То утро запомнилось особенно дождливым. На Мори такая погода случалась довольно часто, только вот раньше лужи никогда не поднимались выше щиколоток и здешнего благоразумия. Но воды жителям было достаточно и снаружи, за берегами острова; тонуть в большой скалистой чаше им вовсе не хотелось. Капли ситцевым полотном окутывали дома, бились в окна и топили соседские лужайки. Дождь до того оказался сильным, что было невозможно поднять голову и углядеть небо; оно то и дело рвалось водяными полосами. Земля же исторгала из себя туман – плотный, словно сливки, что облаками спускался на извилистые дороги и прятал в своих объятиях местных жителей.
У Районы нога не болела. И накануне ночью – тоже. Рассерженная и угрюмая, она шагала по тропе, накрепко удерживая зонт, будто тот мог куда-то упорхнуть. Морийка специально наседала на больную стопу, подворачивала её и вскидывала. Но та болеть отказывалась, будто не существовало никакой травмы никогда. Впрочем, а что там было-то?
На Мори менялось многое: дома, боль, жители. Поначалу украдкой и едва ощутимо, да так, что и сразу в глаза не бросалось. У единственной скотины на острове родился телёнок. Манус всё реже торчал на скамейках. Эдалин находила меньше времени, чтобы травить О'Лири. А у самой Районы перестала болеть нога. Все местные внезапно нашли кое-что поинтереснее, чем просто насмехаться друг на другом и ненавидеть мир вокруг. Они стали живее. Среди скудного на разнообразие и временами невежественного трёпа на острове начали проскальзывать разговоре о Боге. И о войне, разумеется. Иной раз Района заставала морийцев, делящимися жуткими историями о бойне и партизанских приключениях, что разродились за морем. Быть может, на деле было неплохо, что все позабыли о Мори?
Единственное, что, казалось бы, осталось неизменным на острове: О'Лири по-прежнему не любила перемены. Потому-то становилась несчастнее с каждым днём. И торговка знала виновника своих печалей. Он, должно быть, уже собрал весь остров на первую утреннюю мессу.
Района, хлюпая башмаками, побежала под навес и с силой постучала в дверь. Голова её оставалась сухой, только вот подол юбки промок аж у самих колен. Закрыв зонтик, она постучала вновь.
– Манус, открывай! Я знаю, что ты не на службе.
Торговка прислонилась щекой к двери и попыталась различить хоть какие-нибудь звуки. В ответ раздались лишь перекаты дождя. Натужно выдохнув, она постучала вновь.
– Ты там живой?! Тебя почти с неделю никто не видел! Открывай, иначе я в окно залезу, старый засранец!
Района замолкла и вновь попыталась прислушаться. Стоило ей приложиться щекой к двери вновь, как та открылась – самую малость. О'Лири выставила руки вперёд, едва не упав.
– Чего это ты тут устроила? – раздался приглушённый хриплый голос.
В щели мелькнуло рыхлое лицо старика. Не было нужды в вопросах, чтобы понять: он захворал. Серый лик казался неживым, вокруг горла был намотан шарф. Припухшие глаза щурились и слезились, краснея даже больше, чем пунцовый нос.
– Боже мой, Манус. Выглядишь, паршиво, – заметила Района. – Что с тобой?
– Мне плохо. Давай быстрее, чего хотела? – нетерпеливо прохрипел старик.
– Ты так исхудал. А что с глазами?
– Района… – Манус, на вдохе выдав, сомкнул веки.
– Да я навестить тебя пришла. Думала, пойдём в пабе посидим, пока все в церкви, – сказала О'Лири и заглянула хозяину через плечо. – Давай я помогу тебе.
Магазинщица попыталась шагнуть за порог, но Манус прикрыл дверь. Теперь в тонкой щели едва ли проглядывался единственный глаз. О'Лири непонимающе на него уставилась.
– Впусти меня. Я послежу за тобой.
– Не надо.
– Да ладно тебе, Манус! Давай я быстро супчика сварю тебе, а? Или чего тебе хочется? – умоляюще спросила Района. – У меня в магазине тушёнка осталась. Из неё сделаю рагу вкусное.
– Хочу лечь спать. Так что, ты не могла бы…
– А давай я у тебя порядок наведу, пока спишь? Чую ведь отсюда, какое грязище там!
– Района, почему бы тебе не пойти в церковь к остальным и не помолиться?
О'Лири смущённо взглянула на друга. Его явно подменили. Иначе быть не могло. Манус покачал головой и уже собрался закрыть дверь, как лавочница с силой её толкнула, едва не задев старика.
– Я помочь хочу! – Района шагнула через порог. – Что с тобой творится?
– Это с тобой что творится?! – прохрипел Манус, отшатнувшись. – Ты сама что вообще творишь?
– Меня да в церковь отправлять! Ещё чего! Ложись, пока я буду наводить порядок.
Старик махнул рукой и двинулся вглубь дома. Было его жилище не большим и не маленьким, как и остальные на Мори. Широкий коридор вёл в парочку крошечных комнаток. Прямо у противоположной стены расположился стол и кушетка с жердяным настилом, слева через арку виднелся краешек печи. Старые ковры, точно лоскутки, покрывали фанерный пол то тут, то там, стекаясь из комнат прямо к центру главного свода, разделяющего входную дверь от гостиной. Манус, покачиваясь на кривых ногах, шагнул под арку. Района слишком поздно заметила, что краешек висящего креста норовил ударить тучного старика прямо по лбу. Раздался глухой звук. Мориец схватился за голову и осел на корточки.
– Господи, мать твою!
– Манус!
О'Лири подбежала к старику и схватила его за плечи. Хозяин яростно принялся тереть лоб, а затем, чуть не ударив макушкой гостью по носу, вскочил и оттолкнул висящий крест в сторону, отчего тот слабо качнулся. Района поглядела: чуть ниже центра скрещенных деревяшек торчала шапочка шпигоря. Оттого-то крест вечно переворачивался вниз верхушкой, о которую старик и ударился лбом.
– А чего у тебя крест вверх ногами висит? – спросила О'Лири. – Надо бы поправить, чтоб нормально.
– Надо бы, чего уж! – обиженно проворчал хозяин. – Вечно об него головой бьюсь. Однажды он меня погубит.
Приобняв здоровяка за плечи, Района терпеливо проводила его на кушетку и усадила. Тяжело опустившись, Манус устало вдохнул. Торговка принялась хлопотать вокруг. Сперва она собрала грязную посуду в горку и унесла на кухню. Затем откопала откуда-то смрадные тапки и принесла прямо к ногам недужного. Тот выставил руку вперёд, когда О'Лири вынесла из спальни одеяло и начала кутать мужские плечи.
– Достаточно. Спасибо, – пролепетал Манус и улёгся. Из его сухих уст вырвался стон.
Района уселась на стульчик и смиренно сложила руки на коленях. Взгляд её беспокойно метался по грузному телу, которое, однако, успело заметно растаять за несколько дней.
– Ох, Манус. Давай я сготовлю чего-нибудь?
– Перестань, пожалуйста. Я просто… – Манус судорожно вдохнул. – Хочу побыть один. Отдохнуть.
– Почему ты меня гонишь?
– Мне тяжело говорить, – ответил он, и веки его медленно сомкнулись. – Я больше так не могу… Не могу.
– Манус, чего ты, родненький? Да это простуда обычная, с кем не бывает?
