То утро отметилось тишиной. Оно синевой застилало влажные от дождей пути, отчего тени домов казались особенно вытянутыми. Бледные солнечные лучи неспешно рассекали небосвод лазоревыми валами, внушая пагубную надежду. Миновали ещё сутки с последних ливней, но земля по-прежнему усердно исторгала из себя запах дождя. Размытые тропы и загромождённые всяким хламом дороги свидетельствовали о шторме. Маленький Мори чудом не перевернулся вверх ногами и не пошёл ко дну, поглощённый толщей вод.

Алистер уже расчистил всё вокруг дома Мануса. Подмёл путь, ведущий к хижине, чтобы сестра Кэлли не заплутала во время визитов (впрочем, на деле оно ей было и не нужно), убрал редкие ветки кустарников и деревьев со двора, даже попытался придать потопленной лужайке божеский вид. Понемногу его руки облагораживали всю большую площадь вокруг, как. Но теперь, просидев два дня и две ночи на шатком стуле, Фланаган облокотился на стол и внимательно наблюдал за больным, придерживая голову кулаком.

Манус беспокойно спал. Лишь изредка из широкой груди раздавался приглушённый хрип. Кожа его блестела от пота, веки то и дело трепыхались, а губы шевелились в неясном шёпоте. Комната пропахла лекарствами и тлетворной хворью. Жиденькие волосы старика облепили исхудавшее лицо. Он со стоном повернул голову.

Фланаган встал со стула. Подойдя к буржуйке, отворил маленькую дверку и кочергой принялся мешать угли с хворостом, но старался делать это аккуратно, бросая настороженные взгляды на недужного. Когда он в очередной раз обернулся, хребет под рубашкой обдало болью, что пробежалась галопом от чресел до самой макушки. Пастырь поморщился и отложил в сторону кочергу, принявшись разминать плечи и шею. Хижина Мануса казалась крошечной – непростительно крошечной для двух крепких мужчин, и пусть один из них не покидал кушетку уже несколько дней. Настоятелю приходилось основательно вертеться, чтобы приглядывать за больным: убирать домишко, готовить хворающему еду и, само собой, неустанно молиться, усаживаясь на колени на долгие часы. Только вот места оказалось мало, а потому всё свободное время Алистеру доводилось сидеть напротив и считать вдохи старика, гадая и тревожась – какой из них окажется последним.

Фланаган, разминая плечи, сцепил руки на боках и огляделся. Дома было чисто. Несколько раз на порог заявлялась Района и молча помогала священнику наводить порядок. Только появлялась лавочница тогда, когда Манус погружался в глубокий сон, будто специально выжидала под окнами нужного часа. Уже второе утро она приносила овсяную кашу и картофельные блинчики. Но только в первый раз О'Лири строго заявила:

– Блинчики Манусу не давайте. Ему от них станет плохо.

Тогда-то Алистер понял: Района прикармливала священника в благодарность. Впрочем, ему самому тоже приходилось готовить. Настоятель приволок из своего дома весь скудный запас продуктов, пытаясь сварить что-нибудь сносное. Только вот его уху старик никак не ел, а потому приходилось держать кастрюлю на наружном подоконнике, дабы суп не испортился. Ну и понемногу давиться самому.

И так, с помощью Районы и сестры Кэлли, Фланаган удерживал на плаву тающую тушу кита Мануса. Однако лучше больному не становилось. Старик не ел, не вставал с постели и изредка обменивался словом-другим, да и те частенько оказывались бессвязными.

– Господи, прости ему грехи и спаси его душу, – прошептал священник.

Ворочая головой из стороны в сторону, Алистер замер, когда в глаза бросился перевёрнутый крест. Он двинулся в сторону арки и нагнулся, проходя под острием, как делал всякий раз. Задумчиво сложив руки, преподобный внимательно оглядел распятие, а затем принялся крутить его. Провёл мозолистыми пальцами по шапочке гвоздя.

– Надо бы поправить.

– Не трогай, – донеслось из глубины комнаты.

Растерянный Фланаган дрогнул и взглянул на всё ещё лежащего старика. Затем поспешил на кухню и выбежал со стаканом воды в руках, с трудом всё не расплескав.

– Манус! Вот, выпейте, – присев у кушетки, Алистер поднял голову больного и поднёс стакан к его губам. – Как вы себя чувствуете?

Тот лишь слабо мотнул головой, но всё же сделал пару глотков. После рухнул с тяжёлой отдышкой обратно на подушку.

– Достаточно.

– Может, пару ложек супа попьёте? Вам нужны силы. Сестра Кэлли сказала.

– Не трогай его, – с заметной натугой выдавил Манус.

