Тот вечер забылся, будто его и вовсе не существовало. Неизвестно, озаряли ли небеса сумрачную землю покоем, или же гром рассекал воздух угрозой. Помнилось лишь, что в доме старика было слишком холодно, будто Мори с особым усердием кутал маленькой домик морозами. За окном море стяжало покорность мерроу. Оно буйствовало, словно пыталось упрятать в своих громыханиях страшный секрет, что вот-вот норовил вырваться наружу и пуститься галопом по всему острову.

Безжизненный Алистер сидел за столом и глядел на дремлющего старика. Совсем недавно сестра Кэлли покинула больного, только вот самому Манусу не становилось лучше. Района подумывала о том, чтобы увезти старика в столицу на лечение, но Фланаган знал: больной не осилит тяжёлый морской путь. На деле же его самого мало заботила жизнь морийца. И стыд он за это не испытывал. Зато вина колола, в свою очередь, за отсутствие того самого стыда. Пастырь превращался в бесчувственное и хладнокровное животное, точно рыбёшка, что плавала у берегов острова. Даже врал себе, будто становился таким из-за здешних краёв. О'Лири бы с ним согласилась: Мори действительно убивал всё человеческое. Только на деле это было враньём. Однажды море принесло на своих волнах смерть – в ней крылась истина. Не иначе.

Алистер смотрел на хворающего и видел петлю с нефа. А ведь самого узелка и не было: его спилили ещё до приезда пастыря. Так почему же он отчётливо различал пагубное кольцо? Своё ли?

Мори, казалось, убивал крохи человеческого, что ещё имелись у настоятеля. Он с готовностью расплачивался ими с морем, закидывая, словно наживки, воспоминания в надежде выудить правды острова. В действительности священник не получил ни одного ответа, и даже украденное письмо не приоткрыло завесу самой главной тайны.

Отчего преподобный Томас покончил с собой?

Быть может, он также пытался выудить правду из острова или моря, расплачиваясь чувствами, памятью и надеждами. Только вот оное всё закончилось, а истина так и не появилась.

Огонь масляной лампы трепетал в сумраках крошечной комнаты. Гладкие стены превратились в полотно, на котором отплясывали тени. В тот вечер особенно заметно выбивался перевёрнутый крест. Алистер старался на него не глядеть. Сидя на стуле, он, казалось бы, внимательно наблюдал за больным. Но взгляд его будто просачивался через тело хворающего, устремляясь в черноту какого-нибудь из углов.

Фланаган не ел с поры, как прочитал письмо, адресованное Галлахару. Голову его окружили колючие тиски боли, плечи сами собой прогибались к грудной клетке. Он был бледнее самого Мануса, представлялся маревом чужого обиталища. Кто знал, возможно, над Алистером клубилась угроза, что могла превратить священника в очередной призрак острова? В очередную загадку неприкаянного духа Мори, которую будет пытаться разгадать следующий приезжий.

– Пахнет полем, – прозвучало в тишине. Глухое замечание вылетело из уст больного и тут же исчезло.

Настоятель поднялся со стула и приблизился к старику. Приложив ладонь ко лбу, он сразу ощутил жар, а затем цокнул языком и скрылся в кухне. Открыл окна в доме, принёс влажное полотенце и уложил его на горячую кожу недужного.

– Пахнет выжженным полем, – повторил старик. – Выжженное тамошним обманом.

– Да, – Алистер согласился с бредом.

– Выжженное человеком. Выжженный мной.

Вспотевшее лицо Мануса блестело при тусклом свете. Плечи его сотрясались в ознобе, а потому пастырь плотнее закутал больного в одеяло. Кэлли велела молиться, вот Алистер и молился с десяток раз на дню. Уже не о выздоровлении.

– Ты смерть? – с натугой спросил мориец, повернув голову. Глаза его распахнулись в недоумении. Но не в ужасе. – За мной пришёл?

