Тот день запомнился лютостью. Всё замёрзло: небеса, земля, море. Облака свинцом застыли над головами, превратив в затворника солнце. Мглистый воздух обомлел тишиной. Снег не шёл, однако навалившие до того сугробы успели замёрзнуть. Теперь затеряться на Мори стало ещё легче – блёклые холмы выросли прямо поверх старых, взворачивая и без того петляющую дорогу и пряча ту во льдах. Что же до моря – оно затаилось угрозой за кромкой острова. В своих мутных волнах пагубные воды прятали очередную беду.

Алистер не чувствовал пальцев, ковыряя доски церковной стены. В отчаянии он едва не содрал парочку ногтей. Шпигорям было не место в храме: те более свидетельствовали не об утерянной душе, но о грехе. Гнев согревал грудь пастыря, но конечности его ломило от холода. Он тихонько чертыхнулся, когда ножовка отскочила от стены.

Священник уродовал храм. Тесовые стены глухо отзывались под его руками. Гнилая крень на досках рвалась вокруг гвоздей, расходилась прикопами в разные стороны. Теперь пугающе знакомые лица проглядывались в этих щелях. В одном из них Алистер обнаружил своё собственное. С натугой вдохнув морозный воздух, он скрылся в церкви и направился прямиком в свою коморку за исповедальнями. Затем вышел обратно со спичками и поспешил наружу.

Вернувшись к уродливому пятну на доске, Фланаган внимательно осмотрел гвоздь. Металлический стержень слегка кренился в сторону – его, должно быть, погнул сам преподобный в тщетных попытках вытащить шпигорь.

– Посмотрим, что ты скажешь на это, – выдал Алистер и зажёг спичку. – Одна ведьма научила меня этому колдовству.

Священник поднёс спичку и принялся нагревать гвоздь. Пару раз провёл огоньком по шапочке, затем принялся нагревать стержень, пока древесный огарок не обжёг кончики пальцев. Хмыкнув, Фланаган достал ещё одну и начал заново опалять металл. Затем пару раз легонько стукнул по шапочке пальцем. Ничего. Слишком морозная погода тут же остужала горячую латунь. Гвоздь упорно держался на месте.

– Кто тебя так сильно забил-то? – проворчал Алистер и вдохнул. – Если расскажу ей, то ведь высмеет.

Сцепив руки на поясе, он отстранился от стены и нахмурился. Горечь тисками сжала горло, стоило пастырю вспомнить Району. Когда вернётся паромщик, и Фланаган отбудет с Мори, ему определённо будет не хватать морийки. Единственного вечера с ней. Алистер прочистил горло, когда услышал позади шаги. Обернувшись, он приметил президента острова. Тот запахнул полы жилетки, будто холод старику был нипочём. Лицо его увядало в безжизненную погоду. Глаза печалью встретили священника, но тотчас потупились.

– Здравствуйте, Бартлей, – бросил Фланаган.

– Здравствуйте.

– Вы здесь за каким-то делом?

Президент не ответил, приблизившись к настоятелю. Он тоской оглядел храмовые стены, запрокинув голову, а затем провёл ладонью по брёвнам. Рука его остановилась прямо у кривого гвоздя.

– Вы пришли на исповедь? – нетерпеливо спросил Алистер.

– Что вы делаете? – не глядя спросил Тиган.

– Выдёргиваю гвозди. Пытаюсь. Так вы пришли на исповедь?

– Нет, – рассеянно бросил старик. – Зачем их выдёргивать?

– Отвечу так, чтобы удовлетворить вас – защищаю нас от проклятия. Вдруг торчащие гвозди – плохая примета?

– Вам не следует серчать на нас, – нерешительно ответил Бартлей.

– Не серчаю.

– Но тем не менее вы собрались уезжать.

Понурый Алистер промолчал. Подняв ножовку с земли, он вновь начал возиться вокруг торчащего шпигоря. Прикладывался лезвием к стене и так, и так.