Района слезла со стула и опустилась на колени прямо возле старика. Она обхватила мясистые пальцы своими. Манус лишь слегка сжал маленькие ладони, распахнув глаза. Насилу только на пару мгновений осунувшееся лицо мужика исказили страдания. Седые волоски на губах задрожали, взгляд скатился куда-то под стол.
– Хочешь мне помочь? Тогда иди на службу, и… – голос лежащего вновь угас, точно фитилёк при дуновении. Но затем вспыхнул вновь. – Помолись за меня, Района.
– Господи, Манус, – фыркнула женщина. – Ты просто захворал, скоро пройдёт. Может, я лучше тебе что-нибудь другое сделаю?
Старик разочарованно выпустил руки О'Лири и откинулся на подлокотник. Веки его снова сомкнулись. Раздосадованная лавочница с сожалением оглядела вспотевшее лицо друга.
– Ну, в самом деле, за какой надобностью участвовать во всём том цирке, что устроил наш настоятель?
– Ты пойдёшь туда не ради него. – Манус открыл глаза. – Ради меня.
– Нет уж. Не нужна моя помощь, так и скажи.
Недовольная О'Лири поднялась на ноги и двинулась к выходу. Остановившись у покосившегося креста, она пару раз покрутила его, но затем и это бросила. Взяла зонтик и уже потянулась к двери, но остановилась, когда услыхала дрожащий голос недужного.
– Когда твоя мать умерла, я был единственным, кто пришёл. Кто помог тебе схоронить её.
– Я не понимаю, почему ты меня гонишь, – через спину бросила лавочница.
– Я прошу тебя о самом сокровенном, – на вдохе пролепетал хозяин. – О самом ценном. Молись за меня, Района. Молись, как умеешь, но так же тщательно, как просишь у Господа простить твоей матери убийство.
О'Лири в ужасе обернулась. Она молча смотрела на лежащего старика и гадала, не послышалось ли ей сказанное. Но губы Мануса прошептали в комнату с перевёрнутым крестом заклинание, отворившее дверь в давно упрятанное прошлое. Оттого-то продавщица продолжила стоять у двери, глубоко уязвлённая и напуганная. Кто ж забудет, как на всём острове не нашлось никого, кроме их двоих, чтобы схоронить мать?
Кларисса. Миловидное лицо всплыло перед глазами, и растерянная О'Лири от внезапности старческого упрёка сомкнула влажные веки. Вот она, обладательница ярких ковров, пышных юбок, красной зубной щётки и безвозвратного счастья. Морийцы запомнили её старшей копией самой Районы – или наоборот – только симпатичнее и приятнее, само собой. Кларисса улыбалась чаще, а ненавидела – реже. Сам Манус рассказывал, что однажды море принесло на своих волнах деву, прекрасную, словно мерроу. Волосы её были острижены и закручены на концах, поверху накрытые красным беретом. Озорные глазки утаивали скудный солнечный блеск, которого так не хватало на острове. Была она грациозна и худощава, покачиваясь в красном пальтишко, как маяк, которого, к слову, тоже не доставало на Мори. А за спиной у неё пряталась девочка, пугливая и любопытная одновременно. Тогда-то Манус решил, что Района – дитя мерроу и какого-нибудь рыбака со столицы. Оттого так плохо ладит с людьми.
О'Лири молча покинула дом старика и направилась в церковь. Даже зонт забыла раскрыть, пересекая туманные тропы под дождём. Волосы липли ко лбу, как и одежда к телу, а стопы и того начали бултыхаться в промокших ботинках. Пару раз она даже непредусмотрительно шагнула в кажущуюся на первый взгляд неглубокую лужу и погрузилась в неё почти по самое колено. Но и тут чертыхнуться забыла. Района остановилась, когда из тумана медленно выплыл огромный крест с шатровой колокольни. Он походил на форштевень опасного судна, в котором все грешники-пираты собрались на воскресную службу. Лавочнице подумалось, что если бы померла матушка сейчас, так хоронить её примчал бы весь остров, чтобы ублажить священника.
– Лизоблюды, – проворчала Района и двинулась к широким дверям.
Распахнув их, она молча вошла внутрь, изо всех сил избегая чужих взглядов. Месса остановилась. Начали поворачиваться головы. Все в абсолютной тишине глядели на опоздавшую прихожанку. Но было ясно одно – морийцы вообще не ожидали увидеть Району на воскресной службе. Заприметив краем глаза чёрную фигуру у кафедры, она прошла к самому заднему ряду и уселась позади всех. Мокрая и лохматая, с размазанным толчёным грифелем карандаша под глазами и особенно злобным взглядом, О'Лири взглянула на пастыря и тут же потупилась, обнаружив, что тот пристально смотрел в ответ. Алистер, наконец, продолжил:
– А потому, в столь пагубные для нас времена, важно проявлять любовь друг к другу, сострадание и терпение. Господь испытывает нас, испытывает голодом, войной и ненавистью…
Запыхавшаяся Района устало выдохнула и заметила на сидении скамьи две тетради. То были молитвенник и песенник. Взяв на руки первый, торговка провела рукой по обложке с аккуратно выведенным названием и очерченными полосами по краям и углам в подобие требникам. Она открыла брульон. Витиевато выписанные буквы отличались вызывающими петлями снизу, спотыкаясь по краям строчки убористым почерком. Автор, должно быть, слишком сильно давил на бумагу, отчего чернила проглядывались и на оборотной стороне листа, смешиваясь с песнями в хаотичные и бесконечные строчки. Если слегка прищурить глаза, то можно было разглядеть в них морийское море – такое же беспокойное и непонятное для его жителей. Района сразу поняла, кто столь тщательно, но торопливо выводил все эти буковки своими излишне мозолистыми руками. Такими обычно орудуют мастера на лесозаготовках или вратари хёрлинга, в чьи руки прилетали шлитары слишком часто. О'Лири огляделась. Подобные молитвенники держали в руках и на коленях собравшиеся миряне. Неужели Алистер выводил столько книжек вручную?
– "…Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих", – продолжал Фланаган, но Района его не слушала, принявшись обмахиваться молитвенником.
О'Лири приходилось и раньше присутствовать на воскресных службах и видеть церковь набитой людьми. Но никогда раньше она не находила мессы такими мирными. Никто не кричал со своих мест, а сам пастырь, читающий проповедь, не громословил о грехе своей паствы. Преподобный Томас уличал всех и каждого в неугодности и не чурался, в отличие от нынешнего пастыря, резкой критики в адрес мирян. Быть может, это являлось необходимым для морийцев? Они трепетали перед коллективными исповедями и с особым почтением принимали с рук Томаса обряды причастия.
Что уж говорить о самом усопшем священнике? Порой его жестокость настораживала всех жителей и даже саму Району. На удивление свидетелей, твёрдость его характера и руки совсем не совпадала с низкорослостью и болезненной худобой. Чего уж там, когда Том прибыл на Мори, его тоже не восприняли всерьёз. А потом он стал менять остров – в худшую сторону, и все принялись искать его милости. Не наоборот – как сейчас.
Зато Томас был несправедливым справедливо ко всем. Не как сейчас.
Теперь же, разглядывая светлый неф, О'Лири поразилась тому, что морийская церковь действительно могла быть пристанищем Бога, купелью с умиротворяющим источником, испив из которого, даже самые буйные жители становились покладистыми и открытыми к Господу и Христу. Чего стоили одни лишь аккуратные книжки с молитвами, что выписывались вручную настоятелем для каждого прихожанина. Неужели нельзя было одолжить печатную машинку у Бартлея?