– Кого?

– Крест, – на вдохе прошептал старик с закрытыми глазами. – Знаю, как ты любишь всё чинить.

Алистер выпрямился, положив стакан на стол. Поглядел на хворающего. Затем обернулся на крест. С непониманием проделал то же самое.

– Так вы же головой бьётесь об него постоянно, – заметил пастырь. – Да и неправильно это – вверх ногами висеть.

– Его так криво прибил ещё мой покойный дед. Пусть так всё и остаётся.

– Вот оно что, – ответил Алистер и присел на стул. Сложив руки на коленях, священник вновь принялся разглядывать распятие. – Если вдруг когда-нибудь решите починить его, то можете сказать мне.

– Я на нём умру.

– Не стоит сейчас говорить о смерти, – робко уронил Фланаган и потупился. – Ваш дед был религиозным человеком, да?

– Когда-то он был рыбаком. Как и отец мой. Как и я когда-то, – хрипло ответил Манус. – Молился морским богам и уповал на удачу.

– Вы всю жизнь пробыли на Мори?

– Да. Только дед умер во время голода далеко от дома.

– Островитян тоже недород коснулся, значит, – с горечью заметил пастырь.

– Он выкупил на большой земле два акра земли. Засадил картофелем, – пояснил старик, а следом судорожно вдохнул. – А тот весь оказался больным.

– Боже правый, – прошептал Алистер.

– Умер от сердечного приступа.

– Мне очень жаль, Манус.

– С чего бы? Даже мне не жаль – я его никогда не видел.

Настоятель поднялся со стула и вновь подошёл к кресту. Два тёмных древесных брусочка заметно искривились. Спиленные по центру, они принимались крутиться, как стрелки компаса, стоило поддеть пальцем один из краёв. И куда же указывала вечно падающая вершинка? На очередную трагедию, что однажды произошла прямо здесь?

– А что ты… – Манус запнулся. – Что ты вечно норовишь сделать?

Алистер отвлёкся от креста и уставился на старика. Лица того он не видел, да и старческие глаза всё равно не вносили ясности в престранные разговоры.

– В смысле?

– Вечно всё стараешься починить, – объяснил больной. – Пытаешься залатать то, что уже не исправить?

Фланаган опечаленно опустил голову. Расправив, словно крылья, свои кисти, он устало оглядел мозоли на ладонях и подушечках пальцев. Поскрёб сухую кожу ногтем.

– Да, – тихо уронил Алистер.

– И что же?

– Отношения.

– Выходит, их совсем уже не починить?

Фланаган притих. Широкие ладони сделались поменьше. Кровяные заусенцы обрамляли искусанные ногти. Выкрученные пальцы накрепко удерживали другие ручки – чуть поменьше. Глаза в глаза – полные надежды и страхов. Алистер сжал чужие пальцы покрепче и потребовал: "Говори!". Тоненький голосок со страху тут же вторил: "Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня". Алистер спросил: "Понял? Никто из них не навредит тебе, если Господь и Христос не захотят. Они – твои защитники, спутники и друзья. Всегда". Тоненький голосок с надеждой спросил: "А ты?". Алистер улыбнулся: "И я. Я всегда буду рядом".

Фланаган оглядел массивные кисти. Невесомость их не осилила – они неслись вниз, точно крылья поверженного Икара. Загрубелая кожа обросла слепой на воспоминания коркой. А кое-где ещё и рубцами. Оттого-то и подзабыла многое. Даже перед глазами загаданное лицо не всплывало – лишь покатый стан. Опустившиеся руки сжались в кулаки. Слишком многое уже не вернуть. Слишком многих.

– Нет. Эти отношения уже не починить.

Рыжая макушка с блестящим от плеши темечком повернулась вбок. Манус склонил голову к краю кушетки и затаил дыхание. В густом воздухе он пытался уловить смысл, что вложил пастырь в свой ответ. И вот, мгновение спустя отыскал его.

– От кого стережёшь меня? – спросил старик. – От смерти?

– Я не сторож.

– Вот именно. А почему торчишь у меня так долго?

– Вдруг понадобится моя помощь?

– Ты бы сходил полоснулся хотя бы. Я-то думал, что это от меня несёт. – Мануса вновь сразил сильный кашель. – Пахнет…

Алистер склонил голову к плечу, до того неприметно, будто лежащий затылком к нему старик всё равно мог подглядеть. Затем глубоко вдохнул и тут же поморщился. Одним полосканием не отделаешься.

– Пахнет полем. Выжженным полем, – пробормотал в пустоту хворающий. – Выжженное летом. Выжженное хворью и косыми взглядами потных мужей. Выжженный тамошней демагогией.