– Не верю, будто не серчаете. В кулуарах уже говорят, как вы на всех нас обиделись.

– А кто я? – спросил Фланаган. – Разве могу серчать?

– Почему нет?

– Такого дерьма на острове и без меня хватает.

Бартлей кивнул. Пастырь продолжил кружить у стены. Старик начал виться вокруг его рук. Нырял под плечи и заглядывал за пальцы, пару раз дёрнул ножовку на себя. Фланаган хмыкнул разок-другой, но затем выдернул инструмент из старческих рук и отошёл.

– Вы не могли бы не мешать мне?

– Я хочу помочь, – ответил Тиган, устало вдохнув. – Зачем вам выдёргивать гвозди, если всё равно уезжаете?

– Я уже ответил.

– Это не ответ.

– Ещё какой! – выпали священник. – Бартлей, в самом деле, зачем вы здесь?

Тиган помрачнел. Сложив руки, старик пробежался взглядом по настоятельскому лицу. Должно быть, выискивал правду в морщинах на лбу. Взор его, жалостливый и мертвецкий, понукал к милости. Он пробирался внутрь через очи, ноздри, рот и уши, заполоняя живот тревогой. От убитого вида президента Алистеру сделалось не по себе.

– Вы сам не свой после того, как посетили дом Бенджи.

– Это неправда.

– Может, мы, морийцы, кажемся вам, городским, совсем уж дураками, но это неправда. Я не идиот, Алистер. – Бартлей набрал в грудь воздуха. – Однако в жестокости Мори не изменить.

– Возможно, мне было бы чему поучиться у вас, не верь вы в волю случая и порчу.

– Не все верят в это. Да и буду честен, никогда не соотносил смерть Бенджи с чем-то сверхъестественным. Жалко мальца, да и только.

Перекрёстный взгляд беседующих всколыхнулся, покрыв всклянь весь остров ложью. Полутона в их роговицах отливали то опаской, то откровенной угрозой. Алистер притих, высматривая в заносчивом лице истину. Только сейчас глупому настоятелю подумалось – что если Манус солгал? Что если морийцы не верили ни в какое проклятие, но прикрывали им душегуба, чтобы священник не прознал правду? На Мори прятался убийца – и остальные могли прекрасно об этом знать.

Так кто кого держал в дураках в итоге? Алистер остров? Или Мори пастыря?

– Вам не жаль его, – отрезал Фланаган.

– Да, – сдался Бартлей. – Но мне жаль моего сына.

Священник перевёл взгляд со скрюченного старика на горизонт. Белесая земля сливалась сухостью с небесной хмарью. Даже опасные пути у курганов терялись, переплетаясь меж собой и разбредаясь вновь. Они обманчиво подводили путников к отвесным скалам.

– Вы не пытались с ним связаться? – спросил Алистер. – Понимаю – война. Однако благодаря вашему усердию и воле в такое-то время нашёлся священник для Мори. Пусть и не самый лучший, но всё же.

Бартлей опустил голову. Пастырь отличил тихий всхлип.

– Возможно, вы нужны ему сейчас. А если помедлите, то будете корить себя остаток дней. Поверьте мне. Уж я-то знаю, о чём толкую, – тихо продолжил Фланаган. – Каждая минута – сплошная боль.

– Лори погиб, – ответил Тиган. Голос островитянина задрожал на высоких нотах. – Через два месяца после отъезда пришла телеграмма о смерти моего мальчика.

Президент протёр рукавом нос и смачно шмыгнул. Слёзы текли по впалым старческим щекам, но Бартлей не вытирал их. Вероятно, не признавал.

– Мне очень жаль. Вас и Лори.

– Он не хотел уезжать. Такой домашний мальчишка, нежный. Был когда-то. Чего вдруг на него нашло?

Тиган вновь всхлипнул. Тело его нещадно трясло. Но священник знал – дело не в морозе. Неживое и немёртвое, лицо морийца заплыло воском, блестело на скудном солнечном свете. Оно напоминало ту мёрзлую глину у кладбища – вроде и переменчивую, но с застывшими трещинами тоски и несчастья.

