Александр Генрихович Трауэршван после допроса Якова долго думал, сидя в приятной тиши своего кабинета. «А стоит ли допрашивать второго брата?» Может, оставить его в неведении относительно тех планов, которые он озвучил Якову? Пусть сидит в отдельной камере и ничего не знает. Пусть переживает, надумывает себе всякое. Однако поразмыслив, жандармский полковник решил все-таки побеседовать с Ростиславом.

– А где Яков? – только переступив порог кабинета Трауэршвана, спросил второй близнец и принялся озираться.

– Я его отпустил, – проговорил шеф жандармов, он даже сам удивился своим словам, потому что вначале хотел сказать совсем другое, но кто-то дернул его за язык сказать именно это.

– Отпустили? – Ростислав был удивлен и озадачен. Он стоял, беззащитно уронив руки по бокам, и испуганно смотрел на шефа жандармов. Складывалось такое впечатление, что он ожидал чего-то другого, но только не этого.

– Вы разве не рады? – спросил Александр Генрихович.

– Рад, конечно, рад! – тут же ответил Человеков и даже натянуто улыбнулся.

– А вот по глазам не видно, – заметил полковник. – Он мне все рассказал, и я его отпустил, потому что у меня нет причин держать его здесь. И теперь я жду того же от вас…

– Чего? – непонимание так и брызнуло из глаз близнеца. – Чего вы ждете от меня?

– Ну как чего? Чтобы вы мне тоже все рассказали, – сказал Трауэршван и указал на стул. – Присаживайтесь, будьте так добры… в ногах, как известно, правды нет.

– Позвольте, но что я должен рассказать? – Ростислав подошел к стулу, однако садиться не стал, только взялся обеими руками за резную спинку. Было видно, как дрожат его пальцы. Значит, слова полковника что-то задели в душе Человекова.

– О вашей деятельности… – проговорил шеф жандармов и оборвал себя на полуслове. Так делается либо в том случае, когда больше нечего сказать, либо когда спрашивающий хочет заставить собеседника задаваться вопросами, терзаться непониманием, додумывать, а то и вовсе страшиться того, что собеседник все знает.

– Мы строим карусели, я не думаю, что вам это будет интересно, однако, если хотите, я расскажу…

– Масоны тоже строят, по крайней мере, они так говорят, убеждают других, а на самом деле никто не знает, чем они занимаются. Слухи ходят, будто плетут какие-то антигосударственные заговоры… Вы, надеюсь, слышали о масонах?

– О каких еще масонах? – подавляя возмущение, воскликнул Ростислав и сел на стул.

– О вольных каменщиках, они так себя называют, но каменщики ли они, вот в чем вопрос…

– Я не понимаю, куда вы клоните и что хотите этим сказать? – Человеков пытался улыбаться, но по глазам было видно, ему совсем не до веселья.

– Я хочу сказать, что каменщики называют себя каменщиками, а на самом деле, как выясняется, никакие они не каменщики. Вернее каменщики, но только в фигуральном смысле этого слова. Вот у меня и возникает вопрос: а ведь может быть, что люди называют себя карусельщиками, но на самом деле никакие они не карусельщики?

– Позвольте, но кто мы в таком случае? – Ростислав округлил глаза и с шумом, показывая негодование, выдохнул.

– Вот мы с вами и подошли к главному. Потому я вас и прошу рассказать мне, кто вы такие. Яков рассказал, и я его отпустил, теперь ваш черед.

Шеф жандармов говорил, слова, которые вылетали из его уст, казались ему какими-то чужими, словно кто-то невидимый нашептывал их на ухо, но в одно и то же время в голове роились мысли, открывались какие-то до сих пор неведомые перспективы. А что, если Человековы не просто какие-то революционеры, народовольцы или еще кто, а что, если они – масоны, а что, если они и есть те самые вольные каменщики? А что, если это не просто какой-то заговор против местной власти, а мировой заговор, против всего миропорядка, ведь это может быть? Смущало, правда, то обстоятельство, что подобные люди объявились в Татаяре, в глуши… Но это при желании можно было легко объяснить, в захолустье легче замышлять всякое, плести разное, и не потому, что этого никто не видит, как раз наоборот – видят. Не верят, что такое может быть. Дьявол, он ведь тоже не с парадной лестницы входит, а через какую-нибудь малозаметную щель – Татаяр.

Злая радость блестела, переливалась в глазах Александра Генриховича. Он вдруг понял, кто именно нашептывал ему эти слова, кто подсказывал – это его гений, тот самый, о котором писали еще древнеримские философы! Невидимый дух, который витает вокруг человека и помогает ему. Больше ведь некому!

– Так что, Ростислав Иванович, расскажите о вашей с братом деятельности.

Человеков молчал, он с прищуром глядел на шефа жандармов и прикидывал, чем это все для них с братом может закончиться. Не зря же этот полковник завел этот разговор.

– Хорошо, – наконец прервал он свое молчание, – я все расскажу!

– Без утайки?

– Без утайки! Да и от вас разве что-то можно утаить, вы, как я понял, все видите, более того, вы все уже знаете… Но у меня к вам просьба, – Ростислав улыбнулся, но улыбка это была жалостливой, а может быть, это так только показалось Александру Генриховичу.

– Слушаю вас, – подался вперед Трауэршван и выражением лица показал полную готовность пойти своему собеседнику навстречу.

– Я боюсь запутаться или говорить о каких-то пустяках – волнуюсь…

– Понимаю вас, – кивнул жандармский полковник, в глазах же его читался ничем не прикрытый вопрос: «Так в чем же просьба?»

– Так вот, чтоб я сказал то, что вам нужно, вы, будьте так любезны, задавайте мне наводящие вопросы, мне так будет проще…

– Охотно! – даже не дослушав Ростислава до конца, воскликнул Трауэршван. – Я, собственно, и сам видел нашу с вами беседу так: мои вопросы – ваши ответы. Начнем?