Бледный, весь в чёрном, с полными мрака глазами Фланаган попытался улыбнуться. Вышло не очень. Присев на колени, он взял в свои руки дрожащую ладонь старика. Когда-то мясистая кисть впредь походила на детскую ручку, что жалобно вцепилась в настоятельские пальцы.

– Вовсе нет.

– Ты призрак? – пуще прежнего встревожившись, молвил мориец. – Пришёл судить меня?

– Я не судья.

– А кто ты?

– Алистер. Пастырь. Нет надобности помнить меня.

– Алистер, – задумчиво прошептал Манус и опустил взгляд. – Не знаю такого. Знаю Томаса. Он здешний настоятель.

– Уже нет, – с горечью заметил Фланаган.

– Ты пришёл приговорить меня? Знай, достойной смерти я не заслужил. Хоть вешай вверх ногами.

Старик повернул голову в сторону арки. Взор его поднялся, и бледные губы раскрылись в исступленной агонии. Шёпот прозвучал так отчётливо, будто тот бормотал в ночном тумане.

– Хоть на том кресте.

– Я пастырь. Молюсь за вашу душу. За здоровье.

– За душу. Это хорошо.

На этом Манус судорожно вдохнул и закрыл глаза. Тогда-то Алистер и решил, что этот дом живым покинет он один. Рука старика ослабла в крепкой хватке священника.

– Лучше молись за Бенджи. Ему это нужнее. Он заслужил, – пробормотал больной.

– Хорошо. А вам лучше отдыхать, – ответил священник и поник головой.

Внезапно Манус раскрыл глаза и попытался вскочить, отняв кисть от ладони пастыря. Рухнув, он с неведомой силой подскочил снова, а затем, сбросив с себя одеяло, натужно заорал:

– Что ж мы за отцы такие, раз не можем защитить сыновей? Что за матери, раз не можем сберечь дочерей? – голос старика сорвался от плача, и он вновь рухнул на кушетку. Манус начал стонать, кусать губы и сжимать в кулаках штанины, пока Фланаган удерживал его за плечи. Недужный изворачивался в жёстких тисках, будто бесноватый.

– Держитесь! – на вдохе бросил Алистер и, принявшись осматриваться, накрыл больного одеялом. Он побежал на кухню и вынес пузырёк, который дала сестра Кэлли. Схватив первую попавшуюся кружку, начал по капли наливать лекарство. – У вас жар.

– Вот оно, проклятье отцов Мори! – прокричал Манус, рыдая. – Как мне жить убийцей?

Больной вцепился в руку священника, стоило тому приблизиться с кружкой. Старческие глаза с ужасом выпучились, не на шутку напугав Фланагана. "Лицо покойника, – подумал настоятель. – До жути знакомое лицо".

– Вам нужно выпить, – скомандовал Алистер.

– Как мне жить убийцей? Ответь мне, раз ты судья!

– Выпейте это, немедленно! Только тогда станет легче! – потребовал пастырь, пытаясь схватить трясущиеся руки больного.

– Я сгубил его! Убил Бенджи в его же доме! Теперь рассуди меня! Будешь ли дальше молиться за мою душу?

Фланаган, замерев, перестал бороться с Манусом. Бледное лицо озарилось осознанием, брови медленно поползли к переносице. Жизнь загорелась в мёртвых глазах, истина мехами раздула в них новый пожар. Священник рассматривал бескровное лицо морийца и не находил в нём больше черт знакомого старика. Тот, наконец докричавшись до настоятеля, замер и с испугом встретил тяжёлый взгляд Алистера. Он перестал бороться. Со всем и сразу. Истощённый и посеревший, некогда тучный Манус тоскливо опустил глаза и заплакал с новой силой. На этот раз плач его сделался тихим и ропотным, но слёзы возымели больший вес, окрашивая старческое лицо муками. Вцепившись в чёлку, мужик завыл.

– Вы убили Бенджи? – прошептал Алистер, не веря, что молился за убийцу. – За что же вы так?