– Которой? – спросил Фланаган.

Он медленно приблизился к Манусу. Тот закрыл глаза, беспокойно ворочая головой из стороны в сторону. Но стоило крупной настоятельской тени пробежаться по лицу, как старик открыл глаза.

– Ты ещё здесь?

– А вы не будете ничего вытворять, если я ненадолго отлучусь?

– Постараюсь, – отрезал старик и вновь прикрыл веки.

Пастырь кивнул – самому себе. А после спешно покинул хижину, накинув, как бушлат, свою сутану. Её полы развевались у настоятельских ног ореолом. Дел у священника набралось множество, и он, в свою очередь, был полон решимости разделаться с ними. Предстояло привести себя в порядок. Затем навестить Мэгги О'Коннели. Алистеру помнилось, что старуха на днях к нему захаживала с одним вопросом, только вот с каким? Он не помнил. Помимо прочего, нужно было заплатить сестре Кэлли – уж больно много она ворчала, что расходовала компрессы, настои бузины и собственное время на Мануса. На мгновение в голове Фланагана мелькнула мысль навестить и Району в лавочке, но он тут же её прогнал. С чего бы им видеться? Чтобы поблагодарить за блинчики? Лучше уж в церковь сходить – вдруг Оскар, Эдалин или кто ещё решили снова исповедаться?

Погода стояла почти ясная. Перистые облака старым ситцем обтягивали небосвод, рвались на глазах и уплывали куда-то за края мироздания. Ветра, казалось, вовсе не было. Но стоило приглядеться к веткам редких кустарников, как сразу бросались в глаза медленные покачивания зарослей. Они, должно быть, пели. И сами себе пританцовывали. В настоятельские уши затекало морское бурление. Оно эхом отдавало в глотке и груди. Сквозь его внутритактовые переливы доносился шёпот. Быть может, то колдовали мерроу. Они всплывали на поверхность и принимались плести себе украшения из морской пены. А возможно, то завывали здешние призраки. Те, кого не вернуло море.

Алистер прижимал ворот сутаны к горлу, чтобы рясу не сорвало с плеч на быстром шагу. Холмы плыли зеленью, проносясь едва уловимым кряжем прочь. По их волнам вкривь и вкось скатывались домики куда-то за горизонт. У одного здания мелькнуло тёмное пятно. Фланаган двинулся чуть дальше, но затем остановился. Вернулся обратно.

У маленького почтамта, по всей видимости, собралась не одна дюжина жителей. Они суетливо перекрикивались с чайками. Из толпы, точно из клубка чёрной пряжи, вскидывались руки – одни за другими – выбившимися волокнами. Гул едва доносился до Алистера. Тот бросил взгляд на дорогу впереди. Затем набрал в грудь воздуха и свернул с неё, скатившись куда-то за курган. Толпа сильнее начала гудеть. Будто сонмы мух, она ворочалась, разрасталась и сразу же уменьшалась. Контуры её расплывались перед глазами. Во внушительном тёмном пятне священнику удалось разглядеть белесые макушки Уолш и её дочерей. Мать крепко удерживала белокурых ангелов, а те, извечно сонные и лохматые, хмуро озирались по сторонам. К ним Алистер и направился.

– Эдалин! – крикнул священник, но сквозь гомон докричаться не сумел. Он двинулся к ней, пробираясь сквозь толпу, а затем коснулся женского плеча. – Эдалин! Здравствуйте!

Уолш обернулась, но с таким злобным выражением лица, что Фланаган тут же отнял руку. Впрочем, взгляд её не стал яснее, когда морийка заметила пастыря. Она тут же отвернулась. Алистер поначалу отстранился. Встал на носочки, пытаясь оглядеться.

– Что здесь происходит? – священник вновь обратился к Уолш, но та и не думала отвечать. За что морийка была обижена на настоятеля, Фланаган не понимал. – У вас всё в порядке?

– Да, – отрезала Эдалин.

– Вы сердитесь на меня?

– Нет.

– Тогда, быть может, ответите на мой вопрос? – прокричал Алистер матери девочек прямо в ухо.

Эдалин отпрянула, когда вокруг руки священника обвились чьи-то тиски. Лица потоком заструились перед глазами, как и чужие пальцы беспорядочно вились вокруг настоятеля, а потому тот не сразу приметил хозяина крепкой хватки. Но вот сперва перед взором мелькнуло чьё-то смуглое лицо, а затем Фланаган получил толчок в грудь, что заставил его выкатиться из сонма прямо на лужайку. Из толпища, как из моря перед грозой, выплыло рыбье лицо. Красноватая кожа блестела разноцветными пятнами. До того она имела смутный оттенок, что на свету отливала пурпурой. Тонкие морщины грубой отделкой сплошь покрывали вытянутый лик, заканчивающийся где-то у ключицы густой курчавой бородой. Глаза у смутьяна были выпучены, как и губы. Густые брови недовольно сомкнулись на переносице. Алистер сразу же узнал коренастого островитянина.