За кафедрой пастырь стал мощнее, будто сами святыни придавали ему сил. Взор его сделался широким и необъятным, окутав весь неф пристальным наблюдением и заглядывая каждому пришедшему в лицо. Он то и дело вскидывал руки, повышал и понижал голос, улыбаясь в манере городского дурачка и временами заливисто смеясь. Прихожане ему в этом подпевали. Только сейчас Района разглядела на щеке настоятеля ямочку – лишь на одной.
– Господи, за что ты измываешься над нами? – прошептала О'Лири. – Вечно морийцами заправляет какой-нибудь идиот, точно овцами. А мы и рады блеять.
На её ропот обернулась одна белесая голова. Продавщица узнала в ней заклятую подругу – Эдалин. Та окинула опоздавшую презрительным взглядом. По бокам от каждого плеча женщины выглянули две такие же белоснежные лохматые макушки. Вечно Уолш ходила в сопровождении дочерей. А те – будто сущие ангелы. Района насмешливо помахала прихожанке, но та отвернулась.
– Нам всем потребно просить Господа, чтобы война закончилась. Всем, каждому. И взрослым, и детям. Обращайтесь к Нему в любое время суток и молите о прощении и милости.
О'Лири впервые послушала пастыря. Отложила в сторону молитвенник и сложила руки на коленях. Она уставилась на крест за жертвенником и принялась просить:
– Боже, прости Мануса за то, что он дурак и разучился отличать обычную болячку от смертельной хвори, – очень тихо прошептала Района.
– И так как наша исповедь подошла к концу, я обращаюсь к вам, – провозгласил Фланаган. – У кого-нибудь есть вопросы? Любые. Быть может, какая проблема? Или заявление?
Алистер чуть улыбнулся и взглянул на О'Лири. Брови его с вызовом поднялись. Он ждал её откровения, в котором лавочница собиралась открыть все тайны незваного священника. В замешательстве та уронила руки на колени и огляделась.
– Района, у вас есть что сказать? Вы ведь опоздали, – обратился пастырь к женщине. Легион голов повернулся в её сторону.
– Нет, Ваше Высочество, – тихо ответила О'Лири.
– Алистер, у меня есть заявление! – воскликнула Эдалин и встала.
Белокурые дочурки сперва поднялись вместе с ней, а затем по команде уселись обратно. Уолш кивнула остальным прихожанам и развернулась к торговке.
– Я понимаю, ситуации случаются разные, и все мы порой захаживаем в гости друг к другу, – начала Эдалин. – Но помнится мне, через кусты это делать неприлично.
– Боже, опять, – пробубнила Района и закатила глаза.
Фланаган, очевидно, прознав о намерениях говорящей, тут же вскинул руку. Мягкий голос перебил Уолш:
– Послушайте, я признателен вам за активность на мессе, но на деле имел в виду совсем иное. Говоря о вопросах…
– Преподобный Алистер, – с нажимом вставила Эдалин. – Я воспользовалась случаем присутствия столь большого количества жителей в одном месте, чтобы предупредить. Нашей Районе пришла очередная гениальная идея. Не знаю, то ли она решила поиграть в шпионов, то ли у неё с вами, Алистер, имеется какое общее дело, о котором остальные не в курсе.
– А ты в курсе, что такое "личные границы"? – возмутилась О'Лири. – Брось, Эдалин, ты тогда была со мной.
– Ответь мне, что твои "личные границы" делают в доме у преподобного?
– О чём вы вообще говорите? – откуда-то из легиона голов раздался голос Бартлея. Магазинщица обнаружила старика в первом ряду. Рядом с ним сидел понурый Оскар.
– На днях я проходила мимо дома Алистера и обнаружила в кустах за его двором эту девицу.
Уолш пальцем указала на О'Лири, и волна возмущения прокатилась по нефу. Все в ужасе раскрывали рты и тут же прикрывали ладонями, будто на Мори никогда не случалось чего похуже. Некоторые заговорщически кивали головами, будто ничего другого от лавочницы и не ждали.
– Эдалин, признайся, что ты была со мной, – заявила Района и встала с места. – Впрочем, на что же я надеюсь?
– Пожалуйста, давайте прекратим это всё, – сказал Фланаган, но его, само собой, слушать никто не хотел.
– Ты клевещешь на меня, как обычно. На меня, на мать двух дочурок и жену Йорика. Не держи нас за дураков, Района! Кто поверит шлюхе?
Гул проклятий и брани принялся прыгать с разных рядов прямо на лицо О'Лири. Ничего нового. Кто-то стыдливо прятал глаза, а кто-то начинал злорадно причитать. Тут-то Района и узнала старую морийскую церковь, разочарованно уронив голову на грудь. Ей было не впервой с таким сталкиваться, как и многим тут. Только единственный человек, который раньше за неё заступался, сам же отправил женщину на казнь. Торговка устало выдохнула и поглядела в окно. Дождь продолжал лить. Каких-то пару веков назад торговку ведь и сжечь могли. О'Лири была уверена, многие оказались бы не прочь и сейчас, если бы на то имелось позволение закона. Дерьмово, должно быть, стоять привязанной к столбу и ждать, когда кончится ливень, чтобы сгореть.
– Я просто хочу знать, что ты там делала! – с невообразимой злобой в голосе проорала Уолш. – Лучше скажи правду, а не клевещи.
Все вокруг поутихли под неистовым напором любящей матери и добропорядочной морийки. Лицо той раскраснелось, она с трудом сдерживала гнев.
– Эдалин, если кто тут и страдает клеветой, так это вы, – с другого конца зала раздался звонкий голос преподобного.
Головы и вовсе замолкли. Глаза их вмиг сделались пустотами, в которых зияла ещё незнакомая пастырю злоба. Прихожане разевали рты, переглядывались и насмешливо косились на священника. Он оступился в первый раз. Осознав собственный опрометчивый поступок, Алистер стихнул. Щёки его принялись рдеть, окрашивая стыдом лоб и шею. Пути назад не было.
– И в чём же моя клевета? – с дерзостью спросила Уолш и сложила руки на боках. – Что же, она не подглядывала и не промышляла ничего дурного, что ли? Вы это хотите сказать? За делом решила ползком через кусты к вам пройти?
Района шумно выдохнула, разглядев в глазах женщины ревность. Те болезненно выпучились в ярости. Уж О'Лири-то приходилось сталкиваться подобным каждый раз при встрече с Эдалин. Но ещё никогда эта ревность не касалась никого иного, кроме Йорика. Фланаган накрепко сжимал в руках тетрадь, проносясь взором по чужим головам, но старательно избегая встречного взгляда Районы. Он прочистил горло, прежде чем коротко ответить:
– Да.
Пустоты начали зиять ещё ярче. О'Лири зажмурила глаза и уронила лицо на ладони. Путь к нормальной жизни на острове ей был заказан. Отъявленная блудница теперь начала интрижку с новым настоятелем.
– И позвольте узнать, что же она там делала?
– Вы ведь пришли и заметили Району издали, не так ли? – спросил Фланаган. – Должно быть, с такого-то расстояния и не увидели, что она помогала мне с разметками.