– Я хотел, чтобы он возмужал. Поступил в Гарду.

– По крайней мере, его постигла достойная смерть.

– Если бы! – горько усмехнулся старик. – Он умер преступником.

Алистер оторвал взгляд от горизонта и покосился на островитянина, нахмурившись. Президент стыдливо пожал плечами и вновь вытер нос рукавом.

Имелась ли сложность в том, чтобы раскрыть человеку секрет, о котором знал весь остров? Или она крылась в том, что предстояло открыться единственному, кто ещё не знал о тайне?

– Его застрелили полицейские на одной из стычек в Каване. Полагаю, на первой его бойне.

– В каком командовании служил Лори? – спросил Алистер.

– Мне-то откуда знать? Это имеет значение?

– Уже нет, – тихо согласился Фланаган. Грудь расширилась под натугой воздуха, когда он печально потупился. – Вы считаете, что Бенджи знал о планах вашего сына, так?

Тиган не ответил. Он задумчиво разглядывал гвозди в церковных стенах. Крупный нос раскраснелся и опух ещё сильнее. На щеках по-прежнему проглядывались влажные дорожки. Шероховатая кожа блестела, следы боли и сожалений будто оживили её. Так, самую малость.

– Если бы Бенджи поделился с вами, вероятно, вы смогли бы помочь сыну. Но разве он должен был?

Президент вновь отмолчался. Приблизившись к преподобному, он провёл ладонью по древесине. Некогда гладкие, благодаря человеческим рукам, стены теперь встретили их же гнилью и занозами. Тиган легонько поковырял шапочку кривого гвоздя.

– К чему Бенджи, если Лори сам мог со мной поделиться?

– Вы уверены, что он не пытался?

– Нет, – ответил Бартлей и взглянул на пастыря. – Вы за это меня презираете, да?

– Нет.

– Не врите мне.

– И вы себе тоже. Вас не должно беспокоить, что я думаю.

– Как же? – с нажимом спросил президент. – В самом деле? Это говорите мне вы, после того, как я годами вымаливал на Мори священника?

Укорённый Фланаган тотчас опустил глаза долу. Нервно облизнувшись, он принялся разглядывать свои руки. Ладони ничем не отличались от изуродованных стен церкви. Грубые и узловатые, под огрубелой кожей они прятали мышечные шишки, как капы на больном дереве. Шпигори сродни каждой мозоли и рубцу таили в себе черты давно ушедших. Их лики искоса глядели на священника. Они шептали:

"Внутри прятался лжец".

Алистер окинул взором храм. Обитель лжи.

– Нужен ли Мори священник? – наконец спросил пастырь.

– Надо же! – ахнув, возмутился Тиган. От досады он вскинул руками и отошёл от церкви. – Вы теперь-то спрашиваете?!

– Да.

Бартлей махнул рукой и отвернулся. Настоятель знал – президент старательно прятал лицо, потому что сам не знал ответа.

– Столько усилий, и всё зря! Вы ведь всё равно уедете.

– Я старался помочь вашему острову.

– Я не помощника вымаливал. Это другое, – заметил Тиган, обернувшись. Гнев одарил помутнённый взор ясностью. Старик в гневе сжал кулаки. – Может, это вам помощь нужна? Давайте, будто кто против! Здесь помочь?! Может, в церкви? Точно!

Президент кинулся к стене и похлопал по ней ладонью. Настоятель лениво протянул руку.

– Успокойтесь, прошу вас.

– А я спокоен! Это ведь не я уезжаю! Где помочь? С гвоздями?

Бартлей метнулся к кривому шпигорю и вцепился в его шапочку голыми пальцами. Потужившись, он оскалился. Священник фыркнул, шагнув к старику.

– Прекратите, вы себе все ногти так вырвете! – бросил пастырь, но мориец и не думал останавливаться. В исступлении он вскрикнул, взявшись за металлический колышек с другой стороны.

