Чтобы отыскать кучера, который возил убитого полицмейстера, Кочкин отправился в управление общей полиции. Он еще не знал, что именно предпринять, просто решил просто прогуляться мимо серого, сложенного из бутового камня двухэтажного здания полиции. Чтобы не привлекать к себе внимания, со стражниками в разговоры решил не вступать, но не успел он сровняться с высоким порогом управления, как его окликнули:

– Меркурий Фролыч!

Кочкин остановился и удивленно посмотрел на сбегающего по каменным ступеням человека в форме городового. Сапоги его блестели на солнце, а короткая сабля в ножнах била по ноге.

– Никак не признали? – спрашивал круглолицый, щекастый городовой. Из-под черной форменной фуражки с лаковым козырьком стекали капли пота, светлая льняная гимнастерка потемнела под мышками. – Тесемкин я, Егор! – улыбался стражник желтыми зубами. – Год назад просился в сыскную, но начальник ваш строгий забраковал меня. Я расстроился, вы меня еще успокаивали, говорили, мол, сейчас не взяли, потом возьмут. Вспомнили?

Кочкин, если говорить честно, не вспомнил, сколько таких прошло мимо него! Были, конечно, такие, кто прилипал к памяти, а вот этот – ну никак не запомнился! Чиновник особых поручений быстро смекнул, что Тесемкин может ему понадобиться, и, чтобы не разочаровывать юнца, заулыбался, принялся жать и трясти руку новому знакомому. Сказал, что не признал, потому что тот в форме, а она так меняет облик, что будто бы это два совершенно разных человека. Тесемкин радостно слушал, соглашаясь, кивал:

– Вот верно вы говорите, Меркурий Фролыч, верно! Меня не то что вы, меня мать родная, Марья Никитична, не признала! Я весной в полицию поступил, две недели отучился, экзамены сдал и, когда форму выдали, пришел домой при полном параде. Так старуха глянула на меня и чуть было чувств не лишилась, мол, арестовывать ее пришли. И главное, было бы за что! Я с головы картуз-то сорвал и кричу: «Маманя, это же я, сынок ваш – Егорка!»

– И что, узнала? – широко улыбаясь, спрашивал Кочкин.

– Узнала, а вот подходить все боится – форма! Когда, говорит, переоденешься, тогда мы с тобой, дорогой сынок, и обнимемся… Смеху было! А вы какими судьбами к нам?

– Да нет, – отмахнулся Кочкин. – Я не к вам, я просто мимо шел по делам службы…

– Ну мне тоже в ту сторону, пойдемте вместе, заодно и поболтаем.

Тесемкина не нужно было ни о чем расспрашивать, он все выкладывал тут же, рот его не закрывался. Кочкин, наблюдая за этим словоизвержением, еще подумал: «Вот ведь хорошо, что не взяли его в сыскную, нам такие болтуны за ненадобностью…»

– Вы же, Меркурий Фролыч, слыхали, какая у нас беда горькая приключилась? Начальника-то нашего, Зотика Ефимовича, убили. Какой человек был, да что там человек – человечище, отец родной. У кого только рука поднялась! Это же кем быть нужно, чтобы вот так вот взять и… Вот говорю, а у самого комок в горле, – он постучал кончиками пальцев по кадыку. – Я когда только узнал, вот не поверите, плакал, ну изверги…

– А что, какие разговоры между нижними чинами? – осторожно начал расспрашивать Кочкин, но, похоже, осторожность была лишней.

– Да все знают за что, и все знают кто! – заявил неслыханную вещь Тесемкин; чиновник особых отношений даже остановился.

– И за что? – спросил Меркурий, не сводя широко открытых глаз с потного лица стражника.

– Известно! – горячо начал тот. – За то, что добрым был, справедливым, за то, что держал всех этих злодеев, жуликов, подлецов и мерзавцев вот здесь! – Егор сжал кулак – белокожий, в веснушках; получилось неубедительно и нестрашно. – Они его, ежели знать хотите, Меркурий Фролыч, как огня боялись. Он их всех насквозь видел!

Прохожие, видя, как потный городовой, яростно жестикулируя, произносил гневные, точно на митинге, речи, в страхе жались к стенам. Кочкин понял, за что убили полицмейстера, теперь ему стало интересно, кто его убил, и он напрямую задал этот вопрос Тесемкину.

– Как кто? – на сей раз остановился городовой. – Враги!