О'Лири приподняла голову и поглядела на Уолш сквозь растопыренные пальцы. Головы начали вертеться по сторонам, покачиваясь, будто маленькие овцы, обтекая стороной пастуха и грешницу, но норовящие поглотить куда-то глубоко саму Району.
– Помогала с разметками? – недоверчиво спросила Эдалин.
– Да. Я хочу убрать кустарники и переставить забор, – пояснил Алистер. – Уж больно мое жилище маловато, а в дом прежнего настоятеля вы меня всё равно не пускаете. Району попросил помочь, чтобы оценить: можно ли выкопать кусты или следует срубить их сразу, если корни разрослись.
– Сейчас бы на скалистом Мори кусты рубить! – возмутился с места Бартлей. – У нас любая травинка сродни купине.
– Действительно! У нас тут Лани и Алистер рыскают по острову в поисках хоть какой пищи, – согласилась старуха с края зала.
– Не было похоже, что Района рылась в корнях, – заметила Уолш и скрестила руки на груди.
– У меня это получается не так ладно, как у тебя рыться в чужих делах, – бросила лавочница, опустив руки на колени. – И ты ведь далеко стояла, разве нет? Говоришь же, что не была со мной.
– И что же, кроме тебя на острове никого не нашлось?
– Не нашлось, – вставил Алистер. – Вы ведь все спите до полудня как минимум. Поутру слоняемся на Мори только мы с Районой.
Все притихли, но ненадолго. Тихий перешёпот заструился меж рядов, стекаясь к ушам О'Лири осуждающим воем. Теперь церковь окончательно стала знакомой для Мори. Эдалин обиженно уселась, схватив дочурок за ручки. Тиган казался ещё более оскорблённым. Вероятно, потому что именно он не пускал столь прелестного настоятеля в дом Томаса. Торговка же сидела поверженной, ведь догадалась изначально, какая молва прокатится по острову. У блудницы–Районы роман с пастырем. И он этого отнюдь не чурается.
– Ещё вопросы есть?
– Не знала, что ты хорошо разбираешься в садоводстве, – откуда-то сбоку послышалось тихое замечание Мэгги. Старуху почти не было заметно за плечами других мирян.
– Разбираюсь. Я знаю, что цветы нужно поливать, – невозмутимо ответила Района. – На Мори этого достаточно.
– Ещё вопросы по поводу мессы, – всё ещё румяный Фланаган с особым усердием выделил последнее слово, – есть?
Никто не ответил. Но несмотря на это, церковь Мори перестала казаться мирной. Сонмы домыслов, гадких пожеланий и взаимной ненависти взмыли к потолку и вычищенным церковным витражам, оседая миазами на стены и скамьи. Района покосилась на аккуратный молитвенник, и давно упрятанное чувство вины кольнуло под рёбрами. Да, Алистер только что сам забил последний гвоздь в гроб О'Лири, на котором большими буквами было высечено "Шлюха". Но ведь и его старания пошли прахом. Если бы лавочница не явилась на службу, то Эдалин, возможно, позабыла бы о той и не стала задавать такие вопросы.
– Пусть Господь простит нам грехи наши, и помиримся мы между собой, уповая на его милость, – громогласно объявил Фланаган, закрыв глаза. – Аминь.
По одному головы принялись подскакивать со своих мест и стремительно утекать в сторону выхода. Среди них мелькнула голова Эдалин. Снова в сопровождении двух бледных ангелов она метнула на О'Лири полный желчи взгляд и исчезла за широкими дверями. Её супруг в толпе не показывался. Впрочем, остальные старались лишь украдкой коситься на бесстыжую и осуждающе мотать головами. Лавочница стойко принимала каждый взгляд – разили они, точно камни, оставляя неизгладимый след в сердце женщины. Она не двигалась с места, ожидая, когда зал опустеет. Лишь когда тот, в свою очередь, сделался пустым, Района заметила, что у алтаря на широком столе лежали пару бутылок вина с хлебом. Угрюмый Алистер особняком держался от струящейся прочь паствы. Месса оказалась испорчена. Причастия можно было и не ждать.
– Вам тоже следует пойти по своим делам, – бросил он через спину, когда в нефе осталась лишь одна Района.
– Мне не нужна была ваша помощь, – заметила прихожанка и поднялась с места.
– Знаю.
– Надеюсь, вы понимаете, что своей услугой сделали только хуже?
Фланаган обернулся, покосившись на по-прежнему открытые двери. Знакомая улыбка больше не уродовала его лицо. Румянец медленно стекал куда-то за шиворот. Теперь, без кафедры и громких молитвенных слов, настоятель осунулся и сгорбился. Рукава сутаны больше не обтягивали сильные руки, но крепкий стан всё еще проглядывался в плечах. За ними пряталась половина нефа.
– В таком случае вам не следует здесь задерживаться со мной, – заявил пастырь. – Наедине.
– Я осталась не отношения с вами выяснять. Мне нужна ещё одна ваша услуга. На этот раз – не вредящая.
Фланаган двинулся вдоль стола и принялся собирать хлеб. Бросаться на помощь он, очевидно, не спешил. Огрубелыми пальцами священник отломил кусочек хлеба и медленно поднёс к губам. Района заметила кое-где пятна чернил.
– Хотите? – Алистер обратил блеклый взор на торговку.
О'Лири с подозрением взглянула на руки священника. Бледная кисть с проступающими жилами едва заметно дрожала. Района уловила это, когда глубоко вдохнула. Но стоило ей выдохнуть, как квадратная ладонь вновь принялась непоколебимо держать тело Христово.
– Это будет считаться за причастие?
– Полагаю, что нет.
– Значит, вино не предложите? – обречённо спросила магазинщица.
– Не предложу.
– Чёрт, очень жаль. – О'Лири махнула рукой. – Так вы мне поможете?
Алистер положил кусочек хлеба себе в рот. Он болезненно прикрыл глаза и разжевал пищу. Района внимательно наблюдала за губами священника. "Губы лжеца", – пришло ей на ум.
– Вы ведь всем помогаете.
– Помогаю.
– А мне поможете?
Фланаган устало опустил плечи и взглянул на О'Лири. Затем унёс хлеб и вино в маленькую комнатушку у исповедален, скрывшись за проёмом отворённой двери. Продавщица изумлённо последовала за ним. Подумать только, столько здесь жить и даже не замечать дверку! А ведь стоило разглядеть её, как та стала самой явной частью зала, видневшейся с каждого угла.
– Не знала, что здесь есть комната, – сказала Района.
Потянувшись к проёму, чтобы войти, она столкнулась с широкой грудью выходящего священника. Алистер грозно покосился на любопытную мирянку и тут же закрыл дверь.
– Что в этой комнате?
– Вино, разумеется. Ожидающее следующего причастия, – пояснил Фланаган и заслонил собой некогда потаённый проход. – Так чем я могу вам помочь?
– Манус захворал и бредит.
Настоятель задумчиво кивнул головой. Взгляд его сползл с лица Районы и укатился куда-то под скамейки. Лавочница повернулась. Глаза её упали на пол. Ничего.
– Вы ходили за медсестрой?
– Да там обычная простуда.
– Тогда с чего вы взяли, что Манус бредит?
– Он отправил меня на эту чёртову службу, – тихо ответила Района.
– О. Это серьёзно.
– И я так решила. Настаивал, никак не успокаивался.