– Ты чего это на мою жену орёшь? – грозно спросил Йорик.

– И вам здравствуйте, – ответил Фланаган. – Так иначе ведь не услышишь. Что здесь происходит?

– А ты чего Эдалин трогаешь? Сам-то в хитоне ходишь, проповеди всем нам читаешь, – зычный голос резал слух. Он казался таким же шероховатым, как и кожа Йорика.

– Виноват, прошу прощения, – сознался Алистер.

– Не-не, я с тобой не закончил. Ты чего это удумал? Сперва позоришь мою жену на службе, а потом лезешь к ней.

Йорик насупился. Вдавив голову в плечи, он подошёл ещё ближе к пастырю, глядя на того снизу вверх. Из-за криков священник едва слышал собеседника.

– Давно делиться правдой стало моветоном? – с вызовом спросил Фланаган. Разумеется, без толики стыда.

– Давай без этого, без напускного!

Эдалин, бросив девчонок где-то прямо в толпе, метнулась к мужу и принялась дёргать его за руку. Она обиженно поглядывала на настоятеля, но вместе с тем всеми силами старалась отыгрывать собственную добропорядочность.

– Йорик, прекрати!

– Лучше тебе к ней не приближаться! – огрызнулся мужик. – Не ты первый, не ты последний здешний пастырок. Хитончик-то тебя не спасёт. Вон, лучше погляди, что стало с прежним идиотом и бойся.

Алистер нахмурился. Затем глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

– Я бы попросил вас относиться уважительнее к прежнему настоятелю, – с нажимом заявил он.

– С чего бы мне уважать трусов?

Фланаган предательски умолк. Прищурившись, вгляделся в толпу. Они сутолокой грудились вокруг маленького почтамта. Двухэтажное заброшенное здание стойко встречало суету. Перед взором вновь мелькнуло багровое лицо Йорика.

– Ты слышишь меня?

– Предельно ясно, – с ощутимой тяжестью уронил Алистер. – Только теперь послушайте вы, что я вам скажу, и постарайтесь услышать.

Настоятель махнул рукой в сторону людей, и мужик обернулся, приняв наказ священника слишком прямо. Уолш позвала дочурок и взяла их за руки.

– Едва ли преподобный Томас нуждался в вашем уважении вообще когда-либо. Своего, думаю, ему было достаточно.

– Да Томми ни в ком из нас не нуждался. И я вот что тебе скажу: в Боге он тоже нужду вряд ли испытывал, раз покончил с собой.

– Господу виднее.

Алистер положил руку на плечо Йорика и отвёл его в сторону от толпы, чтобы не пришлось кричать. Он склонился над ухом мытаря, покосившись на Эдалин.

– Я здесь пробыл достаточно, чтобы сделать один вывод. Быть может, Томас нуждался в благородности своего стада? Или хотя бы уповал на их благоразумность?

Мориец дёрнул головой и непонимающе взглянул на Фланагана. Тот ответил ему улыбкой. Но Йорик узнал её, разглядел в той угрозу. Так скалилось море перед тем, как потопить в своих волнах лодку. Так угрожала земля перед неурожайным годом. Но среди натянутых губ и ямочки на одной щеке мужик, к собственному ужасу, разглядел ещё кое-что – пугающе знакомое лицо. Другое лицо. Он задумчиво прижал ладонь ко рту.

– Что ещё за стадо? – возмутилась его супруга. – Вы не знали Томаса совсем, если уж на то пошло!

– На Мори затаилась своя хворь. Любите вы роптать на превратности судьбы, проклятья, Бенджи или, к примеру, прежнего настоятеля. А лучше бы подумали, отчего преподобный Томас так поступил. От кого, – пояснил Алистер и поглядел на Эдалин. – "Ты расскажешь мне о тех, что раньше в этом теле жили до меня".

– А это Евангелие от кого? – чванно спросил Йорик.

– От Гумилёва, – ответил пастырь и двинулся обратно к толпе.

Он ощущал себя серпом, а прочих – овсом. Рассекались их стебли один за другим, окрашивая луга багрянцем. Тот припадал к земле плотной рясой, застывал солоноватой коркой и отдавал неприятным запахом. Некоторые побеги продолжали трепетать. Их ростки кренились в сторону почтамта, но послушно расступались перед твёрдым шагом жнеца.

