симпатичный блокнот с единорогом. Кстати, она тоже носила очки, но не такие, как у Марго — более массивные, в необычной полосатой оправе. Вот бы Марго сейчас позвонила матери и попросила срочно прийти домой.

Ссутулившись и сложив на коленях руки, я обречённо продолжила отсчитывать минуты до освобождения.

2. Выходя из кабинета психолога, я обычно сталкивалась с Одри, которая дружелюбно улыбалась мне, здоровалась и непременно останавливалась в дверях, чтобы поболтать. К счастью, миссис Гарнер терпением не отличалась и быстро её окликала. Не знаю, о чём они говорили, что обсуждали. Никогда не спрашивала. Самой очевидной темой был, конечно же, школьный буллинг, однако сомневаюсь, что такая робкая и добрая девочка, как Одри, стала бы жаловаться взрослым. Но не удивлюсь, если Одри приходила за советом относительно меня и Ронни.

Наша с Ронни дружба за эти два месяца сложилась сама собой, будто кусочки пазла совпали и соединились в прочную конструкцию, однако с Одри всё шло как-то со скрипом. Ей отчаянно хотелось подружиться, она очень старалась, но общение всё равно шло туго. Мы никак не могли совпасть.

Первое время я игнорировала Одри, так как, в отличие от неё, особых усилий прилагать не собиралась: общение либо срастётся само собой, либо нет. Ронни — тем более. Лезть из кожи вон ради кого-то, кто ему неинтересен, совершенно не в его духе. Я не отвечала на отвратительно-жизнерадостные приветствия (мы с Ронни, неизменно мрачные по утрам, никогда не здоровались), молча ковырялась в своём салате за ланчем, пока Одри сидела рядом и тараторила без умолку. Ронни вёл себя точно так же, то есть, по-свински, всячески игнорируя сам факт её существования.

Когда безразличие стало сменяться раздражением, я решила присмотреться к Одри, чтобы как-нибудь ловко и не обидно от неё отделаться. И тогда я начала замечать разные детали, заставившие меня передумать. Если Одри не тёрлась рядом с нами, то была совсем одна. Иногда это безрадостное одиночество сменялось ещё более тягостным вниманием Дайаны и её подружек. Ронни никто не задирал — многие относились к нему с живым интересом. К тому же, он всё-таки был рослым и крепким парнем, который легко мог дать сдачи. Меня тоже не трогали — и из-за дружбы с Ронни, и из-за стычки с Дайаной, когда я взбесилась и поставила ей фингал. Нетрудно догадаться, что пока Одри болтала с нами (вернее, болтала она одна), никто даже не пытался её обижать.

Из школы Одри забирала мать — болезненно худая женщина, похожая на квохчущую, отощавшую от нервов курицу. Она часто гладила Одри по голове и, обращаясь к ней, разговаривала неестественно-мягким голосом — будто общалась с больным ребёнком. От этих вкрадчивых интонаций меня пробирала дрожь. Одри рядом с ней вся съёживалась и будто бы становилась ниже, худее, бледнее. Страшно представить, каково это — когда весь круг общения концентрируется на такой матери.

Мне стало так жалко Одри, что я решила хотя бы попытаться примириться с её назойливостью. К тому же Одри оказалась девчонкой умной и терпеливой. Мне оставалось лишь позавидовать её наблюдательности и целеустремлённости.

Дело в том, что на вечеринку я планировала надеть совершенно неожиданное худи с совершенно неожиданными джинсами и обуться в столь же неожиданные кеды. Долгие сборы и наведение марафета — это всё не по мне. Не умею я делать себя красивой. Однако Одри усмотрела в предстоящей вечеринке шанс сблизиться с нами обоими и будто бы невзначай спросила у Ронни, кем бы он хотел нарядиться на Хэллоуин.

— Карлом Маккоем, — без раздумий ответил он.

Мы с ним сидели на подоконнике школьного коридора плечом к плечу и слушали музыку. Я, лениво покачивая ногами, посасывала вишнёвый леденец и листала ленту в телефоне, а Ронни читал с планшета мой реферат по классической литературе, параллельно исправляя орфографические ошибки. Одри он ответил, не поднимая головы и не отвлекаясь от своего занятия. До урока оставалась всего пара минут.

Одри тут же вбила «Карл Маккой» в поисковик и показала Ронни:

— Он?

Это было фото мужчины с густо подведёнными глазами, длинными волосами и седой прядью, в шляпе и в круглых солнечных очках. Ронни (который, хочу напомнить, вообще на вечеринку не собирался) подошёл к костюму со всей серьёзностью: заказал в интернете парик, сделал шляпу из старой отцовской и купил очки.

— Ага.

— Класс! — Одри взглянула на меня. — А ты?

Я пожала плечами.

— Не получается у меня всё это. Костюмы, реквизит... Пойду прямо так.

— Но это же вечеринка! — она выделила последнее слово и произнесла с нарочитым придыханием. — У тебя нет идей для неё?

Ронни убрал планшет в рюкзак и спрыгнул с подоконника.

— Сьюзи Сью.

Настала моя очередь лезть в телефон. Карла Маккоя я знала — Ронни показывал концертные записи Fields of Nephilim, но имя Сьюзи Сью было мне незнакомо. Однако взглянув на фотографию солистки я поняла, о ком он говорит. Её музыка мне даже немного нравилась. В песнях Сьюзи не было драматизма The Cure, уныния Fields of Nephilim или меланхолии Lake of Tears, но зато было что-то цепляющее. Мистический, полубезумный артхаус.

— Поня-ятно, — протянула Одри и, ничего не поясняя, убежала на урок.

На следующий день она сообщила, что нашла у себя в шкафу чудесное жёлтое платье, почти как в каком-то там клипе, и оно мне очень пойдёт, а если я вдруг не захочу жёлтое, она придумает, из чего собрать какой-нибудь другой Сьюзи-лук, и даже поможет со сложным графичным макияжем.

Я с сомнением смотрела на тарахтящую, сыплющую идеями Одри, и не понимала, что произошло и с каких пор мы стали подружками, которые подбирают друг другу шмотки. Ронни, подлый предатель, неожиданно вдохновился и поддержал это сумасшествие. Конечно, как он мог высказаться против, ведь мне предлагали не избитый костюм вампирши из секс-шопа, а образ Сьюзи Сью!

Одри настолько подкупила его внимательностью к деталям (даже чёртовы клипы посмотрела! подвиг, на который я бы не решилась), что он соизволил поинтересоваться её собственным нарядом.

— Придумаю что-нибудь, чтобы подходило к вам. Можно?

Как будто мы могли ей что-то запретить.

Тут Ронни приметил в сторонке Мэйси с неизменно блестящими от жирной лаковой помады губами и заплетёнными в две косички волосами.

— Если уж мне придётся тащиться на это сомнительное сборище обывателей, — сказал он, наблюдая за уткнувшейся в телефон Мэйси, которая рассеянно наматывала на палец хвостик одной из кос, — по крайней мере, там должна быть хорошая музыка.

— Даже не надейся, — сказала я. — Никто не согласится танцевать под «Баухаус».

— Смотря как попросить, — ответил Ронни и пошёл к Мэйси — хозяйке предстоящей вечеринки.

Одри постояла со мной немного, едва не приплясывая на месте. Ронни не торопился. Не торопилась и Мэйси: сперва она прожгла Ронни возмущённым взглядом, словно он совершил преступление, просто с ней заговорив, но недовольство на её лице быстро сменилось заинтересованностью, а потом она и вовсе расцвела кокетливой улыбкой.

Я сказала:

— Если спешишь — иди, не жди нас. Похоже, Мэйси попалась на крючок, так что это, — я махнула рукой в сторону Ронни, — затянется надолго.

— Ой, да? Ладно, тогда я побежала. Увидимся!

И ускакала, на бегу закидывая за плечо рюкзачок. Ей не терпелось заняться подготовкой наших образов, и я была благодарна за то, что меня во всё это не втягивали. Если Одри настолько воодушевлена, что готова подобрать мне платье и макияж — здорово, я с радостью делегирую ей все полномочия.

3. Мэйси решила, что плейлист на вечеринку — всего лишь предлог для того, чтобы позвать её на свидание. Сама назначила время, сама выбрала место, поставив Ронни перед фактом, и теперь он растерянно пытался мне объяснить, почему не сможет пойти со мной к Винус сразу после школы.

— Чердак никуда не денется, — уверила я его, стараясь не слишком уж откровенно веселиться с того, как ловко Мэйси, которая ещё вчера даже не смотрела в его сторону, взяла инициативу в свои руки. Я позвала Ронни с собой, чтобы показать старые кассеты отца, фотки и черновики, но всё это годами лежало в коробках, так что полежит ещё несколько часов. — Просто позвони, как освободишься.

— Может, она классная, — сказал Ронни, обращаясь больше к самому себе, чем мне. Мэйси была симпатичной девчонкой, но Ронни волновало только одно: вдруг она никогда не слышала Inkubus Sukkubus или The Shroud, о существовании которых я сама узнала буквально минуту назад от него же.

У Винус я в первую очередь прошлась по обоим этажам и распахнула окна. Дом, в котором никто не живёт, будто начинает чахнуть, воздух в нём становится затхлым — как несвежее дыхание больного человека. Потом я покормила моллинезий и в ожидании звонка от Ронни села за стол-стойку делать уроки.

Я положила перед собой раскрытую тетрадь и замерла, увидев, как чья-то длинная тень скользнула по разложенным учебникам.

Терпсихора была чужеродным призраком, совершенно не вписывающимся в современную обстановку среднестатистического дома. Трагическая бледность кожи, круги под глазами, скорбно опущенные уголки ярко накрашенных губ — ей была нужна сцена с софитами и бархатом пыльных портьер, а не огромный аквариум с рыбками и полки, заваленные слепками с доисторических костей.

Но сейчас она была здесь — посреди гостиной, сложив перед собой руки: неестественно прямая, одетая в чёрное и увенчанная сверкающей в солнечном свете диадемой, совсем непохожей на подаренную мне тиару. Если бы Терпсихора появлялась только ночью, я бы, возможно, решила, что ко мне приходит некая нечистая сила, привидение давно почившей балерины или полтергейст. Однако вот она — стоит, окутанная солнечным сиянием, и не спешит в нём растворяться. Потусторонняя, но вместе с тем живая, из плоти и крови. Впрочем, насчёт крови я не уверена. Ничуть не удивлюсь, если из надреза на её запястье посыплются искры перемолотого в крошку хрусталя.

— Я не хочу танцевать. — Я всё ещё боялась её. Боялась, что вокруг нас возникнет злое вороньё под масками маленьких лебедей и набросится на меня. Бежать мне будет некуда. — И разговаривать тоже.

— Но я же здесь, — ответила она.

Голос Терпсихоры обволакивал меня, словно я была драгоценностью, которую погружали в темноту мягкого бархатного мешочка.

— Это твои проблемы. Не мои.

— Ошибаешься.

Разозлившись, я бросила ручку посреди тетради. Что они все от меня хотели? Принести меня в жертву хтоническому божеству? Убили бы уже и дело с концом. Или, может, мне нужно призвать для них Дьявола, чтобы случился Апокалипсис? Или все они — скучающие в вечности фейри, а я, вся такая смешная, просто попалась под руку?

— В книге написано про некое зло, — припомнила я. — Это ведь он, да? Астрей?

— Вот как ты его зовёшь, — ответила Терпсихора. — Любопытно.

— На вопрос ответь, — настаивала я.

Её тонкие, будто начерченные сепией брови взметнулись вверх.

— Он не зло, — сказала она. — Никогда им не был. Никогда не будет.

Теперь настал мой черёд удивляться. Я была уверена, что в «Сердце зимы» речь шла о нём, пробирающемся сквозь лесные заросли. Сумрачном и неотвратимом, приносящем страдания и отчаяние. С другой стороны, вряд ли те же фейри посчитали бы себя воплощением зла, хотя, судя по сказкам, добрыми они тоже отнюдь не были. Всё зависело от точки зрения.