– Так, а как я могу помочь? По-моему, тут на лицо заговор, против которого я, увы, бессилен, – с горечью ответил Фланаган, пожав плечами. – Пытаться приобщить вас к Господу – это жестокая затея, учитывая, сколь пагубно Он на вас влияет. Этот человек как минимум желает вам вреда, учинив подобное.
– А как максимум?
– Как максимум Манус желает зла всем нам: мне и моей пастве, – объявил Алистер и улыбнулся.
– Не такая я уж и ужасная мирянка, знаете ли. Но что угодно может приключиться в будущем, так что в ваших же интересах пойти к этому старому дураку и убедить его не умирать.
– А он собрался?
– Этот кит решил, что простуда его сгубит. Не разговаривает и не лечится.
Алистер взглянул в сторону распахнутых дверей, ведущих на волю. Дождь не прекращался. Он разрезал воздух серебристыми полосами, клубясь мороком у самой травы. Его оглушительное пение громом откликалось от небес до земли.
– Знаете, – наконец молвил пастырь, – вам лучше обратиться к Кэлли. Она сделает ему укол и поставит на ноги.
Отодвинув О'Лири с пути, Фланаган широким шагом двинулся к выходу. Прихожанка непонимающе глядела ему в след. Глупо было после угроз ожидать от священника помощи.
– Куда вы? – бросила она тому в спину.
– Домой.
– Посреди дня? Так ведь ещё слишком рано!
– Я знаю.
С этими словами Алистер шагнул в ливень, что одним порывистым вдохом поглотил его целиком. На мгновение лишь крупная тень мелькнула в тумане, исполосованная блестящими струями, но и та исчезла в промозглой морийской пустоте. Района осталась одна – отвергнутая, покинутая и одинокая. Она съёжилась под увесистым крестом у жертвенника, ощущая необъяснимую, но уже знакомую пустоту внутри. На самом деле О'Лири была с ней хорошо знакома. Просыпалась с той в одной постели, подкармливала сытным завтраком и пересекала вместе остров. Района тщательно берегла эту пустоту, придавала ложные ценности и приносила ей неоправданные жертвы. А потому со временем начала путать ту со свободой. Морийка медленно повернулась и уставилась на распятого Христа, возвышающегося над алтарём. Сложив ладони, она прошептала:
– Господи, прости Мануса.
На этих словах Района спешно покинула церковь. Нога у неё по-прежнему не ныла. А вот лужи заметно поднялись, ледяной хваткой цепляясь за тонкие щиколотки. Лавочница спешила к Манусу и искреннее надеялась не наткнуться на кого-то из жителей. Ей хватило приключений на сегодня. Не сказать, что магазинищица сильно расстроилась исходом разыгравшегося представления. О'Лири не в первый раз сталкивалась с подобным, чего уж стоила трагедия, которую развели морийцы, когда Района после маминой смерти уехала в столицу, но воротилась обратно. Она даже была согласна, чтобы жители обходили мерзавку стороной, только бы не выливали помои под дверь.
Района, промокшая ещё от предыдущего марш-броска, направлялась к старому другу, укрываясь зонтом и почти физически ощущая собственную глупость. Беспокойство комом взмащивалось в горле, а следом заполоняло впалую грудь. Внутри что-то клокотало, и О'Лири ошибочно приняла это за вину. Разумеется, она слишком частыми временами принималась корить себя за то, что ни с кем не могла поладить. Да даже с новым священником. Алистер ведь не желал ей зла изначально. Так и кто теперь виноват?
Лишь когда О'Лири завидела дом Мануса где-то в семидесяти футах от дороги, то поняла – ей не хотелось идти к больному. Помолилась-то она из рук вон плохо, да и старческие упрёки уж сильно задели гордость. Но всё то же чувство вины не дало торговке свернуть с тропы и скрыться за холмами, ручьём сбегая по непротоптанной извилистой дороге туда, откуда ещё никто не возвращался.
Встряхнув сложенный зонт на крыльце, Района вошла внутрь. Стянув мокрые ботинки и носки, она поёжилась от холода и направилась на кухню. В нос ударил морозный воздух, отчего голова принялась болеть. Шагнув к ветхим тумбам, лавочница открыла дверцы и достала оттуда полено.
– Я помолилась, – обиженно заявила О'Лири, выйдя к Манусу. – Попросила Бога вправить тебе мозги.
Старик молчал. Не глядя продавщица уселась на корточки напротив очага и швырнула растопку в буржуйку.
– Как я и говорила, Алистер устроил там настоящий цирк. Представляешь, он даже молитвенники и песенники выписывал вручную! Для нас-то! Почерк, к слову, у него гадкий. Ничего не поняла.
Схватив первую попавшуюся газету, О'Лири подожгла её своей зажигалкой и закинула в печку, после чего прикрыла топочную дверку. Приглядев краем глаза тапочки Мануса, гостья схватила их и быстро обулась.
– Ну и мороз у тебя тут! – усмехнулась Района и обняла себя за плечи. – А вот на мессе было жарко. Эдалин опять начала ко мне цепляться. Священничек-то твой пытался заступиться, да вышло только хуже. Теперь все думают, будто я в садоводстве разбираюсь, а ты ведь знаешь, как у меня всякая живность дохнет! Вон, даже мама не выжила.
О'Лири обернулась на старика. Тот распластался на кушетке, исхудавший и больной, утерянный где-то в витках одеяла. Глаза его пустотой смотрели на очаг. Грудь едва заметно вздымалась, зато отчётливо слышалось хриплое старческое дыхание. Района вновь уставилась на разгорающийся огонь.
– Как бы соседи не принялись теперь ко мне за советами приходить.
Вздохнув, продавщица поднялась с места и подошла к больному, деловито всовывая края одеяла тому под бока. После направилась на кухню, нашла чайник и наполнила водой, а когда воротилась, водрузила его на буржуйку.
– Ну, а у тебя что нового приключилось? Не передумал умирать?
Молчание. Оно тоской разносилось по всему дому, кидалось на шаткие стены и принималось носиться по полу. От уныния невольно хотелось подвывать вместе с уличным ветром, то и дело постукивающим в окна. Района обернулась и уставилась на перевёрнутый крест. Верхний конец его, оказавшийся внизу, крайним углом слегка затупился. На самом кончике блестела тёмная кровь. О'Лири взглянула на Мануса. На лбу того медленно расплывался синяк.
– Я помолилась за тебя, – на выдохе уронила магазинщица. – Чего же дуться?
– Ты тщательно молилась?
– Да.
– Как за Клариссу?
Торговка фыркнула и закатила глаза. Те болью отозвались где-то в голове. Манус слабо вдохнул. Казалось, за часы, проведённые в одиночестве, мужик сделался ещё костлявее. Района приложила ладонь к морщинистому лбу – температура оказалась высокой. Скрывшись снова ненадолго в кухне, она намочила в ведре полотенце и вернулась обратно, приложив холодную ветошь к вспотевшему лицу.
– С чего мне молиться за тебя, как за неё? Она мертва, и никто на этом гонимом острове её не вспомнит. Я замаливаю, чтобы…
– Замаливаешь. Вот, – прошептал старик. – Мы оба согрешили, сделали нечто непоправимое.
– Как и все на Мори, – заявила Района и перевернула тряпку. – Мне что теперь, за всех молиться?
– Твоя мама совершила смертный грех.
– А ты к её греху не примазывайся, – огрызнулась О'Лири. – Раз оплошал, то сам иди и кайся.
