После разговора с губернатором шеф жандармов полковник Трауэршван не столько понял, сколько почувствовал: смерти Свища недостаточно, чтобы объявить о появлении в губернском городе целой террористической организации.

Протопопов слушал, кивал, соглашался, но до конца не верил, это было видно по его глазам. Недоверие просматривалось в жестах, в подавляемых улыбках, в том, как его превосходительство двигает губами и щурит глаза. Нужно было еще какое-то громкое нападение, например, на крупного губернского сановника, тогда у властей не останется никаких сомнений в том, что тайная организация существует.

Но, по мнению Александра Генриховича, ждать такого нападения было бы глупо, да и времени на это нет. В голову его пришла шальная мысль, вернее, она приходила и раньше, но всего лишь мельком, в качестве шутки, а вот теперь он понимал, что мысль эта правильная. Нужно организовать террористический акт самому.

Нет, он не собирался никого убивать или даже калечить, боже упаси! Самое большее – напугать, в крайнем случае разорвать одежду или нанести небольшие, не представляющие никакой опасности царапины.

Над кандидатом полковник долго не думал, решил не мелочиться и устроить нападение на губернатора Протопопова. Дело было непростым, потому как для его осуществления требовался исполнитель. Сначала Трауэршван думал использовать штаб-офицера Зинковского. Пригласил его к себе в кабинет, имел с ним долгую беседу. Она получилась окольной, не мог же он говорить о таком напрямую. Здесь требовалась хитрость, особый подход, даже где-то артистизм. Чтобы расслабиться самому и расслабить собеседника, полковник распечатал бутылку двадцатилетнего зеленого шартреза. Только вынули пробку, в кабинете сразу же заблагоухало! Сто тридцать трав – это вам не водка, настоянная на шиповнике, это мощный, тугой, сеновальный запах, от которого уже кружится голова и слегка путаются мысли. Александр Генрихович взял на себя труд и разлил по рюмкам зеленую тягучую жидкость. Выпили. Шеф жандармов только пригубил, коснулся губами этого алкогольного совершенства, а вот Зинковский опрокинул рюмку залпом, крякнул и шумно занюхал рукавом. Полковник смотрел на это святотатство, слегка кривился и молча ждал от своего помощника, нет, не восторга, но хотя бы простой и незамысловатой похвалы. Но штаб-офицер выдавил лишь:

– Крепкая зараза! – и раскашлялся.

– Это шартрез, – пояснил Александр Генрихович. Он произнес это с неким придыханием, как говорят о реликвиях. – Пятьдесят пять градусов…

– То-то я и гляжу, посильнее водки будет. Но водка все же лучше! – заключил Зинковский.

– Почему? – округлил глаза шеф жандармов. Водка лучше! Такого он не ожидал. Это был удар ниже пояса. Вспомнилась евангельская притча о свиньях и о бисере.

– Так эта, – штаб-офицер вытер рукой уголки рта, – водка не липкая, да и аптекой от нее не воняет, – он указал на откупоренную бутылку. – Эту небось доктора любят, они к таким запахам привычные…

Это все выходило за рамки приличия, но полковник терпел и мужественно сносил невежество своего собеседника. Да, собственно, не для того он его пригласил к себе в кабинет, чтобы удивить старым ликером. Ошибся он, думая, что бутылка шартреза поможет ему в достижении этих целей. Нужно было не мудрить, а выставить штоф водки.

Разговор Трауэршван начал издали.

– До меня дошли слухи… – Он замолчал, внимательно глядя на собеседника, и, убедившись, что тот слушает, продолжил: – Что в Татаяре готовится нападение на губернатора…

– На губернатора? – вскинул брови Зинковский и забегал глазами. – А я про такое не слыхал…

– Точно? – шеф жандармов не сводил пристального взгляда со своего помощника. Это был даже не вопрос, а приглашение подумать, вспомнить. Так допрашиваемому дают шанс сказать правду. При всей своей внешней простоте Зинковский был далеко не дурак и потому понял: настал момент, что называется, поддакнуть своему начальнику, но сделать это надо не прямо в лоб, а с подходом.

– Да, – кивнул он, – что-то припоминаю, что-то припоминаю, я тут теми днями с одним штучником беседовал, так вот он мне и говорил…

– Что говорил?

– Будто бы какие-то люди собираются напасть на какого-то начальника. Но вот про губернатора он не упоминал, сказал – начальник, и все.

– А ты мне почему не доложил? – без строгости спросил Трауэршван, потому как ситуация требовала доверительности, а то и вообще панибратства.