— Тогда о ком говорится в книге? О тебе?

Она лишь загадочно улыбнулась и, протянув мне руку, сказала:

— Танцуй.

Вздохнув, я сползла со стула и встала напротив, однако у меня ничего не получалось. Былая выносливость и гибкость суставов исчезли. При движениях, требующих растяжки, внутренние стороны бёдер жгло болью. Прогибаясь назад, я чувствовала, что моя поясница вот-вот щёлкнет. Я стала деревянной. Всего два года, и этого оказалось достаточно, чтобы начисто потерять форму. Мышцы помнили движения, но не поспевали в нужном темпе, поэтому я постоянно сбивалась. Тело подводило: не слушались руки, ноги, корпус и даже шея.

Терпсихора положила ладони мне на талию. Когда она направляла меня, организм будто наливался энергией, но мозг работал по-прежнему плохо, и посылаемые им импульсы чудовищно отставали.

— Ты не стараешься.

— Да я из кожи вон лезу, вообще-то.

Разозлившись, я хотела отстраниться, но она впилась пальцами в мои рёбра, удерживая на месте. Вдох, выдох — чтобы успокоиться. Эта фраза, ты не стараешься, мне осточертела. Я столько раз слышала её от хореографа, слышала от мамы, и теперь вот — слышу от демона, духа, богини или кем она там является на самом деле. В данную секунду — однозначно демоном, призванным издеваться надо мной, изводить меня, разжигать во мне злость.

— Ты не чувствуешь музыку, — сказала Терпсихора. — Как кукла на шарнире. Отпусти себя.

— Сначала ты отпусти меня, — огрызнулась я.

Она убрала руки, и я отошла от неё на несколько шагов. Раздалась трель. Я бросилась к столу и схватила телефон. Это оказался входящий от Ронни, который сейчас был мне очень нужен. Не стоило идти на поводу у Терпсихоры и пытаться с ней танцевать. Пусть проваливает туда, откуда пришла. Я не балерина и не хочу ею быть. Не хочу, чтобы меня принуждали. Не хочу снова слышать, что я не стараюсь.

Мы немного поговорили: я спросила, как прошло свидание, а он спросил, как поживают рыбки. Сообщив, что жду его и сбросив звонок, я обернулась к Терпсихоре, но залитая солнцем гостиная была пуста. Может быть, она сейчас наблюдает за мной — стоит, незримая, у окна, или смотрит в волшебное зеркало, и ждёт, что я продолжу танцевать.

Я села обратно на стул и схватилась за голову. Меня мутило.

4. Ронни принёс с собой холодного пива. Взяв банку, я щёлкнула ключом и мгновенно к ней припала.

— Где ты взял целую упаковку? — спросила я, напившись. Только сейчас поняла, что мучилась от страшной жажды. — Кого-то ограбил?

— Меньше знаешь — крепче спишь, — флегматично ответил он.

На чердаке мы долго ковырялись в вещах, стаскивая с них посеревшие от времени, пахнущие пыльной горечью простыни и потягивая пыльно-горькое пиво. Ронни привела в дикий восторг швейная машинка, и мы минут пятнадцать развлекались с ней, пока я по глупости не пробила себе палец иглой. Пришлось бежать в ванную за пластырем.

Швея бы из меня вышла никудышная.

Ещё мы нашли пишущую машинку — правда, в ужасном состоянии. Проржавевшая, заедающая, она, тем не менее, вызвала у Ронни новую волну восхищения.

— В детстве я хотел стать сценаристом, — признался он, пока я обматывала палец пластырем.

— А писателем?

Он покачал головой.

— Фигня. А вот сценарное искусство, работа в кинопроизводстве… это чистый кайф.

Не знаю, обладал ли Ронни должным талантом, но в кино он точно был бы на своём месте. Пусть даже не в роли сценариста, а, например, звукорежиссёра, или композитора, или, чем чёрт не шутит, актёра либо каскадёра. Ронни — настоящий фанатик, готовый лбом стены прошибать, и я ему даже немного позавидовала — как завидовала Винус или Одри. У них у всех была страсть, пылкая любовь к своему делу. Может, поэтому зимним демонам от меня никакого толку? Нечем питаться, присосавшись ко мне? Вот был бы сюрприз для потусторонних сущностей, питающихся чувствами и талантами.

Убедившись, что пишущая машинка безнадёжно сломана, Ронни притащил откуда-то картонную коробку, набитую всяким хламом. С благоговением он просмотрел стопку перевязанных лентой фотокарточек: отец с друзьями, отец с Винус, отец с бабушкой. С дедом у отца было мало фотографий — они вроде как не ладили. Дед всю жизнь проработал на эш-гроувской лесопилке и не понимал тонкой душевной организации отца, который носился со своей кинокамерой. Не мужское дело, всё такое.

Отложив фотографии, Ронни взялся перебирать пластинки и кассеты, а я попыталась разобрать шкатулку с балериной, чтобы достать из неё батарейки. Если не будет батареек, никакая мистическая сила не заставит эту штуку работать.

— Плёнка в некоторых кассетах уже рассыпается, — заметил Ронни.

— Само собой, — ответила я. — Они же тут годами стояли, никому не нужные.

— А что насчёт твоих бабушки с дедушкой? — спросил он, убирая кассету обратно в пластиковую коробку. — Родителей отца. Тут ведь и их вещи?

— Они давно умерли и оставили дом Винус, потому что отец возвращаться в Эш-Гроув не собирался. — Я откинулась назад и, придирчиво разглядывая перемотанный пластырем палец, закинула щиколотку на согнутую в колене ногу. — Винус рассказывала, что папа в детстве жутко боялся темноты, и что однажды она заперла его прямо тут.

— Серьёзно? А по его фильмам и не скажешь, что он темноты боялся. — Ронни тоже опустился на матрас, и мы лежали рядом в сонной чердачной тишине. Я смотрела в потолок, на балки, а Ронни читал список песен на вкладыше в очередной коробке из-под аудиокассеты. — Всё так мрачно и зловеще. Особенно в «Наступает эпоха распада». И в приквеле, «Предтеча распада», тоже.

Я пожала плечами и сказала:

— Не люблю его фильмы.

— У тебя просто нет вкуса.

Это так приятно — высказываться о фильмах отца и получать в ответ спокойную реакцию вместо скандала. Отец расстраивался, стоило мне случайно ляпнуть какую-нибудь глупость о его фильмах, а мама оттаскивала меня за руку и, понизив голос, шипела на ухо: не смей, мол, его огорчать. Теперь-то я понимаю, что в этом её полу-истеричном поведении были свои причины. Подозреваю, отец всегда был склонен к депрессиям и прочим таким штукам, и, возможно, мама трепетно охраняла его хрупкий покой не только ради него, но и ради себя, и даже ради меня.

— Не уверен, что нам стоит это трогать, — сказал Ронни, берясь за толстую потёртую тетрадь. Я показала ему целую стопку таких. Там были рисунки отца (он рисовал шариковыми ручками синего, красного и чёрного цвета), заметки и какие-то невнятные, словно вырванные из контекста приписки.

— Ему сейчас всё равно, — ответила я, — так что читай, сколько влезет. Он не узнает, а если и узнает — просто веди себя, как обычно и рассыпайся в похвальбе. Он растает за секунду.

— Вот тут есть запись… Наверное, это его первые мысли об «Улыбке тысячелетнего шутника». Даже ноты есть, видишь, — он показал мне нарисованный от руки нотный стан. — С них начинается заглавная композиция.

— Понятно, — без особого интереса откликнулась я.

— Музыку он, конечно, сам не пишет, но мог вспомнить придуманный в детстве короткий мотив и использовать его.

— Ага.

— Кстати, ты знала, что с Энди Ли, который писал для «Улыбки…» всю остальную музыку, он познакомился совершенно случайно в очереди в «Старбакс»?

— Не-а.

Отец очень много говорил о своей работе — даже слишком. В детстве мне безумно нравилось погружаться во всё это, но в какой-то момент интерес исчез, а отец даже не заметил. Не заметил, что мне стало скучно слушать его истории, скучно обсуждать с ним просмотренные книги или фильмы, скучно делать вообще что-либо. Наверное, мне было бы обидно, если бы не было так всё равно. В конце концов, в нашей семье правом на драму обладал только он.

— Тебе тут не попадался проигрыватель? — спросил Ронни, и я встрепенулась. Под звук его голоса и под расслабляющий шелест страниц меня сморила дрёма.

— Давай поищем, — ответила я, откладывая выпотрошенную музыкальную шкатулку и пряча батарейки в карман. — Кассетный точно где-то есть, но, если ты говоришь, что плёнка сыпется, лучше поискать этот, как его. Для пластинок.

Мы устроили натуральный кавардак, пока раздвигали мебель и заглядывали во все закоулки в поисках проигрывателя для пластинок. Я не могла поверить, что в этом королевстве рухляди нет такой банальной вещи. В итоге Ронни нашёл обычный кассетный аудио-магнитофон. Воткнув вилку в розетку, он вставил кассету и включил. Сперва раздался жутковатый потусторонний звук, похожий за жевание плёнки, но потом заиграла музыка — Дэвид Боуи и его «Wild is the wind».

— Ты умеешь танцевать? — спросила я. Пиво ударило мне в голову, и внутри плескалась причудливая алхимическая смесь лености и энергичности.

— Нет. Терпеть это не могу. Дрыгать конечностями, не попадая в такт — полный отстой.

— Так нужно дрыгать, попадая в такт! — Воодушевившись, я подскочила и принялась пританцовывать под Боуи. — Давай, поднимай свою задницу.

— Ой, да иди ты, — ответил он. — Я это не люблю.

— А я не люблю твою нудную музыку, но что-то моего нытья ты обычно не слышишь.

Исторгнув тягостный, преисполненный страданий всего мира стон, Ронни поднялся на ноги. Он и вправду двигался из рук вон плохо — как пластиковый Кен, у которого не гнутся ни руки, ни ноги. Учить его танцевать по-настоящему я, конечно, не собиралась — на развитие пластичности уходят годы. Мне просто хотелось подурачиться, заставить Ронни немного отпустить свои скованные плечи, руки-сосиски и чугунные колени.

Танцевать под Дэвида Боуи даже мне было сложно. Поэтому, безжалостно вырубив магнитофон, я включила на телефоне «Chemtrials over the Country Club» Хэйли Мэри, и под неё дело пошло веселее. Песня Ронни не понравилась, но она была бодрой, и скакать под неё по всему чердаку было весело.

Запрыгнув Ронни на спину, при этом чуть не саданувшись лбом о низко расположенную потолочную балку, краем глаза я увидела тень. Поднятая рука, прогиб в спине, фуэте. В нос ударил колкий запах роз и промороженной земли.

— Чувствуешь? — спросила я шёпотом, так и вися у Ронни на спине. — Запах...

— Какой? — уточнил он, поддерживая меня под колени. — Пылью пахнет.

— Не-не. Розами. И зимой.

— Да, пожалуй, — согласился он. — Веет холодом. Сквозняк, наверное.

— Наверное, — эхом откликнулась я.

И тут позвонила мисс-липучка Одри: рассказала, что нашла себе костюм и спросила, не хочу ли я погулять либо заняться чем-нибудь ещё.

Мы ещё ни разу не приглашали её потусить — наше общение ограничивалось школой. И мне бы ничего не стоило от неё отвязаться, сославшись на занятость домашней работой. Но, слушая её монолог в динамике телефона о том, куда можно пойти, я вдруг поняла, что вовсе не хочу от неё отвязываться. К тому же, мы уже обнадёжили Одри, разрешив пойти с нами на вечеринку. Она с такой радостью взялась за подготовку образов... Было бы ужасно оттолкнуть её теперь, когда она, возможно, решила, что наконец-то нашла друзей.

Пообещав написать минут через пять, я скинула звонок и спросила у Ронни:

— Не против, если придёт Карпентер?