– За гнев свой! За глупость! – крикнул Манус и закашлял, когда рёв его сорвался.

– Что случилось? Что же вы не поделили?

– Он сказал, что уйдёт. Воевать и смутьянить, не иначе! Лить кровь! Как Лори. – Манус судорожно вдохнул. – А все мы знаем, как тот кончил. Я так ему и сказал. Сберечь хотел.

Старик, припав ликом к ладоням, зарыдал сильнее. Тело его сотрясалось, хриплый голос саднил горло самого пастыря. Плач походил на морской прибой. Ледяные волны накатывали тоской. Они выносили на берега горе, а затем тут же опустошали их, оставляя за собой следы утаённых страданий. Такое море могло выбросить на берег только мертвецов. Бенджи среди таких не числился. Он никогда не покидал остров.

– Я ударил дурака спьяну. А он упал уже мёртвым.

– Где вы его схоронили?

Манус оторвал лицо от ладоней и взглянул на священника заплаканными глазами. Это были живые глаза – не очи больного, не очи того призрака, что сторожил каждую лавочку на Мори.

– Во дворе. За домом.

– В саду, – добавил Алистер.

В самом благостном саду на Мори. На том росли кустарники, цвела бузина и отливала живостью трава. Этот клочок земли временами напоминал острову, что на горизонте не всегда таилась мгла. Непонятно, питал ли собой почву Бенджи, или вкладывал в каждый росток собственную душу Манус. Но как бы старик не пытался закрасить свой грех красотой, убийство не скроешь. Достаточно было взглянуть на Лани и её телёнка. Они никогда не приходили во двор Бенджи пожевать травы, пусть и всегда открытая калитка встречала каждого страждущего и нуждающегося.

Сгорбленный Манус уменьшался с каждой пролитой слезой, словно глаза исторгали саму жизнь. Обняв себя за плечи, он тихонечко хныкал и поскуливал, кусая губы. Алистер стоял рядом, удерживая кружку в руках. К собственному стыду, настоятель обнаружил, что невидимая ноша на его плечах стала чуточку легче. Одним вопросом в бессонную ночь меньше. Чего не скажешь о больном. Старик таял где-то в складках одеяла, и лишь плач свидетельствовал, что где-то в комнате прятался рачительный хозяин чужого дома.

– Бенджи, – простонал Манус и ударил себя кулаком по лбу, всхлипнув. – Бедный Бенджи, я ведь просто хотел сберечь тебя от погибели. От войны. Не как этот идиот Бартлей.

Фланаган не боялся смерти. Убийц – тоже. Бывало, он делил с ними рвы и ночлежку, видел их проплывающие лица, когда заглядывал в ручьи. Но вместе с неожиданной ясностью в тот день священник почувствовал невероятную тоску. Смерть Бенджи возымела больше вреда, чем его жизнь. И как следовало разрешить трагедию?

– Кто ещё знает об этом? – спросил Фланаган и убрал руки больного, протянув кружку.

– Только я, – задыхаясь, ответил Манус, но послушно выпил лекарство, пусть и подавился пару раз. – А ты – что тут?

Алистер забрал уже пустую кружку, заглянув в её дно. В том блестели остатки питья: чёрного, горького, но спасительного. Затем пастырь взглянул на дрожащего старика.

– Я не судья, – ответил он.

Чуть позже, уложив Мануса обратно в постель, Фланаган накрыл его одеялом. Принялся шептать псалмы на ухо, убаюкивать и утешать, пока хворающий беспокойно вертелся на кушетке. Мужик походил на ребёнка – испуганный, тот не верил, что родители действительно его простили, и что порки удалось избежать. Однако настойка помогла, и мориец вскоре крепко уснул, повернувшись набок. Алистер так и остался сидеть рядом. Временами он бросал косые взгляды на перевёрнутый крест над проходом. И больше не ощущал его тяжести на плечах.