– Красиво вы осадили этого Йорика, – донёсся гнусавый голосок из-за спины.

Алистер обернулся. Среди сборища лиц он не разглядел никого знакомого, но отчётливый запах виски ударил в нос. Тот дымкой очертил сперва сутулый хребет, а затем и осунувшееся лицо Эвиша. Старик неловко пригладил жиденькие волосы, сняв кепку.

– Рад вас здесь встретить! – крикнул Реган, сгорбившись ещё сильнее.

– Здравствуйте, Эвиш! – Фланаган постарался не морщиться от близости зловонного рта морийца. – Не знаете, что тут происходит?

– Паромщик прибыл, – объяснил старик. – С письмами.

– Ничего себе! А меня даже не предупредили.

Реган сконфуженно потупился и поскрёб подбородок. Настоятель заметил на том парочку седых волосков, торчащих в разные стороны.

– Вы у нас человек деловой, важный. Понимаю. Вам, должно быть, целая куча весточек отправлена.

– Ну… – на этот раз потупился сам Фланаган. – А вы от кого ждёте вестей, если не секрет?

– Я подавал заявки в другие школы. Собрал красивое резюме, – ответил Реган и заметно оживился. – Я учитель математики. Во всяком случае, был им, когда школа работала.

– Благородная профессия.

– Не спешите с выводами. Но я вам так скажу: между нами много общего. И у вас кресты, и у меня. Изучаем, придаём им значение.

– Всегда его искать нужно, – добавил преподобный и улыбнулся.

– Действительно. А от кого письма ждёте вы? От них?

Перекрестившись, Реган указал пальцем вверх и поднял взор. Фланаган проследил взглядом за перстом и уставился на небо.

– Не думаю, что у них есть своя канцелярия.

– А вы не знаете наверняка? – смутившись, спросил учитель. – Я думал, вы туда все вхожи.

– Мы все туда будем вхожи когда-нибудь.

– Как это? В Ватикан?

– Ой, – уронил Фланаган и тут же начал заливисто смеяться. Сонмы теневых лиц завистливо уставились. – Полагаю, вы переоцениваете мою значимость. Никогда там не был.

– Выходит, не такой вы и деловой, – усмехнулся старик.

– Получается так.

Эвиш кивнул и двинулся вперёд. Алистер послушно последовал за ним, прекрасно зная, что писем получать ему было не от кого. Пастырь вытягивал шею и то и дело оборачивался, пытаясь разглядеть среди лиц одно по-особенному знакомое. Иначе зачем он теснился, прятался среди людей, до которых миру ещё имелось дело? Из-за предчувствия? Из-за желания встретить кое-кого? Быть может, одну лавочницу?

Отыскать среди толкавшихся Району – отличная возможность сделать первый шаг к разгадке её секрета. Девушку принесло море – как и Алистера. Однажды она предприняла отчаянную попытку и покинула остров, но воротилась вновь. Остался ли на большой земле человек, что ещё тосковал по ней? Кто-то родной? Кто-то, заслуживающий не только ненависти?

Священник привстал на носочки. Озорных кудряшек и угрюмых глаз видно не было. Зато из толпы вынырнул паромщик. Фланаган узнал морячка – именно он доставил преподобного на Мори в первый раз. Помнилось ему, что лет кормчему было немного, однако выглядел тот заметно старше: в тельняшке и жилетке казался бывалым корабельщиком. Перевозчик хмуро перебирал письма, раздавая их по одному. Получатели расписывались на бумаге и радостные убегали прочь.

– Реган Эвиш! – прокричал паромщик, и стоявший впереди старик подскочил с места, кинувшись к дверям почтамта. – Получай письмо и распишись вот здесь.

Учитель схватил большой конверт и всучил его настоятелю. Руки островитянина сильно дрожали, но не от волнения. "От похмелья", – подумал Алистер, но письмо всё же взял.

Эвиш наспех поставил роспись и двинулся к пастырю. Фланаган протянул конверт старику, но тот махнул головой и принялся проталкиваться священника вон из толпы.

– Не здесь! – крикнул старик. – Не то помнётся!

– Понял. – Алистер кивнул.

Мужчины вылетели из толпища, как две созревшие горошины, спешно перебирая ногами по склону. Реган поднял руки и широко улыбался, помчавшись вперёд. Он бросил через плечо:

– Это надо отметить!

– Постойте, Эвиш, – бросил настоятель. – Может, сперва следует открыть его? Это ведь ответ на вашу заявку, не так ли?

– Вы правы, – на вдохе пролепетал учитель и вернулся к пастырю.