— С чего мне быть против? — удивлённо спросил он. — Дом-то твоей тёти, а не моей.

— Тебя Карпентер разве не напрягает?

Ронни помолчал.

— Немного, — ответил он после паузы. — Голова от её болтовни начинает болеть. Но мне кажется, что она просто жутко волнуется, поэтому и выдаёт такие трели. Знаешь, как некоторые на нервной почве замолкают и слова из себя выдавить не могут, а из неё вот фонтан слов льётся.

— Зато связный фонтан слов, — заметила я. — Обращал внимание, как у неё речь хорошо поставлена? Она как будто читает по бумажке.

— Если бы Карпентер ещё и экала, как мы, её болтовня вообще стала бы невыносимой.

Я позвала Одри к нам — скинула сообщение, в котором написала, что мы с Ронни пугаем рыбок моей тёти, и добавила адрес. Она спросила, что мы едим, и узнав, что на вечер у нас только пиво, приехала с целым пакетом, набитым контейнерами. Мы к тому времени успели изрядно напиться и набеситься.

— Это на скорую руку, — извиняющимся тоном сказала она, выскакивая из машины и вытаскивая пакет с пассажирского сиденья. — Я побоялась, что вы меня не дождётесь, если совсем уйду в готовку.

Я сунула нос в пакет и обнаружила, что в контейнерах лежат спринг-роллы — маленькие и аккуратные.

— Соус, правда, вчерашний, — взволновано добавила она. — Это же ничего?

— Могла бы и свежий приготовить, — пошутил Ронни. — Мы на вчерашний не рассчитывали.

— Он не всерьёз, — поспешила пояснить я, когда увидела на лице Одри испуг. — У нас дурацкое чувство юмора, привыкай. Вина бы к твоим роллам... у Винус сто процентов припасена пара-тройка бутылок красного.

— Я не пробовала вино, — смущаясь, сказала Одри. — Только пива немножко.

— Всё бывает в первый раз, — ответил Ронни.

Вино отыскалось в платяном шкафу в спальне Винус — целая батарея бутылок: белое, красное, сухое, десертное... Можно было притвориться знатоком вин, но Ронни мне всё равно бы не поверил, так что я решила не выпендриваться и сцапала первую попавшуюся бутылку.

Пили мы из обычных кружек — плохо вымытых и отдающих кофейным запахом.

Одри нашла в коробке на чердаке бабушкин наряд — пиджак с огромными плечами и юбку, — и расхаживала в нём по гостиной, цитируя сонеты Шекспира. Я бы, цитируя сонеты Шекспира, звучала невероятно уныло, однако Одри делала это с таким задором, меняя тембр и интонации, что казалось, будто она рассказывала невероятно смешную историю. Либо мы слишком быстро напились, смешав вино с пивом (Одри так точно унесло с первой же кружки), не знаю, но нам было очень весело. Мы делали много всякой глупой фигни: горланили песни, танцевали вокруг дивана, фоткались. Наверное, именно с этого вечера во мне исчезло всякое раздражение в адрес Одри. Я всё ещё привыкала к ней — такой непохожей на нас с Ронни, однако желание избавиться от неё больше никогда меня не посещало.

5. Накануне вечеринки мы с Ронни пошли в кино на марафон старых ужасов — несколько фильмов подряд: «Ночь живых мертвецов», «Я знаю, что вы сделали прошлым летом», «Кэндимен» и парочка совсем уж бестолковых, малоизвестных фильмов.

Сидя в центре кинозала и поедая попкорн, я смотрела, как герой дешёвого второсортного ужастика пытается завалить свою девчонку, и именно в этот момент на него нападают типа жуткие инопланетяне. Неподалёку от нас незнакомые парни, на вид наши ровесники, громким шёпотом обсуждали, как оттянутся на Хэллоуин, потому что кому-то некая Мари обещала дать.

Я задумалась, окончательно перестав следить за сюжетом. Жажда интимной близости никогда меня не посещала. Мне, конечно, были приятны объятия — с родителями, с Ронни, даже с Одри, но седые от снега волосы и музыкальные руки Астрея пробудили во мне что-то другое. Незнакомое. Чуждое. Это нельзя назвать сексуальным импульсом, скорее, жизненной необходимостью осязаемо почувствовать реальность Астрея, зацепиться за что-то физическое, убедиться в том, что он не растает по весне, оставив меня с разрушительной энергией Терпсихоры. Она пугала меня, и нет ничего удивительного в том, что я была готова искать защиту у того, кто одним своим взглядом перевернул мой мир вверх тормашками.

Ну кому я вру. Разумеется, это можно назвать сексуальным импульсом.

Марафон закончился очень поздно, и мы в ожидании мистера Райта, который вызвался отвезти меня домой, пошли гулять по узкой аллее за кинотеатром, на ходу обсуждая просмотренные фильмы. В карих глазах Ронни отражался свет фонарей, я видела это так отчётливо, словно смотрела в окно. В памяти проступило лицо Астрея, его пронзительные глаза. Если в них что-то и отражалось, я не обратила внимания. Мне запомнился лишь их цвет — морозный голубой, словно лёд, пронизанный холодным светом зимнего солнца.

Мистер Райт был неразговорчив, этим он мне очень нравился. По домам мы ехали в наполненном музыкой Lake of Tears безмолвии. Мистер Райт попытался было переключить треки, но после короткой перепалки с Ронни был вынужден отступить.

На следующий день прямо перед вечеринкой Одри пригласила нас к себе домой: накраситься, подготовиться, «и вообще».

— Ну наконец-то у нашей бедненькой девочки появились друзья, — сетовала её мать, периодически входя в комнату то с тарелкой печенья, то с кувшином лимонада.

Ронни кисло ей улыбался, предпочитая не ввязываться в заведомо неприятный разговор. Миссис Карпентер вызывала у него одновременно мигрень, изжогу и приступ неконтролируемого сарказма, поэтому в её присутствии он помалкивал и сливался с окружением или вовсе исчезал из поля её зрения.

Одри же будто не замечала его настроения. Думаю, ей было всё равно — он ведь пришёл, а остальное не так уж важно. Когда он вышел в туалет, Одри неожиданно спросила:

— Как думаешь, мы сможем поладить?

— Да вы, вроде, ладите.

— Ну, я его не раздражаю. — Она робко улыбнулась и мазнула кисточкой, выпачканной в тональном креме, мне по подбородку. — Это уже прогресс. Но мне бы хотелось… не подумай, я вовсе не собираюсь к нему подкатывать или что-то в этом духе! — Я отреагировала глубокомысленным: «Понятно», и она продолжила: — Просто мне хотелось бы иметь такого классного друга, как Ронни.

— «Классный» — это какой? — спросила я.

— Вы с ним постоянно всё делаете вместе, — ответила она. — Вместе слушаете музыку, вместе гуляете, вместе читаете, даже списываете вместе, поочерёдно друг у друга. Это же круто. Вы на одной волне.

Я хмыкнула.

— Мне так не кажется. Мы с ним очень разные.

— Очень разные — мы с тобой, — невозмутимо ответила Одри, выдавливая на палитру ещё немного тонального крема. — Ронни — он такой... весь в себе, в своём бескрайнем внутреннем космосе. И ты тоже. У вас внутри что-то такое интересное… мне так хочется заглянуть!

— Да заглядывай, не жалко же, — ответила я слегка сконфужено. Не хотелось бы, чтобы Одри придумала себе образ крутой девчонки с глубоким внутренним миром, каковой я не являлась. — Только нет во мне ничего. Серьёзно, — продолжила я настаивать, заметив на губах Одри снисходительную улыбку. — Ронни — да, он жуткий сноб, но при этом такой клёвый… но не я.

Тут он вернулся, и Одри, как ни в чём не бывало, продолжила растирать тональный крем по моему лицу.

Когда она закончила, я взяла зеркало и взглянула на себя. Канареечно-жёлтый Сьюзи-макияж с чёткими прямыми линиями смотрелся на моей тёмной коже очень ярко. Одри долго колдовала, чтобы добиться такого сочного цвета.

— Помада в клипе ужасная, — сообщила она, отбирая зеркало и принимаясь намазывать мне на губы какую-то липкую дрянь. — Так что пусть будет просто прозрачный блеск.

Я угукнула совой, потому что не знала, какая помада у Сьюзи в клипе, и о каком клипе вообще речь. В лимонном платье, с повязанным на шею жёлтым шифоновым шарфом я чувствовала себя… странно. Никогда не носила платья, не надевала каблуки (великодушная Одри разрешила мне нацепить кеды), не делала макияж. Даже желания не возникало. Но отражение в зеркале мне, пожалуй, даже понравилось. Это вовсе не означало, что я готова учиться тыкать себе в глаза кисточками, но здорово, что у меня теперь есть Одри, которая будет рада сделать это за меня.

— Время селфи! — Она достала телефон и замахала рукой, подзывая нас поближе.

Ронни передумал одеваться под Карла Маккоя и уложил себе волосы под Роберта Смита. Вернее, Барбара уложила, сам он, конечно, никогда в жизни бы не справился. Его максимум — причесать свои длинные прямые патлы раз в неделю. Его поставленная торчком шевелюра занимала половину кадра.

— Ну а ты кто? — спросила я у Одри.

— Лив Кристин, — ответила она. — Похожа?

— Вообще-то, да, как ни странно, — ответил Ронни.

И правда — похожа. Тугие, намертво залакированные локоны ей очень шли, а смоки-айз с красной помадой, страз над губой и чёрное корсетное платье, купленное на E-bay, придавали бесцветному облику Одри красок жизни и нотку так необходимого ей бунтарства.

Закончив со сборами, мы вышли из комнаты, и на лестнице нас выловила миссис Карпентер. Приобняв Одри за худые плечи, она сказала, сочувственно улыбаясь:

— Здорово, что вы берёте её с собой. С ней ведь в этом городе совсем никто не хочет дружить. А уехать из-за неё мы не можем, у нашего папочки тут работа…

Меня передёрнуло от «нашего папочки», произнесённого слащаво-сахарным тоном, и я притворилась, что чихаю. Но одного взгляда на Одри было достаточно, чтобы понять: ей ещё хуже. Она вся сжалась в материнском объятии, а на лице застыла фальшивая улыбка. Я поспешила сказать:

— Извините, мы очень торопимся.

— Да-да, конечно! — миссис Карпентер, опомнившись, выпустила Одри из своей цепкой хватки. — Хорошо там повеселитесь!

Ронни первым выскочил за дверь. Я вытолкнула через порог нерешительно топчущуюся Одри, после чего коротко попрощалась и ушла следом.

Убедившись, что миссис Карпентер не смотрит нам вслед из окна, мы спрятались за деревом и закурили. Не могу толком объяснить, что мне так в миссис Карпентер не нравилось, но после даже самого короткого диалога с ней страшно хотелось затянуться. Чёрта с два я ещё раз приду в этот дом. Есть что-то нездоровое в нарочитой жалости к собственной дочери.

— Можно мне тоже? — робко попросила Одри.

Я пожала плечами и передала свою сигарету, рассудив, что целую она всё равно с непривычки не осилит, а себе взяла новую. Свои у меня закончились, и я второй день безжалостно потрошила пачку Ронни. Всё равно сигареты ему в достатке покупала Барбара. Она и сама иногда курила с нами, устало вздыхая после рабочего дня, когда мы забегали в магазин на пару минут за хлебом для сэндвичей. Сэндвичи из отдела готовой еды Ронни почему-то не ел.

Одри закашлялась, едва сделав первую затяжку, и Ронни принялся учить её правильно вдыхать дым. Я же, отводя руку с сигаретой далеко в сторону, чтобы не оставить на платье подпалину, украдкой любовалась болтающимся на запястье цитриновым браслетом. Сьюзи Сью ничего подобного не носила, но я не могла упустить редкую возможность нацепить какое-нибудь украшение из своей коллекции. Стоит, пожалуй, пригласить Одри после школы к себе. Ковыряние в моей шкатулке приведёт её в полнейший восторг. И маме она наверняка понравится своей общительностью.

