Тем полуднем холода с особой ретивостью вопияли о тоске. Они морозили волны, испытывали остров и веру на прочность. Инеем покрылась мёртвая трава, едва ли на Мори осталось кому её жевать. Тропы заросли льдом – теперь пути стали ещё опаснее. Любой путник мог легко заскользить на них, свернув за неверный пригорок. Потому морийцы решили дожидаться весны в собственных домах, раздираемых нордом. Они, снедаемые голодом и нищетой, впускали в свои стены несчастье, но не выпускали никого обратно. Клетки для островитян, в которых с особой охотой те уповали на Бога и весну.

Района слышала, как гудел ветер за стенами. Или так клокотал страх в её груди – уверенности в морйике не осталось. Лицо взмокло от слёз и отчаяния, О'Лири с мольбой смотрела на пастыря. Тот сгорбился, сжал плечи и кулаки. Пиджак вместо сутаны смертью затянул фигуру, отчего Алистер будто сделался ещё более угловатым и ещё менее безрадостным. Печаль и нерешительность исходили из приоткрытых губ. Фланаган то и дело переводил взгляд со стола на торговку. И обратно. Затем глубоко вдохнул, не выдохнув.

– Зачем ты рылась в моих вещах?

– Я случайно.

– Как и в тот раз?

– Пожалуйста, – протянула О'Лири, заплакав с новой силой. – Пожалуйста, скажи мне правду. Успокой. В голове у меня сотня мыслей, и одна пугает сильнее другой.

Алистер опустил голову и медленно двинулся к торговке.

– Расскажи о своём прошлом.

– Я и в самом деле хотел рассказать, – признался Фланаган. – Но только тебе. И сильно позже.

– Как тебя зовут, Алистер?

Последним словом Района, словно самой себе, хотела подчеркнуть желаемое. Но встретив лютый взгляд чужака, поняла – на этот раз Фланаган ей подыгрывать не станет.

– Гарретт Галлахар.

– А Алистер?

– Так звали моего почившего отца.

– Откуда ты?

– Из Дандолка.

– Как же ты стал пастырем, едва выйдя из тюрьмы? – О'Лири кивнула себе через плечо в сторону стола. – Так ты в самом деле протестант?

– Я не пастырь. Но католик.

Района всхлипнула. Глубоко вдохнув, попыталась управиться с плачем. И на одно мгновение ей это удалось. Однако стоило морийке взглянуть в лицо Гарретту, как плечи вновь затряслись в отчаянии.

– А ты хорошо подкован в Божьих вопросах. Что это? Семинария? Колледж?

– Школа. Заканчивал вместе с братом.

– Выходит, Томас тебе всё-таки брат, – заметила морийка и усмехнулась.

– Района…

Галлахар протянул руку, но она оттолкнула её. Слёзы хлынули с пущей силой. О'Лири судорожно вдыхала и сжимала кулаки. Она вертелась на месте, взгляд её безумно носился по комнате.

– Всё это время ты врал всем нам. Держал за идиотов, – бросила в никуда О'Лири, приложив ладонь ко лбу.

– Послушай меня, – надломленным голосом взмолился Галлахар.

– Ты просто насмехался над нами! Смешно тебе было делать из всех жителей дураков?

– Района.

– Я не хочу ничего слышать!

– Тебе придётся!

Галлахар шагнул вперёд и, схватив морийку за предплечья, с силой встряхнул. Района притихла, в ужасе заглядывая в бледное лицо. Ныне она не находила в Гарретте былого простодушия и искренности. Алистера в нём не находила. Старческие глаза того помолодели, воспрянули воинственным духом, прямо как минувшим тёмным утром. Привычный цепкий взгляд теперь давил петлёй на шее. Губы Галлахара сжались в неприступную линию. Челюсти выступили вперёд. Пальцы с силой сжимали худенькие женские ручки. Перед Районой стоял преступник и лжец, который целый год пудрил мозги всему острову. От страха лавочница тихонько сглотнула.

– Выслушай меня, пожалуйста, – просьба Гарретта разнеслась требованием по комнате. – Дай мне всё объяснить.

Словно заметив, что всё это время О'Лири от страха перестала дышать, Гарретт отпустил морийку и отвернулся. Жилы проступали на его шее и лбу. Изнеможённые плечи поникли. Галлахар уронил руки и печально вдохнул.

– За что ты сидел? – дрожащим голосом спросила Района.

– Перестрелка на блокпосту на севере Ольстера. Попал под шрапнель и едва не умер. А когда меня выходили, дали девять лет за нападение.

– Вот откуда у тебя шрам, – ответила О'Лири. Затем подняла взгляд на чужака.

– Я служил в Северном командовании республиканской армии.