Сборище жителей гудело позади. Парочка горошин тоже выпрыгнула и тут же исчезла за холмами. Казалось бы, гул не угасал, хотя людей становилось меньше.

– Выпить всегда успеется.

– Да. Просто вы не представляете, как это письмо важно для меня.

– Вы правы, – ответил Фланаган и осклабился. – Но я искренне рад, что оказался свидетелем вашей победы.

– Знаете, я тоже рад, что вы оказались рядом. И раз уж мы встретились, то и узнать о приятных новостях тоже предлагаю вместе. А после отметить, соответственно.

– Я бы с радостью, но мне нужно справиться с делами, а затем вернуться к Манусу, – с печалью заметил священник.

– Томас Галлахар! – позади раздался крик кормчего.

Толпа стихла. Не сразу – один голосок за другим угасали, точно фитили свечей, пока у почты не сделалось совсем безмолвно. Сонм приобрёл чёткую форму: сжался с каждого бока и продавился сверху. Алистер обернулся, решив, что ослышался. Затем покосился на Регана – тот с ужасом уставился вперёд.

– Томас Галлахар! – снова проорал перевозчик. – Здесь есть Томас Галлахар?!

Люди молчали. Непонимающе они оборачивались, бросая друг на друга недоверчивые взгляды, будто страшась, что между ними мог затеряться мертвец. Не просто мертвец. Не упокоенный за смертный грех призрак. Некоторые дщери тихо охали. Другие начинали обмахиваться руками, пытаясь привести себя в чувства. Кто-то принялся роптать. Кормчий нахмурился и встал на табуретку, на которой сидел.

– Здесь есть Томас Галлахар?!

– Есть! – донеслось позади толпы.

Та низверглась. Рассеклась широким путём, будто море, обступая перешепотом каждый тяжёлый шаг пастыря. Алистер двигался прямиком сквозь развернувшееся сборище, направляясь к паромщику. Настоятель не видел людей вокруг, оставив где-то позади недоумевающего Эвиша. Ему даже не верилось, что голос подал он сам. Тот вырвался рваным криком, заполнив собой горло, рот и местность вокруг удушающим зноем, словно вокруг шеи священника обвилась петля. Фланаган внимательно рассматривал слегка потрёпанный конверт в руках морячка. Он видел вместо бумаги ключ.

– Ты Томас Галлахар? – спросил кормщик.

– Нет! Это не он! – возмутилась толпа. Среди гвалта священник отчётливо услышал голос Уолш.

Перевозчик, уже протягивавший конвент Фланагану, отнял руку. Он недоверчиво взглянул на пастыря через кустистые брови. Алистер продолжал смотреть на конверт.

– О чём это люди орут? – спросил рулевой. – Так это ты Галлахар или нет?

– Да не он это! – повторили люди. – Это священник наш, Алистер Фланаган.

Из-за плеча священника мелькнуло бледное лицо Эвиша. Он чуть склонился и недовольно прошептал пастырю:

– Вы чего это удумали?

– Я забираю это письмо! – объявил Алистер.

– С чего бы это? – возмутился паромщик. – Я тебе его не отдам.

Фланаган поджал губы и принялся приглядываться к конверту. Перевозчик тут же смекнул, что священник пытался прочитать адрес отправителя, и прижал послание к груди. Он дважды щёлкнул пальцами перед носом нарушителя:

– Эй! Чего это, лупоглазый, высматриваешь?

– От кого это письмо?

– Не твоего ума дело – от кого! Топай отсюда. Письмо я тебе всё равно не отдам.

– Давайте, Алистер. – Реган принялся оттаскивать священника. – Не будем задерживать других.

– Вот именно, – согласился рулевой. – Не стой тут.

Реган вцепился в плечо настоятеля своей широкой ладонью и с натугой потянул мужчину на себя. Но Фланаган и не думал двигаться. С пугающей силой он остался стоять на месте, замерев, будто статуя. Никакие усилия учителя не могли заставить его сдвинуться с места.

– Да что на вас нашло?! – возмутился математик. – Пойдёмте отсюда.

– Мне нужно это письмо, – заявил Алистер. Громче, чем следовало.

– Да к чему это вам? Вещи мертвеца лучше не трогать.

– Послушайте, – пастырь обратился к паромщику. – Как вам уже сказали, я – нынешний настоятель Мори. Томас Галлахар был прежним.

– Это не меняет дела.

– Ещё как меняет. Его нет в живых, вы знаете? Сколько уже?! А?

С этим вопросом он обратился к собравшимся, вскинув руки. Алистер грозой и ветром гнал людей прочь от себя, а те послушно отстранялись, как тучи. Буйство его не на шутку встревожило островитян. Куда делся ропотный и тихий Фланаган? Что за чёрт в сутане танцевал у почтамта вместо него?