Жаль, я не могла показать маме фотографию Астрея, чтобы все её сомнения по поводу Ронни отпали. А даже если бы и могла, что бы я ей сказала? «Помнишь, в твоей молодости хорошие девочки влюблялись в рок-звёзд и губили свои жизни? Так вот: я сделала то же самое, только круче, и вместо рок-звезды выбрала демона. Кстати, возможно однажды он меня убьёт».

Докурив, мы пошли к машине. С неба — кристально-чистого, сумрачно-индигового, повалил снег. «Опять кроет», — отстранённо подумала я, уже готовая проваливаться в свой зимний кошмар, однако декорации всё не сменялись. Только Одри, запрокинув голову и подставив под падающий снег раскрытую ладонь, заметила:

— Странно, туч нет, а снег идёт.

— Рано для снега, — ответил Ронни. — Хрень какая-то. В том году первый снег вообще в декабре выпал.

Я замерла, уловив шлейф до боли знакомого аромата — бордовые розы и ладан в обрамлении зимней свежести. Астрей был здесь. Стоял, положив ладонь на столб фонаря, и рассматривал меня из-под полуопущенных век своим внимательным, ледяным взглядом. Вот и он — приход. Но мне было плевать, всё моё естество потянулось навстречу. Может быть, меня околдовали? Загипнотизировали? Прокляли? Иначе почему мне совсем не страшно, почему я рада?

Я коснулась столба под тем местом, где лежала чужая рука. Дотрагиваться до Астрея было… страшно. Вдруг он растает в вечерних сумерках, и на смену ему придут чудовищные балерины, чтобы убить меня — в который уже раз?

Пальцы Астрея дрогнули, соскользнули вниз и накрыли мою ладонь. У него была холодная кожа — будто он только с мороза. У меня перехватило дыхание. От ощущения его близости в голове забурлила каша из мыслей и образов.

— Эй, — окликнул меня Ронни, — ты идёшь?

Миг — и его больше нет, а я, как умалишённая, держусь за фонарный столб и всматриваюсь в полумрак. Снег перестал так же резко, как начался.

— Да, — глухо, словно вынырнув из глубокого сна, ответила я. — Иду.

Переднее пассажирское, на котором я привыкла ездить с родителями, Ронни из вредности мне не уступил, и я с ненатурально-горестным вздохом, всё ещё до конца не пришедшая в себя, забралась на заднее.

— Ну вот, — он бросил на меня взгляд через плечо и ухмыльнулся. — А говоришь, что плохая актриса. Только над интонациями нужно бы поработать.

— Иди ты, — беззлобно огрызнулась я, и Одри завела мотор.

6. Мы ехали по вечернему городу, утопающему в сумерках. Мои пальцы всё ещё хранили холод чужого касания. На секунду мне даже захотелось послать всю эту затею с Хэллоуином и вернуться домой или пойти гулять в Ясеневый парк в надежде на ещё одну встречу с Астреем. Однако я подумала об Одри: она так горела желанием прийти на вечеринку вместе, так жаждала всем показать, что больше не одна, и что ей тоже есть с кем дружить. Конечно, она не говорила об этом напрямую, но мне кажется, ей очень хотелось, чтобы девчонки и парни из нашей школы убедились, что не такой уж она и лузер, и что её тоже могут найти интересной.

Лишить её этого удовольствия я не могла.

Когда мы подъехали, вечеринка уже была в разгаре. Дом Мэйси оказался просто огромным. Он был весь острый, угловатый, приземистый, совсем непохожий на воздушный кукольный домик Кристалов. Вела к нему дорожка, вымощенная белым камнем, по обе стороны от которой раскинулась освещённая фонариками и заставленная гигантскими резными тыквами лужайка. Сразу за домом возвышалась стена деревьев, отчего казалось, что мы приехали к краю густого и мрачного леса. Из окон лилась музыка, подсвеченная тусклым жёлтым светом. Слышались весёлые голоса.

Мы постучали, и нам открыла Мэйси, наряженная Золушкой. Пышное голубое платье ослепительно сверкало в уличном свете, и я, рисуясь, прикрыла глаза ладонью.

Мэйси, довольная произведённым эффектом, расплылась в улыбке.

— Заходите!

Свои две извечные косички она убрала под плохонький, поблескивающий синтетикой парик, который был не очень хорошо закреплён на голове. Одри кинулась было с предложением помочь поправить его, но Мэйси, вмиг посерьёзнев, выставила перед собой руку, будто к ней пристала прокажённая, и потребовала отойти.

Одри расстроилась, а мне весь этот показушный бойкот так осточертел, что я взяла её за руку и потащила мимо Мэйси к столу, где стояли батареи пивных кег и глубокие чаши с напитками покрепче. Все подходили туда с бумажными стаканчиками, черпали и хлебали, неаккуратно капая ядрёно-красными, подкрашенным красителем (Хэллоуин же, давайте все притворимся вампирами) напитками прямо на паркет.

— Пей, — сказала я, перекрикивая музыку и всовывая в руки Одри мокрый, липкий стаканчик.

Ронни где-то потерялся, и пока я безостановочно заливала в себя стакан за стаканом, музыка сменилась с бестолково долбящей какофонии на нечто мелодичное и знакомое. Rozetta Stone, конечно. Не уверена, что кто-нибудь из пьяно скачущих по гостиной тел заметил перемену, но Ронни, уже обнимавшийся под шумок с Мэйси, светился счастьем. Я протолкалась к ним.

— Классно выглядишь, кстати, — сказала Мэйси. И тут же взглянула на Ронни: — Вы оба.

— Спасибо, — ответила я. — Одри постаралась.

Мэйси скорчила недовольную мину.

— Не общайся с ней.

Я в ответ пожала плечами. Одри мялась неподалёку со стаканчиком в руках, и эта её неловкость была такой милой и почти родной, что мне стало обидно. Она ведь так старалась, чтобы мы трое выглядели круто и в одном стиле, но в итоге комплименты говорят нам с Ронни, а на неё лишь кривятся.

— Она клёвая, — заявила я. Конечно, от Одри быстро устаёшь — слишком много щебета, — но, если наловчиться отключать внимание и не акцентироваться на этой потоковой трескотне, от общения с ней даже можно получить удовольствие. Как знать: быть может, со временем, расслабившись, Одри перестанет пытаться за минуту вывалить на нас весь свой годовой запас тем для разговора.

— Ты просто не знаешь, какая она подлая, — ответила Мэйси.

— Мне это неинтересно, — прямо заявил Ронни. Сплетни он терпеть не мог. — Схожу за бухлом.

— И мне принеси, — попросила я.

— Мне тоже! — крикнула ему вслед Мэйси.

Ронни, не оборачиваясь, помахал нам рукой. Одри тут же подлетела к нему, и вдвоём они пошли за напитками.

— Так вот. — Мэйси повернулась ко мне. — Она подкатывала к парню Дайаны.

— Ну и что, — не поняла я.

— Как это! Это же парень Дайаны! Нельзя к нему подкатывать!

— Она к нему целоваться лезла, или в штаны, или что?

— Да нет, иначе Дайана бы от неё мокрого места не оставила. — Мэйси закатила глаза. — Просто вроде как в любви призналась. Но этого достаточно. Надо же было додуматься!

— Не вижу ничего подлого, — ответила я.

— Ой, ну надеюсь, ты не такая. — Она выразительно посмотрела мне за спину, и я, обернувшись, увидела Ронни, который шёл к нам, вооружившись бумажными стаканчиками. Одри с ним не пошла и остановилась поодаль.

Эти намёки начинали надоедать. От Карлы, теперь от Мэйси. Даже Барбара несколько раз тонко намекнула на то, что мы неплохо смотримся вместе. Это меня расстраивало. Ронни — отличный парень, но я была по-настоящему счастлива в нашей дружбе. Мой первый настоящий друг... и я страшно боялась, что какая-нибудь глупость вроде ревности сохнущей по нему девчонки может всё это разрушить.

Сложности и глупости меня раздражали. То, что Одри постоянно унижали. То, что в нашей с Ронни дружбе видели какой-то подтекст. То, что ко мне прицепились какие-то сверхъестественные пиявки, которые делали мне больно и плохо. А мне всего этого не хотелось. Я — простейшее. Амёба, не созданная для сложностей.

Забрав у Ронни один из стаканов, я залпом выпила содержимое и потащила Одри танцевать.

Обычно на вечеринках я лишь бестолково слонялась из угла в угол, пила, пока не засыпала на диване или прямо на полу, и этим ограничивалось всё моё веселье. Но на сей раз меня достаточно быстро развезло от количества лихо выпитого алкоголя, и во мне забурлила жажда движения. Я двигалась, я жадно ловила ритм знакомых песен, я даже… улыбалась, слишком пьяная, чтобы хоть немного соображать. На моей талии появились чьи-то руки, и мне было всё равно, чьи. Мы танцевали и целовались в плотной толпе, пока Ронни не выдернул меня за руку и не утащил в коридор.

— Всё нормально? — спросил он. — Этот урод тебе чуть лицо не сожрал.

— Да, всё нормально.

Я чувствовала себя великолепно. Будто за спиной выросли крылья. Хотелось мчаться на край света! Не потому, что какой-то парень облапал мою задницу, а потому, что танец вывернул меня наизнанку, оголил нервы, и мне было почти больно стоять на месте без движения.

— Я не против, — на всякий случай добавила я. И, как ни странно, это было правдой.

— Ты пьяна, — сказал Ронни. — Конечно ты не против. Пошли, подышишь воздухом.

— Всё нормально, — повторила я. — Но, пожалуй, правда пойду подышу, иначе меня стошнит. А ты иди к Мэйси, а то она потом попытается мне волосы выдрать.

— Как будто я дам кому-то выдрать тебе волосы, — фыркнул Ронни. Я, расчувствовавшись, пьяно обняла его за талию, как большого плюшевого мишку. — Уверена, что мне не нужно остаться?

— Абсолютно. — Я отстранилась и показала ему знак «о`кей».

— Ладно. Зови, если что. И если этот урод попрётся за тобой на улицу, я дам ему в бубен.

— Иди уже, шаман. Рано пока в бубен бить.

Развеселившись серьёзностью Ронни, я развернула его за плечи и толкнула в сторону битком набитой гостиной, а сама, как и обещала, пошла на улицу.

Отличный момент, чтобы умереть, подумалось мне. Я в красивом платье и в кои-то веки накрашенная, пьяная и совершенно неспособная к сопротивлению — лёгкая добыча для лязгающих железом балерин. Но снега не было. Чёрная Королева Лебедей, Терпсихора, не шла за мной по усыпанной палыми листьями лужайке, не разгоняла осенний туман зимним холодом. Ёжась (куртку я взять забыла) и обнимая себя за плечи, я пошла вокруг дома, давая волю ногам. По венам в бёдрах, коленях, голенях и ступнях будто разливался жидкий огонь.

Я шла по уставленному громадными полыми тыквами газону, фальшиво напевая себе под нос песню Дэвида Боуи и пританцовывая. Мне нравился этот вечер. Нравилось жгучее чувство, пульсирующее в груди и в ногах. Я даже хотела разуться, но в конце октября земля уже стылая, мама мне голову открутит за болезнь не по графику — не раньше декабря.

И тут я заметила Дайану.

Она сидела на ступеньке чёрного хода, подобрав под себя голубую атласную юбку Эльзы. Перекинутая на грудь коса растрепалась, под бровями отпечаталась тушь, в уголках глаз потекла подводка. Дайана беззвучно плакала.

Кажется, она меня не заметила: жухлая трава и мягкая, напитанная влагой почва скрадывали мои шаги, а пение — бессвязный бубнёж себе под нос, — заглушала доносящаяся из дома музыка. Я постояла немного в каком-то клокочущем отупении. Внимание рассеивалось. Я переключилась на непочатую бутылку пива, которая стояла у её ног, обутых в лаковые голубые туфли. Потом на лёгкий ветерок, скользнувший по плечам невесомой шалью. На звонкие голоса детей, выкрикивающих «Сладость или гадость!» у парадного входа. На мигающие огоньки в резных тыквах. На глубокое, усыпанное звёздами небо над головой.