– Потому не отвечал на письма брата?

– Да, потому и не отвечал.

– Так ты из повстанцев? – недоуменно спросила Района, всхлипнув.

– Был им, – с тоской ответил Гарретт. – Но многое изменилось, когда я вышел на свободу.

– Что же?

– Ну, узнал много лишнего, – протянул Галлахар и горько усмехнулся. Обойдя торговку, он двинулся к столу и упёрся на него ладонями. – Например, о связи моего командования с рейхом. А быть среди мятежников, что сотрудничали с нацистами, мне не хотелось.

– Я не знала о таком.

– Вот и я не знал, – бросил Гарретт через плечо. – Поступил к ним в ряды совсем юным, когда сбежал из дома. Ничего во мне тогда не было. Только пустые манифесты о свободе.

– Почему ты просто не сказал правду с самого начала?

– Ты шутишь? Мне не было житья на большой земле. С одной стороны подпирали офицеры гарды, с другой – бывшие сослуживцы. Я просто бежал. Бежал к брату, – низкий голос тоскливо дрогнул. – Уж ты-то прекрасно знаешь, что бывшего заключённого не приняли бы местные.

Района не нашлась с ответом. Ей не хотелось внимать словам незнакомого мужчины. За широкой спиной и скорбным профилем она силилась разглядеть родного Алистера, прогоняя правду, как дурной сон. Однако за очередной безуспешной попыткой О'Лири уже и не смогла вспомнить, как выглядел нежный и сердечный пастырь, что принёс на Мори давно утерянную надежду. Глаза её взмокли от очередных слёз.

– Ты знал, что случилось с твоим братом?

– Подозревал, что произошло нечто ужасное. До меня дошли лишь несколько из его писем.

– А он знал, что происходило с тобой все эти годы?

Гарретт ответил не сразу. Выпрямившись, обернулся. Брови его поползли наверх, глаза распахнулись в отчаянии.

– Надеюсь, что нет, – наконец он тихо ответил. – Района, я знаю, что не заслужил прощение. Но ты – последняя, кого бы мне хотелось огорчать.

О'Лири медленно попятилась, стоило Галлахару двинуться в её сторону. Он настиг морийку у стены, но не стал подходить ближе. Смиренно сложив руки, Гарретт судорожно вдохнул.

– Прошу, позволь мне остаться. Хотя бы до следующей зимы. Не гони меня.

– Не проси меня о таком.

– Тебе ведь хорошо, когда я рядом.

– Как я могу тебе верить?

– Никак, – согласился Гарретт. – Но ты ведь хочешь.

Района зажмурилась, вытерев рукавом слёзы. Те же, в свою очередь, продолжали лить. В холоде они обжигали щёки, шею, щипали глаза. Но самое ужасное – они теребили образ пастыря впереди. Вот Алистер лоснился и дребезжал. Лицо его улыбалось, на щеке мелькала дорогая душе ямочка. Но Района умела нести правду, а потому тут же зажмурилась, бросив тешить себя ложью. Она вздрогнула, когда горячие узловатые ладони коснулись сперва её шеи, а затем щёк. Мозолистые пальцы принялись медленно потирать скулы, вытирая слёзы.

– Я мечтала о тебе.

– Как и я о тебе.

– Я мечтала встречать с тобой воскресенье в церкви. Встречать весну. Зачем же ты так?

– Всё это ещё не утеряно, – ласково прошептал Алистер. – Если только ты дашь мне остаться.

– А если нет?

Района открыла глаза. Гарретт опустил руки. Брови его сомкнулись на переносице, взор заволокло безысходностью. Пробирала она сильнее лютой зимы, отчего морийке сделалось больно дышать. И жить – тоже. Отстранившись от Галлахара, О'Лири отошла к дальней стене.

– Ты всех нас держал за дураков. А потому я расскажу всем на острове правду, если останешься. Дай им только повод возненавидеть тебя сильнее. Там уж и не представляю, что они сделают с тобой, – обняв себя за плечи, холодно бросила Района. – Но если ты покинешь Мори вместе с Йориком и не вернёшься, то я сохраню твой секрет.

Душа Гаррета Галлахара, казалось, покинула тело. Вновь принявши болезненный вид, лицо со старческими впалыми глазами напомнило морийке кое-кого. Прочитав во взгляде собеседника отчаяние, она узнала в незнакомце себя. Подобный взор принадлежали человеку, которому некуда было идти. Района и сама была такой когда-то.

– Ну? – спросила О'Лири.

Гарретт задумчиво кивнул. Не сразу и неуверенно. Но от его кивка Районе почему-то сделалось ещё больнее. Она попыталась совладать с новыми слезами, впившись ногтями в ладони.

– Если ты так решила.

– Я решила.