Чайник ритмично начал посвистывать. В очаге трещал огонь, отбрасывая длинные витиеватые тени на лица беседующих. Из-за него особенно заметным стал гнев, исказивший женский лицо. Но в самих глазах читалась тревога. У хозяина был жар, впалый недвижный лик теперь настораживал Району. Она всё-таки решила сходить за медсестрой, как только уложит старика.
– Манус, у тебя бред. Может, ты полежишь немного, а я пока схожу за Кэлли?
Мужик схватил О'Лири за руку. Лицо его морщинами расплылось от натуги, глаза вытаращились. Он заговорил с трудом:
– Моих покаяний будет недостаточно. Душа каждого негодяя поднимается, если за неё просят другие. Я вот уверен, что с Клариссой сейчас всё в порядке благодаря твоим бессонным ночам, проведённым в молитвах.
– Негодяи?! – Района отняла руку. – Бедная моя матушка покончила с собой от мучений! И все вы, идиоты вокруг, и я довели её до такого!
– Района, послушай…
– А ты просто жирный бездельник, который не знает, отчего ещё с ума посходить! Если считаешь себя негодяем, то пожалуйста. Но мать мою обзывать не смей, – огрызнулась О'Лири и направилась к печи. Схватив за ручку чайник, она скрылась в кухне, а когда появилась вновь, то принялась собираться.
– Да как же я могу… – начал Манус, но тут же оказался сражён кашлем. – Я не враг ни Клариссе, ни тебе. Вспомни, что какую услугу я вам оказал.
– Да, я помню твои слова! И не моя вина, что морийцы отказались хоронить самоубийцу, а мне одной, видите ли, оказалось в тягость тащить опухшее мамино тело! – Района заорала сквозь слёзы, натягивая мокрые носки.
– Я не про это…
– Я достаточно сделала для тебя, чтобы отблагодарить за помощь! Я достаточно сделала для Мори, чтобы искупить её грехи! Вы все, сукины дети, после смерти получите свою землю крови, своё пристанище за мой счёт. Но будь на то моя воля, так всех бы вас оставила гнить по ветру.
Наспех обувшись, О'Лири даже не завязала шнурки и совсем позабыла о зонте. Лицо её раскраснелось, скрываясь за вьющимися прядями лица. Глаза округлились от злости. Голос срывался, как гудение самолёта, исчезающего за горизонтом, но тут же приобретал новый строй, наполняя её же внутренности необъяснимым страхом. Она обиженно бросила через плечо, когда отворила дверь:
– Я пошлю Кэлли. А там, как хочешь ублажай её, чтобы она за тобой присматривала.
Дверь с силой захлопнулась, но перед этим ливень поглотил и О'Лири. В четвёртый раз рассекая промозглую морийскую землю за один день, она тёрла виски, пытаясь унять головную боль. От мороза приходилось дышать ртом. От дождя – высоко поднимать ноги. Тело сотрясалось от холода, но мёрзли скорее кости, нежели мышцы. Кроме больной ноги, разумеется. А потому Районе побыстрее хотелось найти медсестру, а затем вернуться домой и заняться тем, за что она с особым упоением бралась каждый свободный час, – рыдать.
Хижины мимо плыли в тумане, то удаляясь куда-то к обрывам, то приближаясь прямо к носу. Потоки дождя смыли тропы, заполняя их водой и превращая в маленькие ручейки, что выносили из-под дверей домов секреты живущих в них семей. Если внимательно приглядеться, то наверняка можно было бы заметить нечто особенное и интересное в лужах, вышедших из берегов. Только вот Районе было не до этого. В мороке она пыталась отличить дом медсестры Кэлли, чтобы поскорее покончить с делами и с этим днём. Лавочница переживала: не хватало ещё, чтобы жители устроили ей бойкот из-за инцидента на мессе. Сестра Кэлли не отличалась особо крутым нравом, но была и не прочь поддержать волнения, даже если под теми скрывалась откровенная охота на ведьм. О'Лири её не винила. Никого из тех, кого уносило течением коллективных козней и интриг. Община на Мори была малая, а потому искренне ненавидела всех тех, кто отличался: мнением, целями или верой. Кто-то ведь принимался травить других из страха, чтобы подобные Эдалин не начали травить их самих.
Добравшись до дома Кэлли, О'Лири судорожно выдохнула и потёрла пальцами нос. Затем постучала и крикнула через дверь:
– Кэлли, ты там? Это я, Района. Мне нужна твоя помощь.
Дверь приоткрылась самую малость, и в щели мелькнуло круглое лицо медсестры. Казалось оно излишне плоским с маленькими глубоко посаженными глазками и широкой дугой рта. Даже чересчур курносый нос свидетельствовал против Кэлли, выдавая в ней человека своенравного, но не лишённого хоть каких этических норм. Хозяйка явно не ожидала увидеть блудницу, мокнущую у порога. И этому сюрпризу, судя по всему, отнюдь была не рада.
– Района, это ты? Чего тебе надо?
– Манусу плохо совсем. У него жар и лихорадка, возможно. Ты не могла бы…
– Сегодня воскресенье, дорогая, – отрезала Кэлли.
– Понимаю. Но вдруг за день ему совсем станет плохо? Или того хуже, – заговорщически прошептала О'Лири.
Низкорослая медсестра прищурилась, разглядывая рот незваной гостьи, будто пыталась сыскать между рядами крупных зубов какой-то иной смысл. Затем она подняла холодные и непростительно маленькие глазки. Района под ними поёжилась и убрала прилипшую к лицу прядь. Нервно усмехнулась.
– Уж поверь, смерть – это не самое страшное, что может случиться с человеком на Мори, – заявила Кэлли.
– Знаю. Но ведь можно и без этого обойтись, да?
– Я только села обедать, – с досадой бросила женщина.
– Можно будет продолжить потом. Уверяю, там делов-то на две минуты. Может, укольчик какой сделаешь и всё.
– Тогда обед остынет, – озабоченно ответила Кэлли.
– Если провозиться ещё немного, то Манус тоже остынет, – выдала О'Лири и вцепилась сильными пальцами в косяк двери. – Хорош ломаться, Кэлли! Я заплачу.
Сестра, приподняв одну бровь, недовольно покосилась на руку Районы. Дёрнула дверью разок-другой. Та не двигалась. Затем, вдохнув, она скрылась в доме.
– Подожди здесь, – донеслось откуда-то из глубины комнаты.
О'Лири кивнула самой себе, продолжая при том держать дверь, чтобы та, разумеется, сама случайно не захлопнулась. Лишь когда в проёме вновь мелькнула курчавая голова Кэлли, прикрытая шалью, торговка отступила. Сестра недовольно вышла на улицу с маленьким саквояжем и раскрыла зонт. Району под него не пустила. А чего? Она и так мокрой была.
– Только ради этого старика Мануса, – проворчала женщина. – Иначе бы не пошла.
– Я так и поняла, – бросила лавочница и поплелась за медсестрой следом.
– Ему совсем не здоровится?
– Он бредит. А ещё у него жар.
Кэлли замедлила шаг, задумавшись. Района крутилась вокруг её зонта, то и дело заглядывая в плоское лицо. Пару раз тянулась к чемоданчику, но сестра тут же прижимала его к себе.
– Что? – спросила О'Лири. – Он простыл, должно быть. Сидит целыми днями на холоде.
– Да, но ты не забывай, дорогуша, что Манус – человек немолодой.
– Думаешь, что-то серьёзное? – спросила Района и замерла на месте.