— Эй, — сказала я и сунула руку в карман платья. В мою пустую голову пришла гениальная мысль успокоить Дайану сладким. — Хочешь вишнёвый леденец?

Она сумрачно глянула в мою сторону и отвернулась, пытаясь скрыть слёзы.

— Проваливай.

— Дом не твой, так что пока Мэйси меня не выгонит, проваливать не стану, — заплетающимся языком ответила я. Дайана скривилась, но промолчала. — Зачем тебе пиво, если ты его не пьёшь? Зря переводишь ценный ресурс.

Господи, я превращалась в одну из тех девиц, которым вечно до всего есть дело. Ну сидит себе человек и сидит, плачет и плачет. Мне-то какое дело?

— Забудь, — сказала я. — Не важно. Мне всё равно.

На несколько мгновений повисла тишина, за которую я успела обняться с ясенем, раскидистые ветви которого сплетались с ветвями соседнего дерева и образовывали над крыльцом арку. Сколько же во мне той кроваво-красной дряни?

— Мне нельзя, — сказала Дайана.

— А? — я уже успела позабыть свой вопрос.

— Пить. Мне нельзя.

— Беременная, что ли?

Дайана молча уткнулась лицом в ладони и всё так же бесшумно зарыдала. Я хохотнула над искромётной шуткой, которой ещё недавно донимали меня саму и, отлипнув от дерева, пошла прочь.

7. Я затерялась среди ясеней и упустила тот момент, когда в воздухе снова закружились снежинки, пепельные стволы сменились угольной чернотой, а бархатный шорох палых листьев перетёк в звонкий хрусталь наста. Просто шагнула вдруг и услышала, как скрипит под подошвами снег. Так живо. Так реально.

— Я не хочу, — сказала я в пустоту. — Либо сделайте это как-то быстро. Без крови.

Темнота зимней ночи ответила безмолвием.

Вокруг сплошняком высились мрачные громады деревьев. Нигде ни просвета, ни намёка на поляну с ротондой и роялем. Наугад выбрав направление, я пошла вперёд. Изредка мои ноги по колено увязали в снегу, голую кожу обжигало холодом. Проваливаясь, я цеплялась руками за низко нависающие ветви и обдирала ладони об их острые сучья.

Замерзая, не видя перед собой никаких ориентиров, я бездумно пёрла вперёд, но всякий раз, когда мне казалось, что вот-вот деревья расступятся, это оказывалось обманом зрения. Тени и неверный пронизывающий воздух свет играли со мной. Может быть, даже убивали меня — прямо сейчас, впиваясь в мышцы холодом, замедляя ток моей крови, гася моё сознание.

Больше никуда не пойду, решила я. Лягу в сугроб, замёрзну насмерть — ну и пусть. Говорят, это совсем не больно. Хватит с меня.

Из угольной темноты, будто услышав мои мысли, царственно выступила Терпсихора. Одетая в чёрное оперение, увенчанная высокой короной, на сей раз инкрустированной крупной шпинелью, она показалась мне незнакомой и чужой. Её ртутно-серые глаза всегда были лишены теплоты, но сейчас они выглядели совсем мёртвыми.

Я отступила. Всё в ней — в её позе, в выражении лица, — говорило об опасности. А я уже выбилась из сил, пока пробиралась через чащу.

Терпсихора встала на пальцы, сделала несколько движений — нарочито плавных, напряжённых, драматичных, мелко работая ногами. Шагнули в гран батман, взрезая ночную темноту, белоснежные силуэты балерин, и руки их блеснули хромированной сталью остро отточенных лезвий.

— Мне нельзя умирать. Это не моё платье.

Самое тупое, что только можно сказать наступающим монстрам, но больше мне в мою пустую голову ничего не пришло. Я была пьяна и напугана.

Терпсихора улыбнулась тонкой, режущей улыбкой.

— Танцуй.

Если побегу — пьяно шатаясь и утопая в сугробах, — меня догонят. А если буду танцевать, но оступлюсь, на меня набросятся падальщицы. Снова боль, снова кровь.

У меня не было выбора.

И я подчинилась — на нетвёрдых ногах, по щиколотку в снегу, с трудом соображая, что происходит. Лучше бы я просто замёрзла насмерть. Но вместо этого я безнадёжно попыталась угнаться за Терпсихорой, за её математической точностью острого, болезненного танца. И когда я, поскользнувшись на снегу, упала, каркающими седыми воронами бросились вперёд балерины.

Вокруг меня сомкнулось кольцо рук. Сердце зашлось в бешеном ритме, ужаленное иглой густого аромата ладана и красных роз. Всё произошло так быстро, я даже не успела осознать, кто меня обнял, а когда до сжавшегося в крохотный грецкий орешек мозга дошло, что это Астрей, он уже с силой отпихнул меня, выталкивая из своего мира. Раздался стеклянный звон, будто инерцией своего падения я вдребезги что-то разбила.

Очнулась я, лёжа на влажной от тумана земле в осколках стекла. Страшно ныли суставы. Сколько прошло времени? Меня обожгло беспокойством за Ронни и Одри, которые могли бы меня потерять.

Осторожно, боясь пораниться, я села. Осколки, однако, оказались вовсе не стеклом, а льдом — плотным, мутным, уже начавшим подтаивать.

На негнущихся ногах я заторопилась обратно в дом — по хрусткому льду, неуклюже загребая кедами листья. Но спешила я напрасно: Одри танцевала (в одиночестве, но, кажется, с удовольствием), а Ронни зависал с Мэйси у окна. Заметив меня, он махнул рукой с бумажным стаканчиком, и, когда я подошла, спросил:

— Ты как?

— Отлично, — соврала я. Внутри угнездилась неприятная сосущая пустота. К счастью, мой эмоциональный диапазон и в нормальные дни оставлял желать лучшего, так что Ронни мне поверил.

— Классная вечеринка, да? — спросила Мэйси, откровенно напрашиваясь на комплимент.

— Ага, — вяло ответила я. Мне почему-то было плохо, хотя я не понимала, в чём дело. Астрей спас меня от участи быть вновь растерзанной, так где же радость, где благодарность? Я ведь не настолько идиотка, чтобы расстраиваться из-за того, что, о боже мой, не получилось снова умереть.

Мэйси, не отлипая от Ронни ни на секунду, продолжила громко болтать, но я потеряла интерес к разговору и, улучив момент, ускользнула в толпу, а из толпы вынырнула в коридор. Танцевать больше не хотелось — запал пропал, и я как-то резко протрезвела.

Я бесцельно слонялась по чужому дому, бродила между комнатами и понемногу сатанела не пойми от чего. Несколько раз мне казалось, что из-за закрытой двери звучит фортепианная музыка, или что из клубящейся по углам темноты проступает знакомый силуэт, однако это оказывалось всего лишь разыгравшимся воображением.

Изнывая от скуки и от невозможности усидеть на одном месте, я ходила туда-сюда и злилась. В конечном итоге, утомившись от бестолковой ходьбы по чужому дому, я заняла свободную комнату и, включив настольную лампу, развалилась на кровати. Судя по всему, это была комната или Мэйси, или её сестры — если, конечно, у неё были сёстры: стены обклеены плакатами с кей-поп группами, на столе валяются карточки и тетрадки с лицами азиатских парней. Из приоткрытого окна тянуло холодным октябрьским воздухом. Мне было жарко и плохо, мне не нравился запах надушенной сладкими духами девчачьей комнаты — никакого намёка на ладан, — и я чувствовала себя фразой, вырванной из контекста. Мой контекст остался там — в увитой розами мраморной ротонде, в лесу с чёрными деревьями, на поляне под безлунным небом.

Дверь открылась и на пороге возник Тим. Сначала он растерялся, потом почему-то зарделся, потом как-то странно побледнел и, наконец, вошёл, прикрыв за собой дверь.

— Ты словно призрака увидел, — пошутила я.

— Да нет, просто… — Он почесал в затылке. — Неловко немного. Одно дело — там, внизу, где куча народу, а тут ты одна, и…

До меня дошло: это с ним я танцевала, с ним целовалась, пока он бесцеремонно щупал меня за зад. Из груди вырвался нервный смешок.

— Садись, раз пришёл, — сказала я. — А то встал, как тень отца Гамлета.

Он улыбнулся — уже уверенней, — и опустился рядом со мной. Я же осталась лежать, скорбно сложив руки на животе и глядя в потолок.

— Жду не дождусь, когда мы будем ставить «Гамлета», — проговорил он. Господи, и тут разговоры о театре… да за что мне всё это. Я просто пошутила про его тень. — Но даже не знаю, кого бы хотел сыграть. Конечно, никто не даст мне выбирать роль, но… а ты?

— Никого. Предпочту посмотреть вашего «Гамлета» со стороны.

— Руководителю нравится, как ты играешь.

— Ты так решил, потому что он не выгоняет меня за все мои косяки? — Я хмыкнула. — Ему просто нравится моя мама. Или он её боится. Или оба варианта.

Он лёг рядом со мной, подперев рукой голову. Будто подбирался поближе, пока я, пугливая, отвлечённая разговором лань, утратила бдительность. Вот только ланью я не была, и разговор о школьном театре меня совершенно не увлекал. Да и бдительность я не теряла: понятно же, что Тим улёгся рядом не ради болтовни о будущих постановках.

— Ты классная, — сказал он.

— М-м, — ответила я.

Он наклонился ко мне и поцеловал. Много слюней, мешающийся во рту язык — ничего приятного. И всё же я не оттолкнула Тима. Решила: почему бы и нет. Может, мне станет легче. Может, окунувшись во что-то реальное, настоящее, я забуду этот уродливо-прекрасный кошмар.

Тим запустил руку мне под платье, и я всё ждала хоть чего-то приятного от липких прикосновений его потной ладони, но тело будто окаменело и потеряло всякую чувствительность. Я, конечно, не думала, что всё будет, как в фильмах: бешеная страсть, поцелуи, срывание одежды и так далее, но вышло всё совсем уж буднично. Спросив, не против ли я включённого света (мне было как-то без разницы, поэтому я ответила «не против»), Тим навис надо мной громадой стальных мышц и, оставляя на шее влажные поцелуи, принялся увлечённо тискать за грудь. А я смотрела в потолок, на дрожащие тени, и пыталась понять, что, собственно, здесь делаю и для чего.

— Тебе нравится? — спросил он вполголоса, стягивая с меня трусы.

— Ага, — ответила я. — Резинку не забудь.

Было больно, но — не так, как рассказывали девчонки. Меня не пронзило копьё невыносимых страданий, однако никакого блаженства я тоже не познала. Хотелось только одного — чтобы всё побыстрее закончилось. Главное-то случилось — всё, я больше не девственница. Взрослая женщина, или как там. Но ведь секс вроде как должен приносить удовольствие — уж это-то я знала и всеми доступными моему ограниченному пониманию силами этого удовольствия искала. Обнимала Тима, думая, что это поможет мне расслабиться и поймать волну. Позволяла целовать себя, стараясь не думать о том, сколько чужих слюней уже проглотила. Даже взяла его лицо в ладони, чтобы заглянуть в глаза, увидеть их (не)пронзительную голубизну. Бесполезно. Глаза Тима совсем не были похожи на глаза Астрея. Глаза обычного парня, подёрнутые поволокой возбуждения. В них не было глубины. Не было магии и опасности. Не было колкости вечной зимы.

Внутри всё неприятно ныло, и я даже не сразу поняла, что Тим, кончив, отстранился. Я будто онемела. Потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы я смогла прийти в себя. Трусы бы теперь найти.

