Фома Фомич встретился с Зинковским на самом краю Татаяра у песчаных пустошей, где остались только камень, пыль да островки уже пожухлого татарника. Они сидели в заштатном трактире, у которого не было ни вывески, ни названия, он всем своим сумрачным видом мог отпугнуть любого. Кроме пьяницы, конечно. Место для встреч с осведомителем начальник сыскной выбрал не случайно, ведь там их едва ли кто-то мог узнать, потому как питейные заведения такого класса посещали либо крестьяне из ближайших от Татаяра деревень, либо жители окрестных нахаловок. Единственным условием посещения подобных мест были одежда победнее да вид поглупее. С тем и с другим фон Шпинне и штаб-офицер справлялись отменно. Фома Фомич про себя особо отметил, что у Зинковского есть дар перевоплощения, жандарм мог бы вообще играть в театре. Правда, у подобных забегаловок имелись и некоторые неудобства – нужно было непременно заказывать и пить сивуху, которую тебе подавали. На это ни начальник сыскной, ни штаб-офицер пойти не могли, и потому приходилось ловчить. Содержимое стаканов выливать и, главное, делать это незаметно для окружающих, чтобы никого не насторожить. Окна были маленькими и грязными, лампы не горели, и в полумраке все проходило как нельзя лучше.

– Ну, Иван Егорович, что у тебя на этот раз? Надеюсь, я не зря отложил свои дела? – сказал, глупо улыбаясь, начальник сыскной. Он был одет в мятую, с кривой вышивкой косоворотку и в выгоревшем на солнце картузе выглядел так жалко и бедно, что только взглянешь, и рука сама собой лезет в карман за монетой.

– Трауэршван затеял недоброе…

– Ну, это не новость, – глядя пьяным взглядом по сторонам, заметил Фома Фомич. – Мне кажется, он только тем и занят. Что вы, Иван Егорович, можете сказать по существу?

– Он хочет устроить – имитировать, как он это называет, – нападение на губернатора!

– Вот как? – начальник сыскной от услышанного даже на мгновение вышел из образа. – И что его заставило прийти к такой идее?

– Он накануне был на докладе у губернатора, рассказал ему про «Черную карусель», про братьев Человековых, что они якобы являются главарями террористической организации, но я говорил вам об этом в прошлый раз…

– Да-да, я помню! – кивал барон. Он тогда еще подумал: «Дело с “Черной каруселью” едва ли просто так закончится. Чтобы доказать свою правоту, шеф жандармов может совершить если не глупость, то какой-нибудь необдуманный шаг».

– Но, как я понял из нашего с ним разговора, Протопопов ему не поверил.

– Ну это не мудрено, уж слишком потешно звучит эта история с тайной, хорошо спрятанной организацией! Губернатор – человек прямодушный, доверчивый, но это даже для него слишком.

– Так вот, понимая, что Протопопов ему не верит или не верит до конца, он решил, что нападение подстегнет его пересмотреть свои взгляды на «Черную карусель».

– Так-так, – понимающе глянул на штаб-офицера Фома Фомич. – И, чтобы далеко не ходить, предложил осуществить это нападение вам, я прав?

– Правы! Но ничего прямо так и не сказал. Вначале завел разговор о том, что до него, мол, дошли слухи, будто бы на Протопопова готовится нападение, но сообщать это губернатору он опасается…

– Почему?

– Потому что это могут оказаться всего лишь слухи, и тогда он будет выглядеть в глазах его превосходительства дураком. А вот нападение будет как бы предупреждением и заставит губернатора усилить охрану, да и вообще отнестись к словам Трауэршвана серьезно.

– И в чем будет состоять это нападение, он вам объяснил?

– Да, сказал, что нужно будет либо бросить камень, либо палку в проезжающую карету. Создать какой-то шум. И все шло к тому, что еще немного и он предложит мне бросить этот камень…

– Предложил?

– Нет, я его опередил.

– И как же?

– Сказал, что все эти палки и камни скорее напоминают баловство, а не настоящее, требующее срочных и решительных мер нападение. Я предложил выстрелить из револьвера, но не просто в воздух, а в лошадь и убить ее.

– И что он вам ответил на это, без преувеличения, чудовищное предложение?

– Долго размышлял, а потом отказался от этой затеи, сказал, что ничего предпринимать не нужно, что пусть все останется как есть. Но я думаю, что… – Зинковский замолчал, Фома Фомич не торопил его, ждал, и штаб-офицер в конце концов высказал свое предположение: – Я думаю, он не отказался от этой затеи, просто решил отказаться от меня.

– Что-то почувствовал?

– Может быть, хотя я не давал ему никакого повода в чем-то меня подозревать.

– Да он, скорее всего, и не подозревает вас ни в чем, в противном случае не решился бы на этот откровенный разговор, – проговорил, как бы размышляя вслух, начальник сыскной. – Может, во время вашей беседы он что-то заметил. Думаю, Трауэршвана насторожило ваше предложение выстрелить в лошадь. Но это только версия.

Фома Фомич осторожно, чтобы никто не заметил, выплеснул остатки сивухи себе под ноги, взглядом предложил то же сделать Зинковскому, после чего взял стаканы и пошел к прилавку, вернулся с полными.

– Может, хотел сохранить лицо, – пояснил, сев за стол. – Вы же хорошо знаете своего начальника, кого он может привлечь вместо вас?

– Мне кажется, что никого.