Меркурий понял, что ничего вразумительного от стражника не услышит, да и глупо было этого ждать, поэтому решил расспросить Тесемкина о полицейском кучере.

– А что кучер? – не понял городовой.

– Ты его знаешь?

Тесемкин, судя по взгляду, даже несколько опешил: тут, понимаешь, про страшное злодеяние речь идет, про душегубство такого могучего во всех отношениях человека – и вдруг какой-то кучер.

– Нет, я его не знаю и не знал. Сидел там какой-то вольнонаемный на козлах, лупоглазил по сторонам… Сегодня, знаете, один, а завтра другой…

– А кто возит нового полицмейстера, тот же кучер, что Свища возил?

– Нет, – отмахнулся городовой. – Нового полицмейстера – правда, он еще в должности не утвержденный – возит другой кучер…

– А почему не старый? – Кочкин спрашивал вскользь, точно ему это все было не очень-то и интересно.

– Да черт его знает, – оттопырил нижнюю губу Тесемкин. – А нет, он ведь, сказывали, пропал!

– Как пропал?

– Не вышел на работу, может быть, запил. Ну его сразу же и заменили, у нас с вольнонаемными особо не цацкаются, если что-то не так – под зад коленом, другого найдем, благо желающих пруд пруди.

– Значит, он не вышел на работу сразу же после убийства полицмейстера? – мягко спросил Кочкин.

– Да! – кивнул, особо не задумываясь над вопросом, Тесемкин, но через мгновение до него начало доходить. Лицо городового замерло, посерело, в глазах поселился ужас, как у человека, который каким-то непонятным образом ни с того ни с сего оказался на краю пропасти и чудом не сорвался вниз. – Это что же получается… – Он отступил к некрашеному забору и ухватился за него рукой. – Это что же получается, Зотика Ефимовича убил… – Он запнулся, похлопал себя по груди, щеки побурели. – Убил кучер?

Кочкин на этот вопрос только пожал плечами, он не возражал, но и не соглашался, давая возможность самому городовому выстраивать в уме страшную трагедию.

– Так вот почему он пропал! – сказал, вращая глазами, Тесемкин. – Ну правильно, убил и сбежал! – Он звонко ударил тыльной частью правой руки о ладонь левой. – Кучер… я даже представить такого не мог, вот расскажу другим… – В глазах плескались, пузырились мысли одна другой ужаснее, одна другой чернее. – Это что же теперь делать? Нужно срочно посылать кого-то к нему домой, брать его под стражу и в съезжую…

– А может быть, и нет его уже дома? – спросил, тоже тараща глаза, Кочкин. – Может быть, он того, – Меркурий махнул рукой куда-то в сторону, будто показывая, что кучера уже давным-давно и след простыл.

– Верно-верно, – соглашался с ним городовой. – Он же не дурак сидеть дома и ждать, пока за ним придут. Как же мы его прозевали? Ведь под самым носом у нас сидел, вот только руку протяни и ухватишь его загривок!

Так Кочкин с городовым под всхлипы последнего и дошли до конца улицы.

– Ну, тебе куда? – спросил Меркурий, желая побыстрее отделаться от своего спутника.

– Мне – туда, – указал Тесемкин влево.

– А мне в другую сторону! Ну, давай, братец, служи, бди. Мы все на тебя надеемся.

– Я, Меркурий Фролыч, не подведу. Послужу годик-другой, а потом, кто знает, снова к вам в сыскную попрошусь, тогда уж точно вы меня возьмете…

– Тогда возьмем! – кивнул Кочкин, чем обрадовал городового.

Пожали друг другу руки. Только стражник отошел на несколько шагов, Кочкин остановил его:

– Егор, а где, ты говоришь, жил этот кучер?

– Вот тоже вопрос… – он почесал затылок. – Где-то на Прохоровке.

– А как его звали?

– Вот чего не знаю, того не знаю. Но ежели вы, Меркурий Фролыч, придете туда да спросите у любого, где тут у вас живет кучер полицмейстера, то вам всякий укажет. Как ни крути, а это все-таки фигура, полицмейстера он возил.

Тесемкин задумался и, через мгновение возвращаясь, сказал:

– Вы ежели отыскать его надумаете, то могу подсказать. У него зазноба есть, Капитолиной зовут, она прачка по господским домам, говорят, что ей самое лучшее белье доверяют. Она живет рядом с Прохоровкой, на Спуске, там есть улочка такая овражная. Думаю, что он, скорее всего, у нее гужи вяжет… А если не там, то уж и не скажу.