— Ты обалденная, — сказал Тим. — Это было круто. Прям… круто. Когда снова встретимся? Не в школе, а…

— Я напишу, — перебила я его, наспех поправляя платье.

Я скучала по Астрею, который даже не был, чёрт потери, человеком. Изнывала от желания его увидеть. И мне было мало простого соприкосновения пальцев, мало взгляда, мало музыки. Хотелось выкинуть лес, балерин, Терпсихору и оставить только его. И никакие Тимы не помогут мне поймать заземление.

Взяв куртку, я снова выбежала на улицу и села на ступени крыльца, рядом с оранжевой тыквой, злобно скалящейся огненной улыбкой. Не хотелось торопить Ронни и Одри, но и вернуться к танцам и алкоголю я не могла, потому что чувствовала себя как-то странно. Прежде мне казалось, что я наполнена пустотой, а теперь и пустоту из меня выкачали. Краем уха я слышала, как на заднем дворе, у чёрного хода, кто-то ругается и блюёт, слышала музыку, слышала собственное гулкое сердцебиение.

Темнота надвигалась на меня и поглощала бесконечностью.

8. В понедельник мы, сонные и опухшие, поползли в школу. Будто в насмешку над нашими страданиями слепящее солнце било прямо в глаза. В коридоре меня окликнула, подзывая к себе, Дайана, но у меня так болела голова и я чувствовала себя такой несчастной… в общем, я проигнорировала и её, и старательно улыбающегося мне Тима. Пряча лицо от солнца, я поспешно скрылась в кабинете химии, приоткрытые окна которого выходили на теневую сторону. С улицы тянуло холодным осенним воздухом, и моя голова постепенно стала проясняться.

На обеде меня всё-таки выцепила Дайана и за локоть оттащила в сторону.

— Ты же никому не говорила, да? — понизив голос, спросила она.

Я напряглась, пытаясь выудить из памяти то, что не должна никому говорить. Не без труда я вспомнила наш спонтанный разговор на заднем дворе дома Мэйси, и тут меня осенило: похоже, Дайана реально беременна. Я была слишком пьяна, чтобы сообразить, в чём дело, а даже если бы и сообразила, то тут же об этом бы забыла — вечер выдался насыщенным и меня волновали только собственные проблемы. Но объяснять всё это Дайане не хотелось, поэтому я ответила вопросом на вопрос:

— С какой стати мне кому-то говорить?

Она припечатала меня презрительным взглядом.

— Ты тут всего два месяца. От тебя всякого можно ожидать.

— Не говорила я никому. — Я надвинула на лицо капюшон толстовки. Кафетерий утопал в солнечном свете — холодном, но нестерпимо ярком, и у меня снова начинало ломить в висках. Больше никогда не буду столько пить. И спать с Тимом, кстати, тоже. До сих пор сидеть немного больно. — Ну, теперь ты от меня отстанешь?

— Отстану, если ты и дальше будешь держать рот на замке. — Она фальшиво мне улыбнулась, даже не постаравшись прикинуться дружелюбной. — Мы ведь подруги, да? И должны хранить секреты друг друга?

— Ты мне не подруга.

Вырвав локоть из её пальцев, я развернулась и пошла к уже дождавшимся меня Ронни и Одри.

— Чего эта придурочная от тебя хотела? — спросил Ронни.

— Это не из-за меня? — забеспокоилась Одри.

Я отмахнулась и взяла поднос. Нужно поесть, однако от вида еды меня замутило, и я принялась заливать в себя воду, стакан за стаканом. Ронни ел с удвоенным аппетитом, хотя и выглядел осунувшимся, а вот Одри, по лицу которой будто бульдозером проехались, только тихонько стонала от головной боли. Съела она лишь пару листьев салата. Она совершенно не умела пить, и до машины в тот вечер Ронни пришлось нести её на руках и за руль садиться самому. Одри даже успела блевануть в кустах, пока я держала её подол платья, а Ронни — волосы. Он в шутку назвал это «боевым крещением». Спать мы улеглись на разложенном диване в доме Винус, предварительно обзвонив родителей и переведя друг на друга стрелки. На то, чтобы устраивать всех в разных комнатах у меня уже не было сил.

Мне в затылок ввинчивался тяжёлый взгляд Дайаны, но я не оборачивалась. Наверное, стоило бы её пожалеть, она ведь плакала тогда совсем одна, пока её парень напивался и танцевал, как в последний раз. И всё же жалости в себе я не нашла. Дайана обижала Одри и пыталась обидеть меня, и теперь эти её наигранные попытки подружиться выглядели мерзко.

Дайана же серьёзно нервничала из-за того, что я могу проболтаться: её долгие настороженные взгляды так и приклеились ко мне. Я её игнорировала. Никому рассказывать я, конечно, не собиралась, но и чужая паранойя меня не волновала.

Решив, что у Дайаны много других повод для беспокойства, и скоро она начисто позабудет о моём существовании, я быстро выкинула её из головы. Так и вышло. Периодически я всё ещё встречалась с ней глазами, но всё реже и реже. Чаще она пронзала металлом своего взгляда Дугласа, который странным образом притих с того злополучного понедельника, когда половина школы маялась жутчайшим похмельем, а учителя делали вид, что не понимают, отчего мы все так безбожно тупим.

9. В четверг разразилась гроза.

Она взялась из ниоткуда: синоптики обещали целую неделю ясной и безветренной погоды, но вместо этого Эш-Гроув накрыло сильнейшим ураганом. Над дорогами на огромной скорости нёсся мусор, с деревьев и кустов буквально сдирало листья. От трескучих раскатов грома срабатывали сигнализации. Хлестал ливень — с такой силой, что стёкла дрожали.

Если бы Одри не развезла нас после школы по домам, не знаю, как бы я добиралась — меня бы унесло вместе с велосипедом. Вечером мама попыталась выйти на пробежку, но практически сразу же вернулась — мокрая, грязная и злая.

— Тоби не предупреждал, что в этом городе бывают такое кошмарные грозы, — раздражённо проворчала она, снимая куртку и распуская волосы. — На улице натуральный Апокалипсис.

Я сидела в гостиной, разложив учебники на полу. Горели светильники с цветными стёклами, по стенам от них пролегали синие, жёлтые и красные отсветы. Слышался шум льющейся воды — из ванной, где мама принимала душ, и с улицы. Ронни написал, что им помяло вывеску —суком прилетело.

Светильники вдруг погасли, и гостиная погрузилась в кромешную темноту. Из ванной донеслась ругань. Мама позвала меня и попросила принести свечу из их с отцом спальни, чтобы она могла нормально помыться без риска разбить себе голову.

Я сбегала наверх, подсвечивая себе телефоном. Отец, лежащий в постели, даже не заметил отключения света. Моего присутствия, наверное, тоже. По крайней мере, он не пошевелился, когда я принялась рыться в нижнем ящике комода, где мама хранила всякую ерунду для йоги: свечи, благовония, ароматические масла. Ничем из этого она не пользовалась, да и йогой не занималась. Просто ей нравились красивые вещицы, напоминающие о релаксе.

— Спасибо, милая, — сказала мама, когда я расставила в ванной зажжённые свечи. — Я тут уже чуть не упала.

Оставив её смывать с себя пену и вымывать из волос шампунь, я забрала одну свечу в большом стеклянном подсвечнике и пошла к себе. Я уселась в нише окна, прижалась лбом к стеклу и стала смотреть, как бушует гроза. Ураган мог швырнуть в стекло камнем, веткой или чем-нибудь ещё, но я всё равно не шла в постель — будто ждала этого камня, этой ветки.

Снаружи дробно стучал град. В круг янтарного света уличного фонаря, будто в свет софитов, вошла лёгкой воздушной походкой балерина. Она встала на пальцы, воздела над собой руки и, мелко перебирая ногами, двинулась по кругу. Дождь, ветер, град — в своём коконе из золотого света балерина была неуязвима для ярости грозы. Как стрекоза в капле каменеющей смолы.

Увлекшись балериной, я не сразу поняла, что больше не одна. Лишь присмотревшись к глубокому мраку комнаты, я смогла разглядеть очертания человеческой фигуры. Сердце зашлось в рваном ритме, и я мгновенно подскочила, однако вспышка молнии высветила женский абрис. Меня кольнуло разочарованием узнавания.

Терпсихора стояла у трюмо, положив ладонь на талию, а пальцами другой руки перебирая украшения в битком набитой шкатулке. Я не слышала, как она появилась, не слышала, как откинула крышку шкатулки. Слабый оранжевый свет свечи, стоящей на прикроватном столике поверх «Сердца зимы», отразился в её радужках, когда она подняла голову.

— Где он? — спросила я, подлетая к ней. — Почему он не приходит так, как ты?

Она отшатнулась, испуганно взглянула мне за спину, и только по этому нервному, дёрганному движению я поняла: он был здесь. Тенью, мимолётным видением — не важно. Больше некому внушать ей страх.

Я принялась озираться, обшаривая комнату взглядом.

— Это всё из-за тебя, — шёпотом сказала Терпсихора. В её глазах, золотых из-за отсвета свечи, стояли мерцающие слёзы. — Эта гроза — предтеча распада. Затем придёт метель. А потом начнётся зима, и весна никогда не наступит.

— Ничего не понимаю. — Я развернулась к ней, даже не пытаясь скрыть своего раздражения. — Ты говоришь загадками.

— Понимаешь, — всё так же негромко возразила она. — Ты берёшь всё, что мы тебе дарим, но ничего не отдаёшь взамен.

— Что я должна вам отдать? Жизнь? Душу? Что? Скажи уже прямо, в конце-то концов!

Она закрыла глаза и шепнула слово, которое я уже столько раз от неё слышала:

— Танцуй.

И — исчезла.

Будто по щелчку пальцев стихла гроза: гром смолк, дождь резко перестал, ветер унялся. Я распахнула окно, и меня обдало холодным влажным воздухом.

Утром я узнала из новостей о том, что во время рекордно мощной грозы пострадало несколько десятков человек, а также что ветер повалил деревья и обрушил столбы линий электропередач, град вдребезги разбил лобовые стёкла и помял капоты многих машин. Я читала всё это отстранённо, будто о катаклизме в далёком городе, в котором меня никогда не будет. Терпсихора обвинила в грозе меня, но какое я могла иметь отношение к грому, урагану и ливню? Или их способности — магия книги, сила богов, — настолько велика?

Завтракать в то утро я не стала — кусок в горло не лез. Я не хотела нести ответственность за такие масштабные разрушения. Даже за одну-единственную побитую машину — не хотела. Я ни в чём не виновата. Я даже не понимала, чего от меня хотят. А если этим демонам угодно разрушить город и выставить меня крайней, так что я могу сделать?

10. Под давлением общественной паники ЛЭП быстро починили. Весь город подсчитывал убытки, и мы тоже: град повредил нам кровлю.

Погода после грозы воцарилась отличная — целая неделя чистого, синего неба и приятного ветра, шуршащего в сухой листве. Каждый вечер мы заезжали к Винус, чтобы покормить рыбок, а потом все вместе делали уроки или, стремясь ухватиться за последние тёплые, солнечные дни, отправлялись в Ясеневый парк.

Одри поначалу, как и я когда-то, не приняла его мрачной красоты.

— Здесь же так скучно! — заявила она, когда мы только-только подошли к распахнутым воротам, оставив её машину на парковке неподалёку. Облупившаяся краска на ограде, позеленевший от сырости фонтан, разбитые фонари, буйно разросшиеся кусты, могучие, начавшие оголяться деревья и каркающие в высоте вороны произвели на неё удручающее впечатление. — Как в фильме ужасов!

— Здесь скучно только если ты сама скучная, — ответил Ронни.

— А вдруг на нас кто-нибудь нападёт? — не унималась она. — Полиция нас здесь и за тысячу лет не отыщет!

— Я тебя умоляю. — Ронни фыркнул. — Кому нужна кучка школьников?