– Вот она помощь! – проорал Бартлей, зажмурившись.

– Вы так только хуже сделаете!

Алистер уже было бросился к Тигану, но тот вскрикнул и отпрыгнул от стены. Одной рукой удерживая вторую, он начал истошно скулить. На рукаве показалась кровь.

– Бог ты мой! – сквозь сжатые челюсти завыл президент.

Фланаган подбежал к островитянину и оглядел руку. Почти вся кисть окрасилась багрянцем. Средний и указательные пальцы раздулись, с их кончиков свисали ошмётки кожи. На одном из них затерялся ноготь.

– Дайте мне взглянуть, – потребовал пастырь.

– Нет, – обиженно ответил президент, продолжая трясти раненой рукой.

Красное пятно маячило огоньком в морозную белесую погоду. Снег под ногами парой капель окрасился в алый. Старик завыл, удерживая больную руку.

– Как же больно, – простонал Тиган.

– Дайте мне взглянуть, в конце концов!

Алистер поймал больную руку Бартлея и сжал предплечье подмышкой. Прищурившись, он пригляделся к увечьям. Ноготь на одном пальце бесследно исчез. На втором – на половину отломился. Голые мышцы пульсировали и живительно плели заговоры.

– Боже, – прошептал священник.

Однако Бартлей, подпрыгнув на месте, вывернул сжатую руку, отчего кисть прямо больными пальцами уткнулась в правый бок пастыря. От соприкосновения с шерстью голой раной президент снова вскрикнул. Фланаган невольно отпустил старика. Испугался – сам не понял чего. Сутана-то плотная.

– Вы что, добить меня решили?! – провизжал Бартлей и прижал кисть к груди. – Вот так, помогай чужакам.

– Нам нужно к сестре Кэлли. Я провожу вас.

– Сам дойду! – обиженно выпалил старик, двинувшись прочь. – Сиди, уговаривай вас ещё.

– Да я не уплыву никуда, – нерешительно ответил пастырь.

– Да уж, конечно! Делайте, что хотите.

Старик махнул здоровой рукой и поспешил по скользкой дорожке. То ли он хотел быстрее затеряться среди заснеженных холмов, то ли пастырь пожелал поскорее остаться одному – неизвестно. Но спустя пару мгновений сгорбленный силуэт островитянина исчез. Алистер озадаченно вдыхал морозный воздух в одиночестве.

– Что за день? – спросил священник у Мори. – Что за жизнь?

Подняв одну руку, он оглядел правый бок. На тёмной ткани рясы тут же бросилось в глаза кровавое пятно, отчего священник вздрогнул. Рёбра его запели гулкой болью, грудь сжалась от страха, но стоило Алистеру моргнуть, как кровь превратилась в багровую кляксу. Священник судорожно вдохнул и бросил взгляд на тропу, по которой укатился куда-то раненый президент. Ещё не хватало, чтобы кто увидел то, чего не следовало.

Ещё раз глубоко вдохнув, Фланаган покосился на гвоздь. Тот рдел почкой, мышечной жилкой на древесной стене. Пастырь разочарованно покачал головой, а следом, подобрав ножовку, унёс её в церковь. Прикрыв дверь храма, он двинулся к себе домой переодеться. Вдруг Района заметит пятно? Нечего напоминать ей о своих тайнах.

Верил ли настоятель, что О'Лири разгадала его секрет? Ничуть. Мир ведь ещё стоял на своих валких перилах.

Алистер не чувствовал пальцев, ковыряя пузыри на ладонях. Временами он вытягивал шею и оглядывал заснеженные пригорки, вслушиваясь к стенаниям ветра, будто пытался уловить в нём голос президента. Тот не поверил пастырю. Ещё бы, сам Фланаган не поверил себе, солгав, будто останется на Мори.

Море лязгало скалистые берега. Всё норовило поглотить маленький остров, однако враждебный Мори держал оборону. Пока. Пастырь бросал вдумчивые взгляды в сторону волн, будто умел читать их язык и слышать их слова. Но море не отвечало. Люди – вот за кем пряталась последняя тайна острова.

