После того как была, скажем так, обретена голова полицмейстера, городскими властями в лице судебной управы было принято решение предать тело земле. Правда, возникли некоторые сложности. Многие, даже городские власти, думали, что вдова полицмейстера так и не вернулась, и никто, кроме сыскной полиции, не знал, где она находится. Фон Шпинне не торопился сообщать, что вдова никуда не уезжала, а безвылазно сидит у себя дома.
Так вот, полицмейстера можно было похоронить и без участия ближайших родственников, закон это позволял, но губернатор тянул с разрешением, он считал, что хоронить Свища без присутствия на погребении вдовы – это как-то не по-человечески и не по-христиански.
– Давайте немного погодим, – говорил он. – Вот объявится вдова, тогда и предадим тело земле, мы же все-таки люди цивилизованные, а не какие-то дикари.
Сыскная полиция тем временем во все глаза и днем и ночью смотрела за домом вдовы: кто приходил, кто уходил, какие перемещения в принципе наблюдались во дворе.
За несколько дней была составлена полная картина происходящего за высоким забором.
Все подтвердилось. Вдова действительно находилась у себя дома и, скорее всего, никуда не уезжала. Это ставило ее в списке подозреваемых на первое место. Вопрос, который прямо-таки висел в воздухе сыскной полиции – почему она так себя вела? – не имел ответа. Нужно было прямо ее об этом спросить, но пока фон Шпинне решил этого не делать.
Его больше всего интересовал третий живущий в доме человек, которого видела прачка. Предположительно это был электромеханик Суматохин, однако твердые доказательства у сыскной полиции отсутствовали, нужен был человек, который знал его и который мог подтвердить, что это и есть Суматохин.
Такой человек имелся – квартирная хозяйка Барышова Мария Елисеевна. Поначалу казалось, все будет просто: покажут этого мужчину ей и прямо спросят, кто это. Ну неужели она не признает своего жильца? Сложность была в другом. А как ей показать этого мужчину? Если он живет за высоким забором да еще прячется где-то в недрах вдовьего двора?
Долго в сыскной ломали головы. Агенты устроили засидку в нежилом тереме соседнего дома, хозяйкой которого была древняя, полуслепая и полуглухая старуха. Она согласилась пустить к себе во двор и в терем незнакомых людей, потому что почти ничего уже не понимала, а прислуживала ей такая же мало что соображающая старуха.
Подумали было привести Барышову в терем, подняться с ней на чердак и показать того, в ком она должна была, предположительно, опознать Суматохина. Но он очень редко появлялся во дворе, даже были такие дни, когда агенты его и вовсе не видели. Нельзя держать там, под стропилами, женщину неведомо сколько времени. Как же быть?
Кочкин, который, как мы знаем, отличался простотой решений, после раздумья предложил начальнику сыскной устроить небольшую панику, чтобы несколько человек стояли у ворот дома вдовы и кричали: «Пожар!», а для верности можно было кинуть в палисадник, в то место, где ничего не могло заняться, пучок горящей соломы. Да еще какую-нибудь хлопушку. В это самое время Барышова сидела бы наверху и смотрела во двор вдовы. Ведь если где-то случается пожар, то из дому и прочих закутков выбегают все. Должен выбежать и интересующий полицию человек.
Квартирную хозяйку долго уговаривать не пришлось, вернее, она поначалу даже не сразу поняла, что от нее хотят. Куда ехать, куда забираться, на какого человека посмотреть и признать? Кочкин объяснил ей, что жилец ее Суматохин нашелся, но полиция не может точно сказать, он это или не он, и им нужна помощь, поскольку она хорошо его знает. Мол, не могла бы уважаемая Мария Елисеевна подтвердить их предположение, что это Суматохин?
– Нашелся, живет в другом месте, – ревниво повторяла она за Меркурием. – Ишь ты, а моя-то комната чем ему не угодила? Я тут старалась, привечала его, а он, вишь, сбежал, пожитки свои бросил! Это почему же так? – спрашивала она даже не у Кочкина, а вообще у бесконечности.
– Да погодите вы, Мария Елисеевна! – успокаивал ее чиновник особых поручений. – Это еще не точно, это может быть совсем другой человек.
– Не переживайте, я скрытничать не стану, так прямо и скажу: это… – Она замолчала, подыскивая нужные в данной ситуации слова. – Это Суматохин, мой бывший жилец… – Снова замолчала. – Хотя почему бывший? У него ведь до конца месяца оплачено и пожитки все у меня, стало быть, никакой он не бывший!
– И это тоже верно, – соглашался чиновник особых поручений.
Как везли к дому вдовы квартирную хозяйку, как она поднималась в соседском тереме на чердак, мы рассказывать не будем, ничего там интересного не было, ну, может быть, только то, что она пыталась объяснить хозяйке-старухе, зачем приехала и что собирается делать, а та только кивала и щербато улыбалась.
На чердаке Барышова расчихалась и долго не могла остановиться, жаловалась на пыль, на грязь, на голубиный помет. Ее еле подвели к распахнутому слуховому окну, а затем сказали, куда смотреть.
– Так там никого нету, – бормотала она, снимая со лба прилипшую паутинку.
– Сейчас все будет, – заверял ее Кочкин.