– Пару лет как, – подытожил пастырь, повернувшись к моряку. – И вот, теперь вы доставляете письмо, адресованное Томасу Галлахару. От кого оно? От столичной церкви или от кого родного?

– Я… – перевозчик нерешительно промямлил и принялся рассматривать конверт.

– Неужели письмо шло так долго? Или… – голос Алистера сорвался.

Неужели письмо действительно шло так долго? Или, быть может, кто-то там, на большой земле, молился за благочестивого Томаса, ожидая его возвращения и ныне? Писал письма, возлагал надежды и строил будущее – и всё это с висельником, которого поглотил Молох этого острова, и который никогда не вернётся обратно.

Алистер, казалось, проглотил целый валун. Он застрял в горле, обжигал глаза и сжимал настоятельские кулаки. Уж больно неприятный сюрприз ждал отправителя этого письма. Священник-то точно знал вкус такого открытия.

– Во всяком случае, мне нужно узнать адресата, – тот с трудом выдавливал из себя слова. – Чтобы сюда перестали писать. Перестали писать Томасу.

– А как мне отчитываться? – поинтересовался паромщик и почесал голову.

– А как вы будете отчитываться за то, что доставляете письма мёртвому?

Все вокруг молчали. Как и паромщик. Он настороженно поглядывал на заветное послание. Ладонь Эвиша так и осталась покоиться на плече пастыря. Старик недоверчиво опустил глаза долу. Никому не понравилась затея Алистера Фланагана. Но то, что на Мори доставляли письма покойникам, им не понравилось ещё больше.

– Лучше действительно это прекратить, – донеслось из толпы.

– А вы знаете, может, тех, кто служил с ним? Или родных? – спросил рулевой. – Сможете написать им весточку? Я в следующий раз заберу.

– Непременно.

Паромщик протянул конверт Алистеру. Тот вдохнул – так глубоко, как ещё никогда не делал. Будто собрался нырять в океан и выпасть с другой стороны планеты. Вероятно, теперь загадки Томаса Галлахара не станет. Фланаган перестанет думать по ночам, отчего тот повесился. Жизнь на Мори станет чуточку спокойнее. Но возможно и обратное. На это пастырь ставил больше, потому что знал наверняка.

Настоятельские пальцы коснулись шероховатой бумаги. Казалась она острой; колола, как снаряды шрапнели, только вот не резала. Конверт послушно сжался в мозолистых ладонях.

– Непременно, – повторил Алистер.

Морячок молча кивнул. Пастырь дёрнул плечом и поспешил прочь. Люди продолжали расступаться перед ним, низвергаясь волнами, но только пока священник проходил мимо. Стоило ему покинуть сборище, как волны людей сомкнулись, покрыли землю и беспокойно загудели. Но их голосов Фланаган уже не слышал. Он увидел адрес.

– Алистер! – сзади пастыря окликнул учитель. – Постойте.

– Увы, Эвиш, я не смогу с вами отпраздновать. Простите, – бросил через плечо настоятель.

– Я это уже понял. Но всё равно, зачем вам это письмо?

– Вы знаете ответ. Он прозвучал ещё там, и помнится мне, вы стояли рядом.

– Да. Тем не менее странно это.

– Вы правы, странно. Как и всё на Мори.

С этими словами пастырь быстрым шагом вернулся к дороге и скрылся за ближайшим холмом, оставив Эвиша стоять со своим конвертом прямо напротив почтамта. Ноги колесом толкали пастыря в церковь. Ветер гудел. Не снаружи – тот сквозняком заносил пугающие предположения в рыжую голову и выносил через полураскрытые губы страх. Фланаган тяжело дышал, бок снова начал разрастаться невыносимым жжением, отчего вдыхать удавалось с трудом.

Холмы волнами катились куда-то за горизонт. Дороги плыли ручьями. Всё вокруг окрашивалось пятнами без очертаний, окружая спешащего настоятеля диким танцем. Мир кружился вокруг него – до того он спешил. Казалось, остров под его ногами начал вертеться, норовя нырнуть домами прямо в ледяное море.

Фланаган замер. Одно маленькое пятнышко замерло сбоку. Пастырь, наконец, оторвал взгляд от конверта и покосился в сторону дома Томаса. Неподалёку от входной двери пасся Алистер. Другой Алистер. Телёнок лениво шевельнул ушами и поднял голову, оторвавшись от особенно глинистой земли. Глаза его с тревогой уставились на пастыря. Медные пятна на шёрстке до того отливали багрянцем от солнечного света, что на минутку настоятелю показалось, будто то были кровавые пятна. Однако при всём нарастающем беспокойстве крепкие челюсти бычка лениво двигались, пережёвывая сухую траву.