Алистер замедлил шаг, завидев впереди Эдалин с дочурками. Топталась она у шаткой калитки настоятельской лачуги, волоча девчонок с одной стороны в другую. Те послушно молчали, угрюмые и недолюбленные, превозмогая мамин дурной характер. Долго ли? Стоило Уолш приметить священника, как она выпустила из рук детские пальчики и двинулась к Фланагану с претензией:

– Я смотрю, забор вы так и не переставили.

– Верно смотрите.

Глаза её обдавали морозом сильнее снежного покрова. Но на этот раз дело обстояло иначе. То ли правда скрывалась в припухлости век, то ли – в пятнах чуть ниже. Реденькие волосы жидкими полосами облепили череп, плешивый полушубок криво свисал с угловатых плеч. Один носок Эдалин был натянут почти на всю голень, в то время как второй сполз к щиколотке. Нечёсаные дочурки, впрочем, неопрятными казались всегда.

– Зачем вы здесь? – спросил Фланаган. – Все знают, что меня можно найти в церкви.

– Тогда в таверне вы сказали, что снимаете свои полномочия. Думала, с тех пор вы не надевали рясу.

– Такое я не говорил.

– Это неважно. Я вот только примчала от своего дома. Сидела там подолгу, думала.

– Так зачем же вы здесь, Эдалин? – нетерпеливо спросил пастырь.

Уолш поджала губы и отвела взгляд в сторону. Она печально мотнула головой.

– Мэгги зарезала телёнка.

Мори на пару мгновений притих в скорби. Телёнок Алистер вроде казался неприметным объектом местного ландшафта – сурового, но по-своему прекрасного. Его медная шкурка цвела осенью, пестрила красками белфастской Гранд Оперы. Но кроме спешно крепнущего и растущего пятна, бычок не запомнился ничем примечательным. Так почему Фланагану сделалось тоскливо, когда он услыхал новость от Уолш? Закусив губу, пастырь судорожно выдохнул и уронил голову на грудь, словно шея его надломилась.

– Ясно, – прошептал священник. – Всё-таки спустили с него шкуру.

– Если вас это утешит, то в тот день я была на вашей стороне.

– Не утешит.

– Я даже позволила вам наговаривать на моего мужа.

Алистер поморщился при упоминании Йорика. Уолш, впрочем, тоже безнадёжно обняла себя за плечи и вдохнула. Её усталое выражение, однако, сменилось удивлением, когда морийка взглянула на бок священника. Она потянулась, но тут же отняла руку.

– Что это? Вам плохо?

Фланаган посмотрел на свой бок и прижал к рёбрам руку. Вымученно улыбнулся, до того жутко, что женщина с опаской отстранилась.

– Всё в порядке. Это не моя кровь.

– Чья же?

– Бартлея. Он поранил руку, пытаясь вытащить гвоздь, – протараторил настоятель. – Там, у церкви.

Уолш недоверчиво кивнула и отошла к девочкам. Присев на колени, морийка обняла их. На одно детское плечико водрузилась её квадратная голова.

– Эдалин, вы ведь пришли не об Алистере скорбеть, – выдал священник. – Так зачем вы здесь?

– Йорик выгнал меня, – ответила Уолш и заплакала.

Девочки продолжали стойко держаться под мамиными слезами. Они не смотрели ни на мать, ни на друг друга. Не тянулись обнять рыдающую Эдалин.

– Из-за чего? – спросил Алистер. – Как посмел? Вас да с двумя детьми.

– Всё так навалилось, – сквозь плачь пролепетала Уолш.

– Что случилось-то?

Фланаган подошёл и склонился над морийкой. Его тень опоясала три головы и одну печаль. Он сжал кулаки в недовольстве.

– Я с ним разберусь, – бросил священник и отвернулся.

– Погодите! Не надо! – Эдалин поднялась на ноги, стоило настоятелю отойти. – Не трогайте его.