Кочкин слушал городового, кивал и в задумчивости потирал лоб, потом сделал шаг ближе к стражнику:

– Ты вот что, Егор… Очень хочешь в сыскную попасть?

– Да-а! Это, можно сказать, мечта.

– Так вот, не болтай там у себя в околотке про полицмейстерского кучера, и точно станешь агентом сыскной полиции, я за тебя перед начальником слово замолвлю… Ты меня понял?

Лицо городового стало серьезным и даже сосредоточенным, он пристально глянул на Кочкина и кивнул. Без клятв, без заверений, без словоблудия.

– Ну раз понял, то в добрый путь, иди и помни, о чем мы с тобой договаривались.

Тесемкин ушел. До самого поворота ни разу не оглянулся, а вот Кочкин остался стоять на месте, только перешел на теневую сторону улицы. Он прикидывал, как поступить.

Была большая охота метнуться на Прохоровку, а потом, может, и на Спуск, разузнать там все, позаглядывать, не ровен час, и кучер отыщется. Его все потеряли, а он сидит там и водку хлещет. Но, с другой стороны, прежде чем что-то предпринимать, нужно поставить в известность Фому Фомича, вдруг начальник решит поступить по-другому и действия Меркурия послужат не помощью, а вредом. Недолго колеблясь, чиновник особых поручений решил вернуться в сыскную и доложиться полковнику, а уж затем как последний скажет, так и сделать.

Вернувшись на Пехотнокапитанскую, Меркурий, после стука и приглашения, вошел в кабинет начальника сыскной. Для начала Кочкин решил проверить Фому Фомича, он это делал регулярно и постоянно удивлялся тому, как полковник может все помнить. Но на этот раз он был уверен, что Фома Фомич вряд ли запомнил какого-то соискателя места в сыскной полиции годичной давности. По крайней мере, Кочкин на это надеялся.

– Ваше высокоблагородие, – обратился он с порога, – а вы не помните такого – Тесемкина?

– Ну как же не помню! – Начальник сыскной заложил руки за голову и сощурился. – Егором его зовут, если ничего не путаю, где-то год назад просился к нам в сыскную, но я его не взял, болтлив больно…

– Но как… – Кочкин остолбенел от услышанного.

– Как я запомнил? – хмыкнул фон Шпинне и опустил руки на стол. – Да все просто. Фамилия мне показалась смешной. Я припомнил тогда, что в гимназии сидел за одной партой с неким Семеном Сёмкиным, понимаешь?

– Не совсем. – Кочкин двинулся в сторону ситцевого дивана, подошел, а затем сел.

– Ну как же, тут рифма получается, Семкин-Тесемкин… Ну я еще и поиграл в уме со всякими вариантами: Тысемкин, Тусемкин, Ясемкин, поприкидывал, как его могли в детстве дразнить. И это очень помогает в запоминании. Ты, чтобы запомнить то или иное слово, не бросай его в одиночестве. Человеческая голова только кажется небольшой, а на самом деле там столько места, что можно целый мир поместить и затеряться. Так вот, чтобы слово не затерялось, ты создай вокруг него какую-нибудь историю…

– Какую?

– Да какую угодно! Можно вообще рифму придумать… – Начальник сыскной замолчал, он по глазам Кочкина видел, что тот не понимает. – Хорошо, приведу пример. Вот есть такое слово… – он, сощурясь, помял мочку правого уха, – рекогносцировка, слышал?

– Нет! – честно ответил Кочкин.

– Ну, это не беда! Итак – рекогносцировка. Чтобы запомнить это слово, нужно разбить его на несколько частей, первая часть – «реко», на что похоже?

– На реку! – не задумываясь ответил чиновник особых поручений.

– Правильно, и легко запоминается. Теперь дальше, «гнос», что эта часть тебе напоминает?

– Гнус.

– Хорошо, – кивнул начальник сыскной и улыбнулся. – Уже имея эти два слова, мы можем придумать историю с рекой, с мошкарой, представить, что все у тебя чешется, все зудит. Что у нас дальше? «Цир», что напоминает?

– Цирк.

– Правильно, тоже запоминается легко! И остается «овка», тут можно ставить любую букву, например, «Вовка», или «ковка», или «совка» – есть такая птица. И что у нас с тобой получилось? «Рекагнусцирквовка» – слово, которое без труда ты превращаешь в нужную «рекогносцировку». Ассоциации! Понял?

– Понял!

– Теперь давай по делу. Почему ты вспомнил о Тесемкине?