– Знаешь, у меня тут мысль возникла. Пока я дойду до дома этого старика и осмотрю его, сходи-ка ты к священнику.
– О нет, – с недовольством простонала О'Лири. – Это ещё зачем?
– Пусть почитает молитвы над ним, грехи отпустит и всё такое. Что ещё делают эти типы?
– Я уже обращалась к нему. Он отказал.
– Алистер? Брось! Он никогда никому не отказывает. Попробуй попросить его, а не угрожать. Давай, иди.
Удерживая двумя пальцами ручку зонта, Кэлли помахала оставшимися, прогоняя Району прочь. Лавочница неспешно попятилась, стоило медсестре поморщиться. Уже через каких-то пару мгновений её приземистая фигура исчезла за толщей дождя, поглощённая туманом. О'Лири осталась стоять на месте.
– Какой ужасный день. Как обычно, – сказала она в пустоту и развернулась.
В церкви Фланагана искать было бессмысленно. Он, конечно, мог туда вернуться, но сперва стоило проверить его жилище. Или паб. Или кладбище. Или любой другой клочок этого проклятого острова.
– И где мне искать этого чёрта? – спросила Района всё ту же пустоту и протёрла мокрый лоб рукой. – Если он мне откажет на этот раз, то я его убью.
Полная решимости на убийство, – к смерти-то Мори относился явно проще, чем к промискуитету, – О'Лири помчала к дому пастыря. Пару раз на лужах она поскользнулась и чуть не упала. Дышать становилось больнее с каждым проделанным шагом. Продавщица уже готовила себя к тому, что сама сляжет, когда закончится весь этот цирк. Целый день носиться в мороз под дождём – чего ещё ждать?
Только вот глодало её совсем не это. Обида болью отзывалась где-то в груди. Она же клубилась муками в голове и отбивала ритмичными ударами всякий раз, стоило Районе вспомнить слова, произнесённые в доме Мануса. Не его, но свои собственные. Отдала бы О'Лири всех морийцев морскому ветру? Безусловно. Будь на то её воля, так лавочница непременно променяла бы каждую жалкую душонку на острове на материнскую. Так она твердила. Но на деле…
В воспоминаниях редеющими тенями доносились и слова Клариссы, отчего кулаки у любящей дочери невольно сжимались. Так на кого обижалась Района? На слабовольную себя? На полусгнивший остров? Или на предавшую мать?
"Сходи к Мэгги и купи у неё молока, Райя", – донеслось из памяти лавочницы.
Она сжала кулаки, завидев впереди хижину пастыря. Её ненависть приобрела очертания, пусть и смутные, но вполне ощутимые. Больше всего Района ненавидела перемены. И помнится ей, за всю свою жизнь здоровяк Манус никогда не болел. О'Лири направилась к дому.
У входной двери топталась Мэгги, кутаясь в дождевик. Ветер дул старушке прямо в лицо, норовя сорвать капюшон. Она прижималась к косяку открытой двери, а затем скрылась внутри, будто специально, завидев Району. Торговка остановилась на половине пути. Увиливать от расспросов о рассаде, сорняках и чернозёма ей совсем не хотелось. Да и мелькать лишний раз рядом со священником в сложившейся-то ситуации было чревато лишними слухами.
– Мужайся, Района, – прошептала морийка и, глубоко вдохнув, нырнула в омут очередных неприятностей.
Из проёма двери доносился тусклый свет. О'Лири пересекла тропу и до боли знакомые кусты. Затем, отворив шаткую калитку, зашла во двор и приблизилась к дому. Воздух вокруг настоятельского жилища оказался на удивление спёртым. Он медленными волнами заплывал под свесу крыши и за шиворот Районе.
– Ваше Высокопреосвященство! Это опять я, – с наигранным самодовольством крикнула О'Лири и глубоко вдохнула.
Услыхав суетливый разговор внутри лачуги, лавочница постучала по косяку двери и вошла. Преступно маленькая комнатка тут же напала на гостю, накинулась низкими стенами и придавила крышей. До чего же убогим оказалось жилище священника. Районе даже подумалось: это каким смирением нужно обладать, чтобы столь жертвенно расплачиваться за глупости морийцев. Ну, или иметь недюжинную свою. Циновка, сундук и две сутулые фигуры бросились в глаза торговке. Беседующие Алистер и Мэгги замолкли, повернув головы.
– Района, – тепло выдала старуха, холодно улыбнувшись. – Ты пришла сюда.
– Меня послала медсестра Кэлли, – предугадав мысли О'Коннели, пояснила продавщица, а затем взглянула на священника. – Это по поводу Мануса.
– Он умер? – с беспокойством спросил Фланаган.
– Боже мой, нет! – отмахнулась О'Лири, поморщив нос. – Просто ему стало хуже, пока вы…
Района замолкла и покосилась на Мэгги. Низкая и горбатая, О'Коннели походила на трухлявый пень, который забыли выкорчевать, оттого-то он сплошь пророс мхом и опятами. Пожелтевшая с возрастом кожа была покрыта пятнами, за глубокими морщинами терялись черты лица. Вот, в одной складке спряталась хитроумная ухмылка. За двумя другими – лукавые глаза. Старушка имела худощавые плечи, но удивительно крепкую шею, которую прятала за вечно распущенными волосами. Две морщинки чуть пригладились и взглянули на Району.
– У меня вопросы… – О'Коннели подняла руку, и в скрюченных пальцах мелькнул знакомый молитвенник. – К Богу.
– Главное, чтобы не претензии. – Района кивнула на книжонку.
– Сестра Кэлли уже у больного? – вмешался Алистер. – Я просто занят.
О'Лири кивнула, приняв за дела старушку с фермы. Только вот Фланаган и от Мэгги отвернулся, начав суетливо водить руками по сутане и оглядываться по сторонам. О'Коннели с заметной неловкостью опустила руку с молитвенником.
– Вы продолжайте, Мэгги. Я вас слушаю, – бросил через спину пастырь и начал копаться в сундуке, выудив оттуда стопку одежды.
Тут-то Района и поняла, о каких делах шла речь. Открытый ящик пустовал, а на циновке бросился в глаза саквояж – тот самый, который Оскар пытался отнять у священника на причале несколько месяцев назад. Вся хижина оказалась убрана. Выглянув в облитый ранним сумраком двор, О'Лири обнаружила, что и тот пустовал. Одна лишь лоханка одиноко лежала у края забора. Продавщица нырнула обратно в дом и перебила о чём-то болтающую Мэгги.
– Вы что, уезжаете?
О'Коннели оглядела пустыми глазами лавочницу, но спустя мгновение оживилась. Встрепенувшись и моргнув разок-другой, она в замешательстве – как и сама Района – уставилась на пастыря. Тот, поймав скрещенные взгляды, глубоко вдохнул и зажёг лампу.
– Нет.
– Глупый ответ, когда под ногами – открытый чемодан! – огрызнулась О'Лири и кивнула в сторону постели.
– Преподобный! – взмолилась Мэгги, прикрыв руками рот.
– Я не уезжаю.
– За что же вы так, а? – истошно протянула О'Коннели. Глаза её тут же намокли. – Куда же вы?
– Сбежать решили?! – напирала Района и скрепила руки на боках.
– Я никуда не бегу, – прикрыв глаза, уронил Алистер. – Прекратите, это вас не касается.
– Куда же вы? – вновь замычала Мэгги. Плечи её сокрушённо задрожали.