– Довольно! – огрызнулся священник. – Йорика ни по какому делу трогать нельзя. С чего бы?

– Я сама виновата!

– Как же можно провиниться, чтобы в мороз с детьми оказаться на улице?!

Фланаган обернулся к женщине. Глаза её, казалось бы, вытекли вместе со слезами. Она кусала губы и виновато оборачивалась на дочерей. Каждая смотрела кто куда: одна – на море, другая – в сторону своего дома. Милостью к Уолш малышки не взошли.

– Йорик не виноват.

– Так что случилось? – настойчивее спросил пастырь, приблизившись к морийке.

– Просто он прознал, что… – Уолш вновь обернулась на дочерей. – Что я люблю другого.

– Другого?

– Не совсем люблю, конечно, но ведь и сам Йорик тоже мне верность не хранит.

– Вы что, водили в постель другого мужчину? – тихо спросил пастырь. – Зачем?

– Так он тоже гуляет!

– Эдалин! Как же так? А как же ваши дети?

– Да и что дети-то?! – всхлипнув, крикнула Уолш.

– Вы же больше всех обвиняли Району в блуде! А сами-то?

– Она-то тут причём?! Вечно вы лезете со своей Районой!

– Как вы не понимаете? – возмутился Фланаган. – Из-за вашего с супругом поведения страдают девочки.

Алистер притих, когда белокурые головы повернулись в его сторону. Девичьи лица выглядели беспристрастными, как всегда. Они непонимающе моргали, выворачивая шеи, точно совята. Пастырь хмыкнул.

– Не при них.

– Я не на суд пришла, – обиженно выпалила Эдалин.

Алистер пристыженно притих. Он не судья – так сам решил. А значит, ему пристало молчать обо всех тайнах Мори. Настоятель печально вдохнул и оглядел свою лачугу. Слишком мало места для матери с двумя дочерями.

– Вам совсем некуда идти?

– Некуда, – отрезала морийка. – Мы и без того почти весь день просидели на скамейке у своего дома.

– Что ж, тогда добро пожаловать. Но не радуйтесь, Эдалин. Лучше оставьте дочерей и возвращайтесь к мужу. Миритесь, прощайте друг друга.

– Я уж без вас как-нибудь разберусь.

– Не жалейте себя. Жалейте детей. Они уж точно не заслужили такой участи, – с заметным отвращением в голосе ответил Алистер. – Я на днях поговорю с Бартлеем. Дом Томаса и так пустует. Может, удастся пристроить вас туда. Пока.

– Я в дом висельника не войду, – предупреждающе выдала Эдалин. Руки её легли на детские плечики в защите. – И дочерей не пущу.

Девочки слегка надули губы и прижались головками к материнским рукам. Холоднее, чем можно было представить. Их печальные ясные очи напоминали морийское небо. Извечно его заволакивало облаками, мглой и местными поверьями. Так и детские невинные глазки сурово глядели на священника из-под пелены несчастий. Фланагану оказался знаком этот взор. Когда-то он точно таким же глядел на мир вокруг – глазами рано повзрослевшего ребёнка.

Эдалин вновь всхлипнула и осела на землю. Обняв дочурок, она тихо заплакала.

– Простите меня. Не такую жизнь я нам хотела.

Алистер вдохнул и обернулся в сторону холмов. Чуть пройдя по извилистой невидимой тропе, можно было нарваться на дом прежнего настоятеля. Самый большой и роскошный, ныне он пустовал, а столь значимую фигуру на острове впредь нарекли просто висельником. Сколько провисел труп Томаса, прежде чем морийцы соизволили снять его с петли?

Редеющий плач Уолш напоминал пастырю о бедах. О перемещённом после бойни фронте. О пороховой дымке, что застелила улицы и стекала в кюветы. О стонах задетых картечью бойцов. Надсадное и нарастающее, это стенание становилось беззвучным на выдохах. Так громыхало небо в ненастье. И море тоже.

– Плачьте, – тихо уронил священник. – Временами сожаления – единственное, что у нас остаётся.