– Начнем!

– Вы с братом зачем приехали в Татаяр? Вас кто-то пригласил сюда?

– Нет! – решительно ответил Человеков.

– Значит, вы приехали в наш город случайно? – Недоверие поблескивало в настороженном взгляде Трауэршвана.

– Нет, не случайно.

– Вот как? – удивился полковник и облокотился на стол. – Получается, что была какая-то причина, которая и заставила вас с братом приехать в Татаяр?

– Да, была причина, – кивнул Ростислав. – Дело в том, что здесь живет, как ловчее-то сказать, знакомый наших знакомых, из переписки с ним, они, наши знакомые, узнали, что в Татаяре нет карусели… Ну и сообщили нам.

– А вы не помните, как зовут этого знакомого, я имею в виду того, который живет здесь, у нас?

– Отчего же, помню, его зовут Сарогин Илья…

Трауэршван быстро открыл лежащий перед ним блокнот и записал туда эту фамилию.

– А кто он, этот Сарогин?

– Какой-то инспектор из городского правления, точнее сказать не могу. По-моему, он как раз и занимается благоустройством.

Александр Генрихович тут же внес в свой блокнот напротив Сарогина Ильи, что тот является инспектором по благоустройству. И еще добавил, что Сарогин пишет письма знакомым Человековых.

«Ну вот, – думал шеф жандармов, – вот, что-то начинает проясняться. Получается, что у братьев-карусельщиков есть свой человек в городской управе… Более того, он состоит с ними в переписке, опосредованно, однако это сути не меняет…»

– А вы с ним встречались?

– Разумеется, – ответил близнец, – как же иначе. Ведь это он посоветовал нам вместо того, чтобы идти в правление, сразу же обратиться к полицмейстеру…

– Он вам посоветовал идти вначале к полицмейстеру?

– Да!

– Но насколько мне известно, принято наперед идти в правление.

– Верно вы, господин полковник, заметили, но от Сарогина мы узнали, что если вначале обратиться к полицмейстеру, то дело наше устроится намного быстрее.

– И чем он это объяснил?

– Сарогин был на каком-то обеде, где присутствовал и Свищ, тот говорил кому-то, что неплохо было бы в Татаяре построить карусель, что если бы нашлись такие умельцы, то он, со своей стороны, всячески бы им помогал. И еще говорил о том, что является большим поклонником такого вида развлечения.

Трауэршван задумался о тонкостях и сложносплетениях жизни: кто бы мог подумать, что покойный Свищ любил детскую забаву – карусели. Шефу жандармов такое в голову бы не пришло. Он знал Свища как человека жесткого, волевого, который, если выпадал случай получить какую-то мзду, никогда этого не чурался и не отказывался, то есть был обычным полицейским начальником без тех причуд, которые праведники называют угрызениями совести. И вдруг такое ребячество. Любить карусели – это, конечно же, никакое не преступление, всяк человек что-нибудь да любит, всяк человек чего-нибудь да хочет, даже желает, имеются некоторые страстишки и у самого шефа жандармов. О них мы говорить не будем, но это ведь не отменяет той данности, что они есть. Иной человек свои слабости прячет, старается их не афишировать, говорит о них мало, но с бывшим полицмейстером все по-другому: он, выходит, делился с окружающими, что ему небезразличны карусели…

А вот жандармерия ничего об этом не знает – почему? И ведь досье на старого полицмейстера давным-давно собрано, лежит в укромном месте, там много чего написано, а про карусели – ничего. Значит, из рук вон плохо работает агентура. Конечно, людей катастрофически не хватает, а с толковыми совсем беда. Но это ведь не может и не должно являться оправданием.

Шеф жандармов был не дурак, и, скажем правду, он понимал, что братья Человековы, скорее всего, никакие не революционеры, не бунтовщики и тем более не масоны, но то стечение обстоятельств, в которое волей судьбы они попали, он не мог не назвать счастливым. Для себя, разумеется. Это его звездный час, и он сам, без какого-то усилия, плывет бумажным корабликом прямо ему в руки, и не воспользоваться этим он просто не мог. Отказаться от всего было бы большой, если не огромной, глупостью. Это все равно что идти по дороге, наткнуться на гору золота и пройти мимо.

Александр Генрихович еще какое-то время попытал Ростислава, расспросил о том о сем, но поскольку он для себя уже все решил, то этот допрос был для него уже неинтересен. Скажем жестокую правду, Трауэршвану было наплевать, кто на самом деле убил полицмейстера. Свища – и он в этом убедит всех – убили заговорщики, которыми руководят и направляют братья Человековы. Пусть не собственноручно, пусть это сделали их клевреты, но направляли их руку близнецы.

В его мозгу уже выстраивались всевозможные варианты. «Было бы хорошо, – думал он, – если бы кто-нибудь напал на губернатора. Без последствий для его превосходительства, чтобы Протопопов отделался легким испугом. В окно его кареты кто-то бросил булыжник, а лучше выстрелил бы из револьвера в сторону его дома. У жителей Татаяра тогда сложится стойкое представление о том, что в городе действуют заговорщики. Сначала убили полицмейстера, а теперь метят в его превосходительство».

Правда, он не знал, кому доверить такое щепетильное дело. Зинковскому? Он, конечно же, выполнит любое приказание начальства, но случись что непредвиденное, сможет ли штаб-офицер держать язык за зубами? По силам ли ему такой подвиг, подвиг молчания? Поручить штаб-офицеру, конечно же, можно, однако шеф жандармов очень рискует и, можно сказать, вручает свою судьбу в руки неведомому. Да, об этом нужно хорошо подумать.