– Ну, – вскинул покатыми плечами Зинковский, – скажу честно, не поверил. Штучники, они ведь сами знаете какие, за деньги такого наплетут, что только слушай. Я про то не забыл и еще кое у кого поспрашивал, но никто ничего не знает, вот я и решил вам не докладывать.

– Нет-нет, – поводил указательным пальцем из стороны в сторону полковник. – Ты на это всегда внимание обращай и мне говори. После убийства полицмейстера ко всему, к любым словам нужно относиться очень серьезно. Ладно, убийство полицмейстера мы проморгали, но если что-то случится с губернатором, нам этого не простят, и тогда – прощай повышение! – Он демонстративно потер подлокотники своего кресла, а потом для пущей убедительности еще похлопал по ним.

– Разрешите выполнять? – вдруг сорвался со своего места Зинковский. Это произошло так внезапно, что шеф жандармов даже испугался. Такое поведение подчиненного и забавляло, и радовало, и настораживало. Как мы уже говорили, Зинковский был не дурак, но вот Александр Генрихович по какой-то причине не смог в нем это рассмотреть. Он считал его человеком недалеким, но исполнительным. А ему бы попристальнее вглядеться в своего подчиненного… Так иногда бывает, что люди неглупые – а шеф жандармов был именно таким – ошибаются в оценках своих подчиненных. Почему так происходит, сказать сложно, может быть, из-за уже укоренившейся привычки, которая была объяснена не нами и не сейчас: «Я начальник, ты дурак!»

– Да погоди ты! – остановил Зинковского полковник. – Все успеется, может быть, выпьешь еще?

– Этого? – садясь на стул, двинул подбородком в сторону бутылки с шартрезом штаб-офицер.

– Этого! – подтвердил кивком Трауэршван. По правде сказать, он думал, что Зинковский откажется, но тот согласился. Александр Генрихович не мешкая налил ему полную рюмку, над своей только провел горлышком бутылки, ведь его рюмка была полна до краев. Выпили. Все повторилось, шеф жандармов едва коснулся губами стеклянного края, а вот Зинковский выпил все и сразу. Александр Генрихович на этот раз ничего от него не ждал – ни похвалы, ни одобрения, но штаб-офицер его удивил:

– Вот выпил еще, и, знаете ли, вроде ничего, пить можно!

– Пить можно, – повторил вслед за ним шеф жандармов, а про себя подумал, что нужно будет где-нибудь в кругу немногочисленных друзей, когда его попросят оценить, например, вино давнего урожая, эти слова. Он уже видел вначале ошарашенные лица приятелей, а потом в ушах загремел их дружный хохот.

– Так, может, это… – Зинковский смотрел на своего начальника уже посоловевшими глазами. – Может, предупредить губернатора, что на него покушение готовится?

«Еще чего не хватало, – промелькнуло в голове полковника. – Если мы его предупредим, а к жандармам в губернском правлении отнесутся серьезно, то будет усилена охрана его превосходительства, и тогда к нему трудно будет подобраться…»

Вслух же он сказал:

– Предупредить, конечно, можно, однако вдруг это все только слова, вдруг кто-то намеренно распространяет слухи, чтобы напугать Протопопова? И потом, когда это все не подтвердится, мы будем выглядеть дураками. А не хотелось бы!

– И как же нам быть? – спросил Зинковский, а сам все пялился на бутылку с шартрезом. Шеф жандармов перехватил этот взгляд и не раздумывая налил штаб-офицеру полную рюмку, тот сразу же и выпил.

– Как же нам быть? – заплетающимся голосом повторил свой вопрос помощник.

– Да вот, думаю. И предупредить губернатора долг требует, и, если ничего не подтвердится, не хочется выглядеть дураками. Дилемма.

– Чего?

– На распутье, говорю, мы. Стоим и не знаем, на какую дорогу свернуть. Одна ведет черт его знает куда и вторая – туда же, вот и выбирай…

– Да, – бросил Зинковский, потирая лоб, – распутье. А если…

– Что?

– Да нет, ничего, это я так… – отмахнулся Зинковский, но Александр Генрихович от него ничего и не ждал, он ждал подходящего момента, чтобы высказать свое предложение. Оно давным-давно было осмыслено и проговорено про себя. Только вот, глядя в пьяные глаза помощника, шеф жандармов все же опасался такое говорить.