– Объяснитесь! Немедленно! И на этот раз, Ваше Хитроумие, постарайтесь не прибегнуть к высоким словам, дабы замылить нам мозг, – заявила Района. – Тут все на вас рассчитывают. Манус может вот-вот на тот свет отправиться!
Осунувшийся лик Алистера повернулся в сторону говорящей. Кожа его сделалась синей под сумерками. Впалые глаза вымученно, почти с ненавистью смотрели на О'Лири, отчего та невольно поёжилась. Лицо разрезали желваки, обветренные губы сложились в болезненную улыбку. Уже в незнакомую.
– Мэгги, я никуда не уезжаю, – ответил Фланаган. Широкие ладони легли на старческие плечи. – На мессе встал вопрос о жилище прежнего настоятеля, вы сами слышали. Я поговорил с Бартлеем. Подумываю переехать туда.
– Правда? – шмыгнув носом, спросила Мэгги.
– Правда. Раньше мне совесть не позволяла там разместиться – я ведь ни одной службы не провёл. Но теперь. Теперь, полагаю, можно. Вы позволите мне, Мэгги?
На впалой щеке мелькнула ямочка, губы растянулись чуть шире. "Губы предателя", – подумалось Районе. Она недоверчиво рассматривала беседующих.
– Безусловно, Алистер! – с судорожным вдохом пролепетала О'Коннели. – Вы это заслужили.
– Спасибо вам.
– Я так рада, что вы не уезжаете. Скажи, Района!
Района молчала, стоя в дверях. Под напором бледных настоятельских глаз она потупилась и принялась ковырять задоринку косяка. Священник, накрепко удерживая плечи старушки, медленно повёл её к выходу.
– Вам нечего беспокоиться, Мэгги. Я буду здесь: и сегодня, и завтра, и всегда.
– Вот вы меня успокоили. Значит, вы будете молиться сегодня за Алистера? За телёнка. Знаете, уж больно он мне дорог стал.
– Безусловно. А по поводу апостола Филиппа мы поговорим с вами завтра, хорошо? Мне сейчас нужно к Манусу.
О'Лири подвинулась в сторону, когда Фланаган проводил старушку куда-то в вечерний полумрак. Её хрупкое тельце исчезло в потоках дождя. Лишь приглушённые восторженные вдохи ещё некоторое время доносились откуда-то из темноты. Алистер, закрывая собой почти весь проход, долго глядел в вечерний полумрак, пока голос Мэгги совсем не затих. Затем улыбка его сползла с лица. Он холодно бросил:
– Пойдёмте.
И нырнул во тьму. О'Лири побежала к стене и сняла с гвоздя газовую лампу. После поспешила вслед за Фланаганом. Силуэт в чёрном трепетал в тусклом свете фонаря. Он то вымученно растягивался на земле, – Районе даже пару раз подумалось, что пастырь рухнул на землю, поскользнувшись, – то вздымался куда-то к верху, где растворялся в червоточине небес и плывущих мимо курганов. Лавочница с трудом успевала за широким шагом священника – тот порхал вокруг света, но не попадал внутрь, точно был первым мотыльком, прознавшим о хрупкости своих крылышек и о пагубности огня.
– Постойте! – крикнула Района. – Да погодите же, чтоб вас!
Силуэт замер. Поначалу плоский и расплывчатый на земле, он неожиданно вырос прямо перед глазами продавщицы так, что та чуть не налетела на самого святого отца. Впереди мелькнул его угрюмый профиль.
– Дайте фонарь сюда.
– Вы злитесь на то, что я раскусила вас?! – сквозь шум дождя спросила Района, протянув лампу. – Надеюсь, вы понимаете, что я в ваших словах так и не нашла ничего, кроме лжи.
– Мне не пристало оправдываться перед вами, – бросил Алистер и двинулся вперёд.
– Вас так сильно задело происшедшее на мессе? Потому вы решили дать дёру?
– Нет.
– Да бросьте. В потёмках, почти ночь на дворе. Сбежать взялись, прямо как Бенджи.
Пастырь остановился вновь. Ливневые потоки понемногу утихали, напоминая скрежетания магнитофонной ленты. Где-то они походили на бесконечный песок виниловых пластинок, а где-то смешивались с волнами моря, шваркающими мелкую гальку на берега. Района облизала мокрые губы, глядя на священника исподлобья.
– Что? – спросила она с вызовом.
– Вы обещали рассказать всем о моём секрете, как только соберётся прибыть паромщик, но утаили, что тот явится уже завтра.
– Ничего я не утаивала.
Алистер подошёл ближе. Ресницы его порхали на покачивающемся свету фонаря, будто крылышки серенького мотылька. Мокрые волосы обтянули череп пастыря. Он, казалось бы, даже не дышал.
– Скажите, Района, почему вы смолчали? Вам нечего рассказать? Или появился другой мотив? – спросил Фланаган и поднёс руку с лампой ближе к лицу спутницы. – Ответьте честно. Хоть раз.
О'Лири замолкла. И эта тишина люто встревожила её. В груди задрожало нечто смутное, наполняя внутренности хмарью, но не давая выдохнуть. Тогда Района впервые испугалась. Но не того, что потеряет лицо перед пастырем, но перед самой собой. Мысли путались, забредая в безумные крайности, но не выискивая там никаких ответов. Даже самых нелепых. Лавочница нервно прочистила горло и начала озираться по сторонам, силясь разглядеть в мраке хоть что-нибудь.
– Района, ответьте мне, – на этот раз Фланаган почти взмолился.
– Я не знаю, – прошептала О'Лири в ответ и нерешительно подняла глаза. – А почему вы сейчас идёте не той тропой?
Алистер непонимающе обернулся. Ручка фонаря скрипнула в руке.
– Путь на причал лежит по другую сторону, – пояснила морийка. – Вы можете уехать, раз сами того хотите.
– А как же Манус?
– Я что-нибудь придумаю.
Настоятель притих. Взгляд того сделался размытым, как тропы после дождя. Пару раз он поглядел в сторону покошенного дома Мануса. Но Района разгадала Алистера. Во всяком случае, его глаза. Их тянуло к морю: безотказно и пламенно. Переминающиеся ноги сводила судорогой морийская земля, а извечно морозный воздух не давал нормально отдышаться. Иное дело – бескрайние волны. О'Лири сразу разглядела этот недуг, потому что сама когда-то им страдала. Тот временами нападал на каждого морийца, но, как правило, быстро отпускал. Тем не менее не всех.
– Вас здесь быть не должно, – смиренно заявила Района. – Никогда не должно было, я знаю.
Священник замер. Района продолжила.
– Так, идите.
Алистер обернулся – теперь уже в сторону причала. Пальцы сильнее сомкнулись на ручке фонаря. "Для решимости", – подумала магазинщица. Пастырь нахмурился, грудь его раздулась от глубоко вдоха. Белесые глаза лишь на мгновение задержались на морийке.
– Идёмте, – промолвил настоятель. – Манус нас ждёт.
Бросив беглый взгляд в сторону пристани, Фланаган решительно двинулся в сторону жилища старика. Вытянутая тень, до этого распластавшаяся на земле, поднялась и поспешила за своим хозяином. Района осталась стоять на месте, разглядывая удаляющийся огонёк. Ей не помнилось, чтобы раньше кто-то оставался на острове ради другого. Даже матушка так не сделала ради неё.