Мы шли по центральной аллее парка и спорили о серийных убийцах, к которым плавно перетёк разговор. Вернее, спорили Ронни с Одри. Потом они заговорили о YouTube-каналах на криминальную тематику, о детективных сериалах, о фильмах моего отца... Я же, увлечённая разбрасыванием листьев, лишь изредка вставляла ценные замечания. В голове неспешно крутились вязкие мысли, плавно перетекая одна в другую. Наверное, абсолютно все девчонки моего возраста просто обязаны думать о парнях. Но мой случай несколько осложнялся тем, что парень, который мне нравился, возможно, был и не парнем вовсе, а злым божеством, пришедшим из седой древности. Даже само слово «парень» в отношении Астрея было абсурдным. Как бы молодо он ни выглядел, глаза выдавали его возраст — не шестнадцать, и не двадцать, и даже не пятьдесят лет. Я для него, наверное, просто тля, жизнь которой длится всего лишь мгновение, и которая неотличима от миллиона других тлей, сидящих на соседних веточках. В конце он сожрёт мою душу, развесит по ветвям мои внутренности и уже через минуту даже не вспомнит моего лица. И всё потому, что я не могла угнаться за Терпсихорой и станцевать с ней чёртов танец, острый и воздушный, как взмах бритвы — морозное па-де-де.

— Ты говорила, что учишься балету, — встряла я в разговор, бесцеремонно перебивая Ронни. — Где?

Намотав несколько кругов и вернувшись к выходу, мы стояли теперь возле фонтана и любовались опустившейся на парк синевой густых осенних сумерек. Фонари подсвечивали золотом аллею и разбегающиеся от неё тропинки, и казалось, что мы замерли на перепутье в мире каких-нибудь фей. Я не сильна в английском фольклоре, но как-то так мне представлялись сказочные дороги фейри.

— Ну… Тут недалеко есть танцевальная школа мадам Ришар.

— Мадам? — скептически переспросил Ронни. — Мы что, во Франции?

— Её бабушка была известной французской балериной, — принялась объяснять Одри. — Вот она и просит называть её «мадам». Она не высокомерная, ничего такого, это что-то вроде шутки, понимаете? Француженка мадам Ришар преподаёт балет в американском захолустье. Вроде как оксюморон.

Я спросила:

— Можно пойти с тобой на следующее занятие?

— Конечно! — Одри обрадованно сложила ладони. Она всегда так делала, если что-то приводило её в восторг. Будто бы хотела захлопать в ладоши, но в последний момент обрывала сама себя. — Тоже хочешь научиться танцевать, чтобы лучше раскрыться? Ну, понимаешь... В театре?

— Думаю, бывшая балерина умеет танцевать. — Ронни иронично хмыкнул. — А раскрыться в театре ей уже ничто не поможет, да, Амара?

— Иди ты, — шикнула я. — В следующем году запишешься в театральный, и мы посмотрим, какой из тебя великий актёр.

— Почему бы и нет, — ответил он. — На фоне Дугласа кто угодно будет казаться великим актёром.

— Ой, ты правда бывшая балерина? — Одри уставилась на меня своими огромными глазами с бесцветными ресницами. — А почему бывшая?

— Потому что я ненавижу балет.

Я была уже не рада, что завела этот разговор. Меня всё ещё до безумия раздражало всё, что связано с танцами, хоть я и понимала, что нуждаюсь в учителе, если хочу перестать топтаться на месте — на замороженной поляне, где меня раз за разом рвут на куски. Тошнило от одной мысли о том, чтобы свободно говорить о балете.

Одри упорно пыталась меня разговорить, плюясь вопросами, а я всё молчала. Наконец, Ронни не выдержал:

— Уймись и просто возьми её с собой на чёртовы танцы.

11. Всю ночь я крутилась без сна, обуреваемая волнами паники. Завтра мне придётся идти в танцевальную школу. «Придётся» — не совсем правильное слово, конечно. Я ведь не обязана была это делать. Но и выбора особого у меня тоже не было. Я не мола угнаться за Терпсихорой, не могла скопировать совершенство её танца — изящного, хрусткого, как лёд.

Если Терпсихора вправду какая-нибудь богиня, с моей стороны очень самонадеянно рассчитывать хотя бы приблизиться к её мастерству. Но мне так всё это надоело, что я была готова на что угодно, лишь бы со мной перестали играть в эти садистские игры. Мне дали послушать прекрасную музыку, рождавшуюся из-под пальцев окутанного звёздным светом Астрея; дали прикоснуться к тайне, очароваться ею, влюбиться в неё. Заманили, как ребёнка конфеткой в ярком фантике. И я купилась.

Но ещё мне просто осточертело чувствовать боль. Надоело умирать.

Я храбрилась, пытаясь объяснить себе, что раз это мой выбор, а не прихоть мамы, значит, смогу в любой момент бросить, и мне ничего за это не будет. И всё равно меня страшно тошнило. Между уроками я заперлась в кабинке в туалете и проторчала там несколько минут, уверенная, что вот прямо сейчас блевану. Из соседней кабинки раздались звуки рвоты, и я, передумав, вышла сполоснуть лицо и хоть немного привести себя в чувства.

Упершись руками в края раковины, я смотрела, как по моему посеревшему от паники лицу стекает вода. Глаза глубоко запали, тёмная кожа казалась тусклой и безжизненной, каштановые кудри висели паклей. Я казалась себе ожившим мертвецом, который мучительно вспоминает, что такое жизнь.

Из кабинки вывалилась Дайана в твидовой юбке и белоснежной, застёгнутой под горло блузе. Подлетев к свободной раковине, она прополоскала рот и аккуратно, похлопывающими движениями, чтобы не размазать тональник, смочила лицо подушечками пальцев. Она, в отличие от меня, выглядела прекрасно: сияющая кожа, уложенные волосы, накрашенные губы. Только глаза, лишённые прежнего стервозного огонька, выдавали её предельную усталость.

— Паршиво выглядишь, — сообщила она, глядя на меня через зеркало.

Фраза, которую я слишком часто слышала в этой школе.

— Да ты тоже не первой свежести, — откликнулась я.

Спорить Дайана не стала. Храня напряжённое молчание, она подкрашивала ресницы и наносила на без того зеркально блестящие губы блеск, а я смотрела на себя, на неё, и не могла понять, почему в ней растёт новая жизнь, а во мне — смерть, но глаза у нас одинаково пустые.

— Родители знают? — спросила я, неожиданно даже для себя самой.

Я не ожидала, что она с ходу поймёт, о чём речь, и собиралась пояснить вопрос, но Дайане никакие пояснения не потребовались. Будто она вся была мыслями в своей проблеме. Что, возможно, не так уж далеко от правды.

— Нет, конечно, — сказала она. — Я же не самоубийца. Отец меня из дома вышвырнет, если узнает. Я его «любимый цветочек», — скривившись, процитировала она. А любимые цветочки не вырастают в женщин, не спят с мужчинами и не беременеют. Что? — с наездом спросила она, заметив мой недоуменный взгляд.

Я, вздёрнув брови, покачала головой, мол, нет, ничего. На самом деле я была ошеломлена её отповедью. Думала, она высокомерно скажет «не твоё собачье дело» и уйдёт, напоследок хлопнув дверью (сюда ещё вписалось бы цоканье шпилек, но Дайана не носила обувь на высоких каблуках).

— А Дуглас?

— Он, конечно, знает. — Она сжала губы, пожевала ими, распределяя слой блеска. — Козёл убогий. Можешь сказать своей умственно отсталой подружке-альбиноске, что Дуглас теперь свободен, и она может прыгать к нему на член в любой момент.

— Вы расстались?

Она повернулась ко мне и упёрла руку в бок, другой держась за раковину. Пустые глаза наполнились огнём праведной ярости и засияли. Раньше я как-то не замечала, что Дайана, при всём её космическом самомнении богатой девочки и в придачу типа набирающего популярность блогера, очень красивая. Всё в ней было на своём месте: пропорциональные черты лица, роскошные волосы, идеальное соотношение груди, талии и бёдер, крепкие стройные ноги. Разве что плечи чуть широковаты, но эта деталь её нисколько не портила. К тому же, свою природную красоту она умело подчёркивала косметикой и одеждой. Не могу похвастаться наличием вкуса и в том, и в другом, но выглядела она очень опрятно и стильно.

— Это ссыкло панически испугалось, так что — конечно, мы расстались! — Дайана закатила глаза. — Как будто он не знал, что, если в девочку тыкать писькой без презерватива, от этого могут дети появиться! Сказал, что ему крышка, если родители обо всём узнают, и что не хочет теперь иметь со мной ничего общего. И это правда, папаша у него тот ещё отморозок. Заставит на мне жениться, и плакала его карьера — спортивная, актёрская, или какую он там себе выдумал. Придётся же работать, а не учиться. Мой-то из принципа денег не даст. Скажет: раз такие взрослые, чтобы сексом заниматься, значит, достаточно взрослые и себя обеспечивать.

— Актёрская карьера Дугласу и без твоей беременности не светит, — пробормотала я. — Играет он кошмарно.

— Я в курсе. — Дайана снова повернулась к зеркалу. — Жалею теперь, что протащила его на главную роль. Но кто же знал! Никогда не влюбляйся, Драйден. Это плохо заканчивается. Ладно. — Она побросала тушь, пудру и блеск в сумочку. — Получать в глаз было больно, но я не сержусь. Выговориться мне сейчас было очень кстати. Но, вообще-то…

Она неожиданно смолкла. Я ждала продолжения, не вполне понимая, что от меня сейчас требуется. Должна ли я задать наводящий вопрос? Или просто молча постоять рядом?

— Вообще-то, я ещё не ходила к врачу, — наконец, произнесла она. — Только два теста сделала.

— А тесты — надёжная штука?

— Не знаю я! Мне не у кого спросить.

— Тогда почему не сходишь к врачу?

— Боюсь, неужели непонятно? Это маленький город. Мало ли, кого я встречу в больнице? Разболтают всем, что Дайана Кристал ходит по гинекологам! К тому же, вдруг мне станет плохо? Ну, от страха…

— А что тут такого? Всякое бывает. Сбой цикла, кисты, да хотя бы обыкновенный профилактический осмотр. Возьми с собой кого-нибудь, чтобы подстраховали. Конечно, если есть, кого.

Не нужно быть чёртовым гением, чтобы сложить дважды два и понять: подругам Дайана ничего не рассказала, иначе её бы так не прорвало.

— Вообще-то, некого. — Она помрачнела. — Девчонкам я не говорила, эти курицы разнесут новость по всей школе. Дуглас сразу сказал, что в больницу ни ногой, не дай бог его увидят со мной рядом.

— Могу съездить с тобой, если хочешь.

Она недоверчиво посмотрела на меня.

— Зачем это? Ты же сама сказала: мы не подруги.

Вот ведь злопамятная.

— Мы и не должны быть подругами, чтобы я просто посидела с тобой в больнице. Мало ли, что.

Мне было так страшно из-за предстоящего посещения чёртовой балетной школы, так невыносимо, что я на полном серьёзе подумывала попросить Ронни за руку отвести меня туда. И раз уж мне нужен кто-то, кто для меня это сделает, будет подло в схожей ситуации оставить Дайану в одиночестве. Кроме того… у меня, как и у неё, тоже был секрет, который никому нельзя рассказать.

Она глубоко вздохнула, будто собираясь с силами перед прыжком в воду.

— Это будет кстати. Спасибо. Но учти: если всё это какая-то игра, чтобы отомстить за то, что я тебя толкнула или издевалась над твоей подружкой…

— За толчок я уже отомстила, — ответила я. — А если ты будешь издеваться над Одри, я просто снова ударю тебя сумкой по лицу. Подлости мне не нравятся, энергозатраты того не стоят.

Дайана хмыкнула и вздёрнула подбородок.

— Ладно. Дай мне свой номер, я позвоню, когда запишусь к врачу. И никому ни слова, поняла? Ни Райту, ни этой дуре — никому!

Прозвенел звонок, и мы вместе вышли из туалета.