Дальше пошло все по заранее разработанному плану. Чиновник особых поручений отправил вниз агента с приказом начинать, и через несколько минут до их ушей долетели истошные крики: «Пожар!» Барышова хотела было тоже бежать, но Меркурий ее удержал:
– Пожар не настоящий, это все, чтобы тот, кто нам нужен, выбежал во двор… – начал он пояснять квартирной хозяйке, но она удивила его вопросом:
– А кто нам нужен?
– Суматохин, – сквозь зубы прошипел Кочкин. – Смотрите вон во двор, сейчас его увидите.
И точно, только он это сказал, в палисаднике загорелась солома и во двор выбежали четверо: две женщины и два мужчины. У одного, высокого и крепкого, в руках был багор, женщины наседками бегали по двору, а мужчины стояли и вертели головами, определяя, где пожар.
– Вон он, Суматохин, – сказала, прищуренно глядя на события внизу, Барышова.
– Который? – спросил ее для верности Кочкин.
– Тот, что с багром, высокий, это Пал Андреевич!
– А вы его хорошо рассмотрели?
– Да! Он это, он, вы даже не сомневайтесь. Ишь ты, где пристроился, а моя комната, значит, ему не по нраву. Ну я, признаться, не ожидала от него такого, не ожидала. Он мне казался таким… – Барышова замолчала, раздумывая. – Таким положительным, а тут на тебе, коленца какие выкинул… Так, погодите, – квартирная хозяйка почти высунулась в слуховое окно. – Это же полицмейстерша, вот там бегает, это же она…
– Может быть, вы ошибаетесь? – спросил Кочкин, наклоняясь к уху Марии Елисеевны.
– Да ничего я не ошибаюсь, она это! Но погодите, ведь люди говорят, я сама слыхала, что она уехала, уехала до убийства и еще не вернулась? А она вот она, здесь, в Татаяре, с Пал Андреевичем по двору бегает, это что же такое? Чего с похоронами тянут тогда? – Барышова развернулась к Меркурию, непонимание в ее глазах медленно превращалось в догадку. – Это что же, они… – Мария Елисеевна поводила указательным пальцем из стороны в сторону, – они с Суматохиным, моим жильцом, как бы это самое? – Квартирная хозяйка замолчала с мрачной гримасой на лице.
Беготня и суета внизу тем временем стихли. Там разобрались, что никакой это не пожар, а всего лишь чья-то глупая проделка. Кучер вышел в палисад и затоптал горящий пучок соломы ногами. Все разошлись. Двор опустел, и только кухарка почему-то стояла да осматривалась.
Барышову отвезли домой. Всю дорогу она сидела в пролетке мрачная и молчаливая. Никто ее не спрашивал, о чем она думала, потому как Мария Елисеевна была уже никому не интересна, она сделала то, что от нее требовалось, и теперь из свидетеля превратилась в просто женщину, которых превеликое множество.
Правда, тут же возникала одна сложность, на которую никто вначале не обратил внимания. Квартирная хозяйка видела полицмейстершу, и не было совсем никакой уверенности, что она кому-нибудь об этом не расскажет. Как все устроено в провинциальном городе? Стоит где-то как-то что-то сказать, и все! От одной кумушки к другой, и не удержать могучий поток. К вечеру уже все будут знать, что полицмейстерша никуда не уезжала, что она дома, более того, у нее живет электромеханик Суматохин и пропавший неведомо куда полицмейстерский кучер. И что тогда начнется?
Пришлось Кочкину запугать Марию Елисеевну. Он велел ей написать бумагу, в которой она обязалась держать все, что увидела во дворе вдовы, в глубочайшем секрете. Потом он ей сказал, мол, если нарушить это обязательство, то отправится Барышова на женскую каторгу в город Тобольск и будет там содержаться в горбатом карцере, без еды и воды.
– А еще, – говорил он оцепеневшей квартирной хозяйке, – там водятся вот такие вот, – раскидывал руки в стороны, чтобы получилось два аршина, – крысы. За ночь съедают человека полностью.
Барышова божилась, осеняла себя крестным знамением, что будет молчать как умершая.
Начальник сыскной, когда брал у Кочкина бумагу о сохранении тайны, написанную квартирной хозяйкой, и прятал эту бумагу в специальную папку, сказал:
– Все это замечательно, однако нужно знать и помнить, что на Барышову мы полагаться не можем, поэтому к ней нужно время от времени наведываться и напоминать.
Сыскная полиция наконец получила подтверждение того, что и вдова, и пропавший электромеханик Суматохин находятся в Татаяре. Фон Шпинне долго ломал себе голову, как теперь поступить. Можно было, конечно же, заявиться в дом вдовы и всех задержать, но что это даст? Если она и причастна к смерти мужа, то у сыскной полиции нет никаких доказательств. Единственная ее вина заключается в прятках, да и они тоже труднодоказуемы. Это ведь как посмотреть и как трактовать. Можно ведь сказать, что женщина была напугана и потому не объявлялась, считала, что ее тоже могут убить. Правда, можно было ухватиться за нахождение в ее доме Суматохина, человека, который последним видел живого полицмейстера, но и это тоже неточно. Все это предположительно, а на предположениях далеко не уехать.