– Значит, он все-таки отказался от этой затеи?

– Нет! Трауэршван решил все сделать сам.

– Сам выстрелить в лошадь? – фон Шпинне был удивлен. – Вы полагаете, он на такое способен?

– А почему нет? Александр Генрихович ради возможности продвинуться по службе способен пойти на многое…

– Но, насколько мне известно, он никогда не принимал участия в боевых действиях, да и в оперативной работе тоже. А здесь нужны и хладнокровие, и выдержка, и навык стрелять в живое существо, пусть даже в лошадь…

– Да есть у него и хладнокровие, и выдержка! – зло сощурился штаб-офицер.

– Ну если так, то, может статься, по службе продвинетесь вы, а не он.

Зинковский кивнул, однако, как заметил Фома Фомич, в глазах Ивана Егоровича радости не было, скорее тоска и недовольство собой.

– Я ведь, если начистоту, совсем не стремлюсь к повышению, мне это не нужно. Меня вполне устраивает то место, которое я занимаю…

– А к чему же вы стремитесь? – Фоме Фомичу не нравился настрой штаб-офицера. Скорее всего, тот испытывал угрызения совести, что стал играть, влез в долги, а потом и вовсе, когда его приперли к стенке, дал согласие сотрудничать с полицией. Зинковский, как мы знаем, был жандармским офицером, для него работать осведомителем в полиции унизительно, это если говорить мягко. Отсюда, скорее всего, такое уныние. Жалел ли его фон Шпинне? Нет! В конце концов, штаб-офицер сам выбрал такую дорожку.

– Да ни к чему я не стремлюсь, живу, служу, если это все, – он развел руками над столом, – можно назвать службой! – тяжело вздохнул. – Знаете, Александр Генрихович – он человек сложный, неоднозначный, да любит власть, да хочет этой самой власти еще больше, но заслуживает ли он того, что вы с ним хотите сделать?

– Мы с ним ничего не хотим делать! Он, если пойдет на то, что вы мне только что рассказали, все сделает сам, сам решит свою судьбу. Мы в этом не виноваты; скажу больше, в этом не виноваты и вы, господин штаб-офицер.

– Но я ведь, по сути, предал его, своего командира…

– Не говорите глупости, Зинковский, никого вы не предавали, не нужно раскисать. У вас весьма превратные представления о чести и достоинстве. Вы должны помнить вот о чем: служить своему начальнику – это очень хорошо и правильно, однако у вас еще есть высшая служба, служба его императорскому величеству и тем сановникам, которых царь поставил на местах, в нашем случае губернатору Протопопову. И должен особо заметить, – Фома Фомич осмотрелся и чуть выплеснул из своего стакана на пол, – ваш начальник тоже служит царю и губернатору как его ставленнику.

Зинковский только кивал в ответ. Было совсем непонятно, что означают эти его кивки. Начальник сыскной даже стал опасаться, как бы штаб-офицер, движимый неверно понимаемыми представлениями о долге, не совершил большую глупость и не рассказал все Трауэршвану. Такая опасность была, и фон Шпинне принял решение на какое-то время изолировать Зинковского.

Когда они со штаб-офицером покинули трактир, барон предложил подвезти Ивана Егоровича на своей коляске, которая предусмотрительно была оставлена на соседней улице. Тот согласился. Дальше уже было просто. Они остановились у сыскной полиции, начальник пригласил штаб-офицера к себе.

– У меня есть то, что может вас заинтересовать, – сказал он и загадочно улыбнулся. – Пройдем в мой кабинет?

Зинковский выслушал без интереса, кивнул и сошел с коляски, за ним вниз прыгнул и начальник сыскной. Иван Егорович, занятый исключительно переживаниями относительно своих поступков, даже не успел понять, как оказался в одной из подвальных комнат под замком.

Но надо отдать ему должное – он не возмущался, не грозился, вел себя смирно, очевидно понимал, что по-другому и быть не могло. Никто из агентов сыскной полиции даже не подозревал, кого они препроводили в камеру, ведь Зинковский был одет как бродяга. Забегая вперед, скажем, что спустя время штаб-офицер поблагодарит фон Шпинне за это задержание и признается, что в тот момент, да, действительно хотел пойти и все рассказать шефу жандармов. Тогда это казалось ему правильным.

Конечно, начальник сыскной полиции не имел никакого права задерживать жандармского офицера, тем более запирать его в подвальной комнате. Его действия были грубым нарушением существующих правил и могли повлечь за собой серьезные взыскания или даже отстранение от службы. Но Фома Фомич понимал, что Зинковский, если он не окончательный дурак, не станет жаловаться, более того, не будет даже упоминать об этом небольшом инциденте. Собственно, все так и получилось.

Фома Фомич понимал, что исчезновение штаб-офицера, скорее всего, насторожит шефа жандармов, но по-другому поступить не мог. Здесь из двух зол он выбрал меньшее. Трауэршван, разумеется, будучи человеком крайне осторожным, может и отказаться от задуманного, но может и рискнуть.

Фон Шпинне явился к губернатору без доклада – это могло говорить только о том, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Его превосходительство принял начальника сыскной тотчас же, без проволочек и секретарских просьб обождать. Надо сказать, что он где-то в глубине души ждал этого визита, понимал, что после того, как шеф жандармов поведал ему о террористической организации, время ускорилось, оно пустилось вскачь, и стоило лишь на мгновение ослабить хватку, отпустить узду, можно разбиться вдребезги.