12. После занятий, когда школьный двор наполнился расходящимися по домам учениками, Одри подлетела ко мне и, сияя, спросила:

— Ты же пойдёшь сегодня со мной, да? Пойдёшь?

Я вздохнула, борясь с отчаянным желанием соврать что-нибудь нелепое о срочных делах. Ронни скептически посмотрел на меня:

— Ты правда туда собралась?

— Да, — ответила я. — Придётся пойти.

— Мадам Ришар классная! — встряла Одри.

— Не сомневаюсь, — ответила я, натягивая куртку. — Ронни, можешь… — Я запнулась. Просьба какая-то глупая, бестолковая. Даже неловко её озвучивать. — Можешь сходить с нами?

Он пожал плечами.

— Без проблем.

Так просто.

Я бы на его месте не пошла. Ну что человеку делать в танцевальном классе, кроме как сидеть на полу, дышать пропитанным потом множества тел воздухом и смотреть, как отрабатываются одни и те же движения — десятки раз, по кругу? Невообразимая скука и пустая трата времени. Но мне была необходима его поддержка. Кто-то должен быть рядом, когда я переступлю порог школы. Кто-то, кому я доверяю, и кто не станет задавать вопросов, если я упаду в обморок или зарыдаю и убегу.

На школьной парковке уже торчала миссис Карпентер. Одри села за руль (удивительно, что мамаша вообще разрешала ей водить, а не укладывала в багажник со словами: «ты у нас убогонькая, полежи-ка тут»), а мы с Ронни расположились на задних сиденьях, вынужденно слушая, как миссис Карпентер воркует, рассказывая всякую повседневную ерунду.

— Надеюсь, Одри не доставляет вам слишком уж много проблем? — спросила она, в очередной раз оборачиваясь, отчего ремень безопасности впился ей в плечо. — Она не очень умеет вести себя со сверстниками…

— Она прекрасно умеет вести себя со сверстниками, — отрезал Ронни.

— Всё хорошо, спасибо, — добавила я.

Наверное, стоило ещё сказать, что Одри — чудесная и замечательная девочка, но мне было неприятно участвовать в подобном разговоре. Миссис Карпентер рассуждала о дочери так, словно та была собачкой, хорошенькой и милой, но глупенькой и не особо воспитанной, да и страшненькой в придачу. Миссис Карпентер уже столько раз акцентировала внимание на косоглазии Одри (которое я со временем вообще перестала замечать) и на том, как ей поначалу было сложно с таким недугом в танцах, что я сбилась со счёта. «Да и в спорте она чрезвычайно плоха».

Одри и правда на физкультуре всегда стояла столбом, но, думаю, дело было вовсе не в том, что спорт ей не давался. Просто она даже не старалась. И я могла её понять: сложно сосредоточиться, когда половина класса над тобой ржёт, другая половина игнорирует, а учитель занят чем угодно, кроме обучения. Я и сама особо не старалась, несмотря на то что два года отдала баскетболу и в целом была со спортом на «ты».

Эш-Гроув был малоэтажным и довольно однообразным городом, лишённым архитектурных изысков — единственной достопримечательностью был кукольный домик Кристалов, — поэтому приземистое здание, к которому мы подъехали, ничем не выделялось из стройного ряда точно таких же зданий по соседству. Над входной дверью висела маленькая неприметная вывеска «Ришар & Ришар», которую я бы даже не заметила, если бы проезжала мимо на машине или проходила бы пешком.

Миссис Карпентер, пожелав нам приятно провести время, осталась сидеть в машине.

— Она будет тебя ждать до конца занятий? — спросила я, когда мы вошли в здание.

— Да. — Одри опустила глаза и неловко потеребила лямку матерчатого рюкзака. — Извините за неё. Она просто очень волнуется.

Я промолчала. Не знаю даже, что тут можно было бы сказать, не обидев Одри. Я могла понять гиперопеку — об этом столько всего написано в интернете, — но чего понять не могла, так это странных эмоциональных качелей, которые мать ей устраивала, и нелогичных запретов: гулять с друзьями можно, но возвращаться с нами домой после уроков нельзя, ездить за рулём можно, а добираться до танцевальной школы нельзя. Я даже задумалась: нет ли у миссис Карпентер сестры-близняшки, которая говорила бы племяннице диаметрально противоположные вещи.

Понуро поднимаясь на второй этаж по чистой и хорошо освещённой лестнице, я крепко держала Ронни за руку. Будто на казнь шла и вместе со счётом шагов отсчитывала последние мгновения жизни.

Одри весело впорхнула в студию. Я всё не желала отцепляться от Ронни, и он буквально переволок меня через порог. Дверь за нами захлопнулась с резким дребезжащим звуком, ударившим по моим болезненно натянутым нервам.

От неожиданности я вздрогнула и вжалась в стену. Навстречу нам из-за стойки администратора поднялась невысокая чернокожая женщина.

— Привет, Одри, — грудным голосом сказала она. — Ты сегодня с друзьями?

— Да, это Ронни, он просто за компанию, а это, — она указала на меня, — Амара. Она думает записаться, но сначала хочет посмотреть. Если можно.

— Конечно можно. — Женщина улыбнулась и взглянула на меня своими большими карими глазами. Одета она была в облегающее трико терракотового цвета и обута в мягкие балетные туфли. Похоже, это и есть мадам Ришар. — Но в простом наблюдении мало смысла. Может быть, присоединишься? Пробное занятие бесплатное.

Она снова улыбнулась — очаровательной, располагающей улыбкой, и меня пробрал такой ужас, что захотелось сжаться в комок и выкатиться вон. Не понимаю, почему мадам Ришар так на меня подействовала. Она была приятной вежливой женщиной не старше тридцати пяти. Мягкий взгляд, сеточка мимических морщинок в уголках глаз, мелированные курчавые волосы, выбившиеся из небрежного узла на затылке и пушащиеся вокруг головы, — ничто в ней не говорило о привычной мне строгости, жёсткости и даже жестокости.

Мадам Ришар указала кивком головы на раздевалку. Одри, одарив меня ободряющей улыбкой, пошла переодеваться, а я так и осталась стоять у стены, как приклеенная.

— Ты сейчас будто в обморок упадёшь, — шепнул Ронни. — Хочешь, уйдём отсюда?

Я помотала головой.

— Не могу, — так же шёпотом ответила я.

Мадам Ришар тактично сделала вид, что занята своими делами, позволив мне нервно мяться в нерешительности. До начала занятий оставалось ещё минут десять. В ватной тишине, действуя на нервы, щёлкала компьютерная мышь и стучала клавиатура — мадам Ришар что-то печатала. Я набрала в грудь воздуху, очень медленно, как учил школьный психолог, выдохнула и пошла в раздевалку.

Спортивной одежды у меня с собой не было, поэтому я просто сняла худи и скинула с ног кроссовки, оставшись в топе, джинсах и носках. Раздевалка была крохотной и тесной, с мягким зелёным ковролином под ногами. Мрачные, выкрашенные в серый цвет стены будто надвигались и стремились схлопнуться, раздавить меня, Одри и всех тех, кто там находился. Хотелось разрыдаться.

В классе — большом, светлом, со сплошной зеркальной стеной, — оказался дощатый пол. Там, где я училась танцам прежде, он был покрыт балетным линолеумом для амортизации при прыжках. Девочки примерно нашего возраста — от тринадцати до семнадцати, — всего около семи, и трое мальчиков уже разбрелись по углам: кто-то начал разминку, а кто-то залип в телефоне. Нам иметь при себе телефоны в классе запрещалось. У панорамного окна, сквозь которое струился свет раннего вечера, стояло старенькое, видавшее виды пианино, на нём валялись хаотично разбросанные ноты.

Мимо меня, неслышно ступая в своих мягких туфлях, прошла мадам Ришар.

— Это Амара, — сказала она, изящно поведя рукой в мою сторону. Как будто новую фрейлину при дворе представляла. Я обернулась, ища глазами Ронни. Он уселся у порога, устроив свой большой чёрный рюкзак на скрещенных ногах. — Расскажи немного о себе. Ты занималась раньше? Как долго?

— Я из Нью-Йорка, — выдавила я из себя. — Занималась балетом с трёх лет. Потом бросила, и уже два года не танцую.

— Почему бросила? Травма? — Должно быть, что-то такое отразилось на моём лице, что заставило мадам Ришар пояснить: — Я спрашиваю, потому что должна знать о подобных вещах. Вдруг тебе запрещены те или иные виды нагрузок.

Я покачала головой.

— Никаких травм, только лодыжку один раз вывихнула, но это было давно. Запнулась о порог и упала. Ничего серьёзного.

Мадам Ришар с серьёзным видом кивнула. Очевидно, от неё не укрылся мой топорный уход от ответа, но настаивать она не стала. Мне это понравилось.

Звонкий хлопок в ладоши, послуживший ученикам сигналом встать к станку, застал меня врасплох. Я, рефлекторно дёрнувшись, осталась стоять на месте, и лишь когда мадам искоса на меня взглянула, пересекла зал и встала в хвосте. Там, где я училась, нас расставляли у станка в строгом соответствии с успеваемостью, и место по центру нужно было заслужить.

Мадам Ришар воткнула в телефон штекер висящей на стене колонки. Заиграла музыка, и под громкий отрывистый счёт мы начали разминку. В моей прошлой балетной школе, разумеется, и речи не могло быть о том, чтобы заниматься под музыку с телефона. Нам играл на фортепиано аккомпаниатор — безмолвный болванчик, который отупело смотрел в ноты, пока хореографы смешивали нас с грязью.

Я никогда не любила ни разминку, ни, тем более, экзерсис. Повторяющиеся рутинные движения, бьющий по ушам счёт, одно и то же — тошнотворная скука. Но сейчас разминка будто выключила меня и включила заново. Страх отступил, вперёд вышла концентрация: на счёте, на ритме, на чёткости движений. Я понимала, что два года без репетиций — большой срок, но была приятно удивлена тем, что, оказывается, не превратилась за это время в развалину. Конечно, я продолжала заниматься спортом, что позволяло держать тело в тонусе, но это не то же самое, что методично, день за днём по несколько часов кряду, разогревать стопы и корпус, отрабатывать позы рук и ног.

Но тело всё помнило.

Я не заметила, как пролетело время. После занятия, немного остыв, я оделась и обулась, и на выходе снова встретила мадам Ришар. Она общалась с родителями девочек, всё ещё копавшихся в раздевалке.

— Ну как? — спросила она, расслабленно облокотившись о стойку.

— Нормально, — ответила я, и снова взяла Ронни за руку. Я знала, что мама с восторгом встретит моё желание вернуться к танцам, а значит, записаться можно было прямо сейчас, но что-то не давало мне сделать этот последний шаг. Мне снова стало не по себе: наваждение привычной, вбитой в мышцы танцевальной рутины развеялось, и остался только мой страх — жалкий и трепещущий.

— Вот, возьми. — Мадам Ришар протянула через стойку рекламный буклет. — Там есть виды танцев, которые у нас преподают, расписание занятий, стоимость, номер телефона, по которому можно задать вопросы или записаться, а также ссылка на наши соцсети, если захочешь оценить выступления. Я понимаю, что твой уровень достаточно высок для нашей провинциальной школы, — наверное, она хотела сделать комплимент, однако мне от её слов стало как-то тошно, — но поверь: я смогу помочь тебе наверстать упущенные годы. С чего-то ведь нужно начинать продвижение вперёд.

— Спасибо, — сказала я, забирая буклет и пряча его в рюкзак. — До свидания.

Она одарила меня спокойной, полной достоинства улыбкой и отвернулась к другой девочке, подошедшей что-то спросить.

Втроём мы под болтовню донельзя довольной Одри вышли на улицу, где нас дожидалась миссис Карпентер, которая стояла у обочины и курила, держа сигарету в напряжённо выпрямленных, будто сведённых судорогой пальцах. Увидев нас, она бросила сигарету прямо на тротуар и села обратно в машину.