– Не измывайтесь надо мной, – провыла Уолш, отняв лицо от детских плеч.

Алистер украдкой взглянул на девочек. Безжизненные лица их теперь скорбью окружили мамину голову. Они не обняли Эдалин в ответ, но тихонько посапывали. Глаза их заволокла пелена слёз.

– Просите холмы покрыть вас, – прошептал Фланаган.

С этими словами настоятель сунул руку под полы сутаны и выудил из кармана ключ от лачуги. Он протянул его одной из девочек, а затем развернулся, медленно скатившись с кургана.

Уж больно много сожалений выпало на настоятельскую голову. Алистер с трудом выдерживал плач Эдалин, но глядеть на вымученные детские лики он не смог. А потому спасся бегством. Тот день надолго запомнился священнику страданием. Не самым страшным и жестоким, но весьма болезненным. Тот день запомнился кровью: президента, израненного материнского сердца и, разумеется, бычка Алистера. Преподобному по-прежнему казалось: стоило ему пройти мимо кладбища, как он непременно сыщет среди гранитных глаз одни безмятежно живые – телячьи. В суеверья пастырь не верил. Однако чувство надвигающейся беды железной хваткой уцепилось за желудок. Впрочем, давно уже. Сам Мори частенько напоминал священнику о беде, сиречь об упрятанном за курганами несчастье.

Церковная колокольня отчётливо проглядывалась с дальнего пути. Она удерживала налитый свинцом небосвод. Кончик креста буравил застывшее облако на самом верху. Фланаган гадал: вероятно, эту ночь ему придётся переждать прямо в церкви. Эдалин с дочурками и без того будет тесно в крошечной хижине настоятеля. Возможно, стоило самому решиться переехать в дом преподобного Томаса. Всё равно никто жилище мертвеца занимать не собирался. Так почему Алистер временил с этим? Не хотел беспокоить покой самоубийцы? Или боялся обнаружить и там что-то поистине ужасное?

Пастырь ускорил шаг, приближаясь к храму. Руками он неустанно потирал свои плечи, пытаясь согреться. Даже ранним утром мороз так не пробирал. Неужели дело обстояло в обилии плохих новостей?

Алистер запрыгнул на крыльцо и скрылся в церкви, плотно закрыв за собой дверь. Воздух внутри дребезжал холодом сильнее, чем снаружи. Клубы пара пуще повалили изо рта священника. Зима дышала на запотевшие витражи, обливала зябью деревянные скамейки. Любопытства ради Фланаган присел на корточки и коснулся ладонью металлической плитки. Вздрогнув, он отнял руку и ухмыльнулся. Ему непременно захотелось припасть грудью к полу, чтобы унять болезненную тревогу. Несомненно, в такие морозы морийцы стали реже посещать воскресные мессы. И Алистер их не осуждал. Мори выходил из спячки только к полудню, а то и позже. Иначе было не прогреться.

Внезапно впереди послышался шум возни, и Фланаган поднялся на ноги, затаив дыхание. За скамейками ничего не проглядывалось, как и во всей зале. За щелями едва прикрытых дверок в исповедальнях также ничего не обнаружилось. Пастырь нахмурился, двинувшись вдоль них. Разок он обернулся, убедившись, что двери церкви были плотно закрыты. А когда до его ушей донёсся очередной шорох, то настоятель сразу понял, откуда тот исходил. Алистер спешно двинулся к комнате за кабинами.

Сердце его замерло. Казалось бы, священник даже не дышал, пока подходил к комнате. А возможно, так оно и было. Пастырь нахмурился и воинственно сжал кулаки, приблизившись к двери. В груди раздался глухой удар, когда её толкнули с обратной стороны. Деревянный косяк угодил прямо в настоятельскую скулу, и священник отвернулся, поморщившись.

– Чтоб тебя! – воскликнула Района, выскочив из-за двери. – Вы тут откуда взялись?