– А ты, Иван Егорович, как относишься к нашему губернатору? – задал странный вопрос полковник. Другого выхода не было, пора с чего-то начинать тропить дорожку, пока Зинковский совсем не охмелел от шартреза.

Штаб-офицер задумался. А действительно, как он относится к губернатору? Если говорить начистоту, то он никогда не задавал себе подобных вопросов. Губернатор, да и вообще вся губернская власть, они были там где-то, ближе, конечно, чем Санкт-Петербург, но все равно далеко, хотя и находились на соседней улице. Оттого что пришлось напрягать мозг, Зинковский стал трезветь. Как ответить начальнику, он не знал по той простой причине, что никак не относился к губернатору, он даже имя его узнал лишь на совещании после убийства полицмейстера. Да, признаться, сразу же и забыл, а зачем его помнить, когда оно никогда больше не понадобится?

Сидящий напротив начальник, как ни странно, понимал трудности своего подчиненного. Зинковский все же ответил.

– Да как отношусь, – пробормотал он, – никак не отношусь.

Этот ответ понравился Трауэршвану по той простой причине, что он был правдив, а это в его ситуации было главным.

– Я тоже, скрывать не буду, никак не отношусь к губернатору, – заявил полковник, – но это ведь не значит, что мы не должны беспокоиться о его безопасности?

– Не значит! – согласился Зинковский. – Его безопасность – это наша прямая обязанность. За это мы, прошу прощения, содержание получаем.

– Хорошо, что ты это понимаешь! Так вот, для того чтобы обезопасить губернатора и при этом не попасть в виноватые, нам с тобой нужно… – Александр Генрихович замолчал, какие-то сомнения зацарапали, заскоблили душу. Как бы не ошибиться с этим Зинковским, как бы не опростоволоситься…

– Чего нам нужно? – подал голос помощник после того, как пауза затянулась.

– Что? А, ну да! – вернулся к реальности шеф жандармов. – Нам нужно инсценировать нападение на Протопопова.

– Чего? – не понял штаб-офицер.

– Инсценировать – это значит разыграть нападение, понимаешь?

– А зачем?

– Чтобы губернатор распорядился усилить охрану, чтобы был осторожнее…

– А почему нельзя просто его предупредить, что готовится нападение?

– Ну мы же с тобой уже об этом говорили! Это всего лишь слухи, они могут подтвердиться, а могут и не подтвердиться. Если они подтвердятся, то мы с тобой на коне, а если нет – как будем выглядеть в глазах губернатора? То-то.

– И что это будет за нападение?

– Как ты не можешь понять, нападения не будет, мы с тобой просто создадим видимость.

Зинковский какое-то время молча взирал на полковника, штаб-офицер уже протрезвел, ликерные пары полностью покинули его голову. Смотрел он осмысленно, однако с легким непониманием.

– И как мы создадим эту видимость?

– Да как угодно, – небрежно взмахнул рукой Трауэршван. – Бросим камень в проезжающую мимо карету его превосходительства или палку в его кучера… – Шеф жандармов не договорил, потому что Зинковский прервал его довольно смелым предложением.

– А если выстрелить из револьвера? – Глаза его сузились, лицо стало злым.

– Это, конечно, сильно, однако мы можем кого-нибудь ранить. Кучера там или, не дай бог, конечно, самого губернатора.

– А мы в них стрелять не будем, мы стрельнем в лошадь. Лошадь что? Животное! Ее, кстати, можно и убить.

«А что… Как раз это нам и нужно, – подумал шеф жандармов. – Смерть лошади создаст необходимую атмосферу. Убийство есть убийство – это выстрелы, это кровь, много крови, это труп, это страх, это трепет…» – так думал шеф жандармов, глядя в уже совершенно трезвые глаза помощника. Смотрел и сомневался, нужно ли привлекать штаб-офицера, и вдруг понял – нет. Тогда как быть? Ответ на этот вопрос уже давно сидел в голове, только прятался до срока. Это нужно будет сделать самому. Так будет намного безопаснее, потому что об этом никто не будет знать.

– Убийство лошади, – начал Александр Генрихович, – это, вне всяких сомнений, наделает шуму, но мы… – он провел рукой над столом, точно сметал с него все, что там стояло. – Мы откажемся от этого, а то еще, чего доброго, попадем с тобой впросак. Пусть оно будет как будет.

После этих слов Зинковский казался несколько разочарованным и даже недовольным. Но поскольку знал и понимал свое место в жизни, перечить начальству не стал, немного похмурился, а потом снова надел свое пустое выражение лица.