– До чего же блаженный, – буркнул Фланаган.

Алистер в ответ громко замычал и мотнул головой. Пушистые ушки поднялись, телёнок прыгнул вперёд и снова замычал, словно понял гадкий намёк пастыря. Слова того на первый взгляд не таили в себе злобу, только вот произнёс их чужак с желчью в груди. Но теперь он до того сильно удивился реакции животного, что молча поспешил убраться подальше. На исповедях впредь хоть о быличках рассказывай: как Алистер встретил Алистера, и Алистер не поладил с Алистером. Причём, кто первый начал?

Вскоре пастыря встретила церковная колокольня. Она выплыла из тумана, раскинув широкие стены храма, точно полы рясы, принимая в свои объятия ещё одну неупокоенную душу живого. Фланаган вприпрыжку заскочил на крыльцо и обернулся. Поблизости никого не было: утренних дел морйиского священника – тоже. Тот напрочь позабыл и о Мэгги, и о Районе, и даже о Манусе. Сейчас важно было лишь одно.

Алистер зашёл внутрь церкви и плотно прикрыл за собой двери. В мрачном нефе его сразу же встретила петля. Настоятель с вызовом подошёл к ней и впервые с поры своего приезда поглядел на неё без страха, что впредь таился в руке.

Фланаган поспешил в маленькую комнатку за исповедальнями. Снова закрыл дверь и припал к ней, прислушиваясь, будто в зале мог оставить собственную враждебную тень или, к примеру, призрака прошлого. Затем поспешил к столу и уселся. Едва дрожащие пальцы прошлись по знакомым маркам. В углу конверта красовалась строчка, что когда-то была домом заплутавшей на Мори души. Буквы, казалось бы, всё ещё хранили тепло детства. Но Алистер на том и замер. Внезапно сделалось ему невыносимо жарко – бусины пота покрыли лоб, шею и спину. Служитель разглядывал края конверта очень долго, не решаясь его открыть. Да ведь и грех оно – лезть в чужие дела. Только вот смущало Фланагана отнюдь не это.

– Если я пойду и долиною смертной тени…

Дрожащий голос сорвался. Страх косточкой рос в горле пастыря, превращаясь в раскидистую полынь. На каждой ветви его сидело по призраку прошлого. На одной красовалась петля с висельником. Слова не проходили сквозь густую листву, как и вдохи. Буквы поплыли перед взором, приобретая очертания знакомых краёв.

– Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюся зла, потому что ты…

Алистер согнулся. Покатый стан его принялся сотрясаться мучительной тряской. Глаза помрачнели, хмарью уродуя бледное лицо. Пастырь плакал. Он не мог закончить стих, оканчивающийся ложью. Слёзы струились, умывая скулы, губы и подбородок. Текли аккуратно, избегая уже проложенных мокрых дорожек. Шмыгнув носом, Фланаган открыл конверт и после порывистого вдоха начал читать, позвав ещё одного призрака с дерева.

"Томас!

Как ты там? Я не нахожу себе места, с твоего последнего письма миновало почти полгода! Что происходит, Томми? Неужели твоя мать не заслуживает того, чтобы знать, как дела у её сына? Как я поняла, ты не связывался ни с кем: ни с друзьями, ни с семьёй. Я даже ходила к тебе в семинарию и спрашивала у твоих знакомых. Никто не получал от тебя вестей!

Кажется, на Мори тебе нравилось. Ты до сих пор там, сыночек? Хотя бы об этом расскажи. Обо мне с отцом можешь не переживать, единственная тягость в нашей жизни – это думы о тебе. Знай, мы всегда тобой гордимся и всегда поддержим тебя в любом решении. Мы надеемся, что ты счастлив и не пишешь нам потому, что очень занят. Представляю, какой важный человек ты на этом своём Мори! Ведёшь всех к Господу Нашему, людям пример подаёшь. Вот бы все мои сынишки были такими умными, как ты.

А если без шуток, то ещё немного, и я начну бить тревогу. В твоих же интересах связаться со мной, как представится возможность.

Люблю тебя,

Твоя мамочка!"

Слёзы закончились. Они помнились лишь слабым щипанием на сухой коже щёк. Алистер безжизненными глазами смотрел на письмо, пытаясь отыскать меж строк утаённый смысл. Ничего. Петля снаружи горделиво покачивалась в зефире своего триумфа. Никакого ответа священник не нашёл. А существовал ли он вообще? Вопрос ведь был. Значит, ответ на него – тоже.

Отчего покончил с собой прежний священник?