Алистер в гневе вцепился в дверь и толкнул её. Он сжал челюсти и окинул О'Лири гневливым взглядом.

– Я-то? Вы тут что забыли?

Сбитая с толку лавочница непонимающе разглядывала пастыря, будто дерево выросло прямо посреди церковного нефа. Кудри её пушились в разные стороны, глаза с вызовом вытаращились. Она тяжело дышала. От наглого вида торговки священник фыркнул.

– Я задал вопрос, – отчеканил Фланаган.

– Я просто заходила.

– Зачем?

– За вами, – ответила Района и довольно улыбнулась. – Но сейчас мне пора.

О'Лири обернулась на прикрытую дверь и поправила волосы. Затем она улыбнулась ещё раз, но глаза её продолжили беспокойно метаться по настоятельскому лицу.

– Зачем вы искали меня?

– Я искала вас, – подтвердила Района и кивнула. – За тем, чтобы предупредить: телёнка всё-таки зарезали.

– Это я уже знаю.

– Что ж, отлично. Тогда я пойду.

О'Лири спешно обогнула плечо пастыря и зашагала к выходу. Она не обернулась, когда прикрывала за собой дверь.

– Приходите на службу! – бросил в спину Алистер.

– Непременно! – раздалось откуда-то с улицы.

Фланаган вдохнул и бросил безумный взгляд на дверь комнатки. Затем перевёл его на место, откуда только что исчезла тень Районы. Сжав кулаки, он вошёл в коморку за исповедальнями и огляделся. Письменный стол, стул, канцелярский шкаф. Книги, старенький пиджачок на спинке стула и бумаги на столе. Ничего не изменилось. Вещи он оставил в таком же расположении, когда покидал комнату. Во всяком случае, пастырь искренне надеялся, что память его не подводила. Но какая-то из этих вещиц встревожила Району. И Алистер догадывался, какая именно.

Медленно подойдя к столу, Фланаган окинул взглядом лежащие книги и Библию. Пальцем провёл по её кромке. Ноготь наткнулся на выбивающийся уголок бумаги. Пастырь в досаде зарычал и поддел пальцем нужную страницу.

"Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты…"

Алистер перевёл взгляд на криво лежащий конверт. Закусив губу, всеми силами пытался унять дрожь рук, пока доставал из него письмо. Района читала его. Фланаган не мог так неаккуратно спрятать столь сокровенную вещь. Он прикрыл на мгновение глаза. Впредь всё изменилось – священник более не разгадывал тайны острова. Он оплошал и допустил то, что его секрет вылился и всколыхнул Мори. Глубоко вдохнув – но не выдохнув – он начал читать. Письмо начиналось так:

"Здравствуй, Алистер!

Пишу тебе с райского острова Мори. Не поверишь, но это волшебное место, которое, точно по Божьему велению, обтекают все невзгоды стороной. Людей здесь немного, зато все добрые и душевные. И погода всегда чудесная.

Не могу дождаться, когда ты прибудешь. Проблем у тебя и так невпроворот, потому не хочется донимать тебя. Однако, несмотря на покой, обуявший меня на Мори, не могу больше скрывать, как мне тоскливо. Маме про это и не скажешь, сам знаешь, – она и так после потери супруга никак не оправится.

Я тут уже хорошо обосновался и смогу тебя пристроить. Морийцы не отличаются остротой ума, но вреда от них я тоже не видел. Так что, здесь можно спрятаться – сам Бог забыл про этот остров. Прости ещё раз, что так долго не писал. Надеялся, что смогу самостоятельно справиться со своей печалью. Но с тобой вместе – представляю – как же легко и хорошо станется обоим! Только прошу, пиши чаще. Твои редкие письма полны неясностей. В конце концов, твоя обида на мать (за себя и отца) ведь не должна касаться меня, правда? Я устал от подобного. И только ты в силах исправить это.

Прошу, не делай никаких глупостей. Приезжай ко мне. Когда-нибудь. Не убоюсь зла тогда, потому что ты со мной.

Твой братишка, Томми".