Погода в тот день обещала быть ясной. Но то были лишь лживые заигрывания природы, когда облачная парусина дырявилась на глазах, а сквозь прорехи в ней виднелось солнце. Тем не менее оно тут же скрывалось за следующей тучей, будто боялось бросить слишком яркий свет на маленький остров и тем самым оголить все хранящиеся на нём большие тайны. Те терялись в высокой траве и в тенях; их шёпот скрывался в громыханиях прибоя. Однако временами тех мог зацепить краешек глаза. С первого взгляда секреты ничем не отличались от невозмутимой обстановки умирающего острова. Со второго – начинали выдавать себя тишиной. Вокруг них густел воздух плотным апокрифом, отчего пространство вокруг неестественно плыло в разные стороны. Если удавалось навострить уши в полной тишине – по ночам или в одиночестве, – то можно было убедиться, что никакие шумы не проникали сквозь плотный пузырь. Тогда-то открывший секрет понимал. Это не канон.

Алистер направлялся, само собой, в церковь. Сегодня утром он в первый раз проснулся и не смог вспомнить, как давно прибыл на остров. Пастырь отсчитывал дни сперва в голове, потом – в тетради. А там и это бросил. Разумеется, не без причины. Настоятель изо всех сил готовился к воскресной службе. Даже рискнул постирать свою рясу, уж больно основательно в шерстяной ткани засел запашок Лани. Лишь после того, как закончил, понял, что допустил ошибку. Тяжёлая сутана, вобравшая в себя влагу, едва не погнула забор у лачуги. А выжимать её Фланаган не стал, чтобы избежать образования складок. Ещё не хватало носиться по острову и выпрашивать угольный утюг у соседей. Оставалось надеяться, что шерсть подсохнет к воскресенью.

Вот и спешил Алистер в церковь в одной лишь рубашонке и тоненьком пиджачке с потёртыми локтями. Ветер морозом залетал за воротник и в рукава, сколько священник бы не кутался. Неподалёку раздалось мычание, и Фланаган покосился в сторону дома прежнего настоятеля. На заднем дворе, прямо у могил, паслась Лани вместе с маленьким Алистером. Там ведь трава наверняка была погуще и вкуснее. Старый могильщик неподалёку умиротворённо наблюдал за животными, не заметив священника. Морды у скотины казались блаженными, словно они понимали, сколь нищими духом являлись. Телёнок простодушно мотнул головой, и пастырь вдруг вспомнил слова Эдалин, что взялся тот из ниоткуда. Если же на крошечном острове затерялся огромный бык, то почему скотина не паслась вместе с остальными? От этих мыслей священнику сделалось тревожно. Он поспешил прочь, не подымая головы до самой церкви.

Над колокольней просияла молния, хоть на другом конце острова и проглядывалось солнце. Её свет отразился острыми тенями креста, венчающего башню. Каждый край его пустил трещины в небосводе, отчего тени на земле будто углубились, став толще и опаснее. Алистер перепрыгнул парочку из них у самой лестницы, а затем скрылся в церкви. Внутри всё было готово. Очищено, починено, расставлено по местам. Фланаган по-хозяйски сцепил руки на боках и деловито двинулся вдоль нефа. Он внимательно заглядывал за каждую лавочку, окидывал взглядом витражи и крутил взглядом под ногами. Зала была готова для служения. Даже запах от исповедален, наконец, пропал – уж сколько для этого пришлось проветривать помещение и зажигать благовония.

– Стакти, ониха, халвана нет. Но ведь мы службу проведём в церкви, а не в скинии. Стало быть, обычный ладан сойдёт, – с заумным видом заявил в пустоту Алистер и кивнул самому себе. – Никто не придёт нюхать благовония. Все придут слушать тебя. Тебя.

С этими словами Фланаган поднял голову и уставился на вервь. Та медленно кружилась и глядела в ответ. Верёвка, будто неугомонная змея, вечно вертелась, развевалась и двигалась, даже когда ветра не было вовсе. Она походила на лозу высохшего винограда, что просочилась прямо сквозь крышу. Только вот, как снять её, пастырь не понимал. Покачав головой, он направился к алтарю.

– Все ропщут на голод. Будем говорить про голод, значит. Про терпение. Про… – Алистер вновь поднял голову. – Про малодушие.

В настоятельской каморке за исповедальнями лежала тетрадь. В ней Фланаган поверхностно описал, с чего начать и как закончить. Повторял перед сном исповедь и засекал на часах, сколько это занимало времени. Мессу затягивать в первый раз ему не хотелось – это легко могло спугнуть морийцев так, что в следующий раз они не явятся. Чтобы заманить всех безбожников в церковь, Алистер приложил немало усилий, а потому соблюдал осторожность. Он напоминал себе: давлением к Богу не привести. Обряды покаяния и песнопения Фланаган безбожно решил исключить из литургии. Вот только перебарщивать тоже было пагубно: морийцы могли прознать, что священник изменил воскресную службу. Один ведь Бог знал, как те проходили при прежнем настоятеле. Проходили ли вообще? Как те коллективные исповеди?

– Зато вино и хлеб им, может, понравятся. Все любят ритуалы, – подытожил Алистер и вальяжно двинулся к выходу.

Вина у него не имелось, как и хлеба. Наверняка раньше приходили посылки со столичного капитула, только вот теперь приходилось обходиться во всём самому. А в магазин к Районе ноги священника совсем уж не несли, сколько он не тянулся к той стороне острова. Закрыв за собой двери, Алистер поёжился на холодном ветру. В глаза бросилась ближайшая скамейка, и пастырь ахнул, хлопнув себя по лбу. Он ведь не позвал Мануса! К слову, на скамейке тучного старика не было. Как и на следующей. Грузный мужик извечно терялся на острове, как и загадочный бык, оплодотворивший Лани. Имело всё-таки Мори свойство прятать на своей крошечной земле больших существ. Оглядевшись по сторонам, Фланаган прищурился.

– Где его теперь искать?

Дома. Или в пабе, куда он и так направлялся, чтобы купить вина с хлебом. Застегнув пиджак, Алистер поплёлся к жилищу Мануса. Будто не поверив собственным глазам с первого раза, он внимательно окинул взглядом первую скамью и двинулся дальше. Не поверив снова, свернул с дороги и направился ко второй. И там было пусто, на самом мёртвом клочке острова. Фланаган, не обнаружив старика у второй лавочки, двинулся к обрыву, глубоко вдыхая – но не выдыхая – чистый воздух. Море в тот день помнилось особенно тихим, оно затаилось у подножья скал. Его мирный горизонт убаюкивали небеса. Удивительное сочетание с угрюмой хмарью. И не скажешь, что недавно ещё сияла молния. Алистер слабо – почти вымученно – улыбнулся. В ответ раздался скрип.

Пастырь обернулся. Слева от обрыва по-прежнему пустовал дом Бенджи. Но на этот раз палисадник у его дома сделался особенно тихим, густой воздух коптил окладистые ветви бузины во дворе. Вечно закрытая калитка на этот раз оказалась открытой – она монотонно покачивалась в безветрии. Алистер огляделся. Вокруг не оказалось никого.

– Господи, спаси меня от соблазна. Это не моё дело, – прошептал пастырь.

Сжав кулаки, он широким шагом двинулся обратно к дороге. Остановился вновь, когда раздался очередной скрип. Чертыхнувшись, Фланаган сморщил нос и обернулся. Дом пустыми окнами, точно безжизненными глазами, уныло поглядел в ответ. Медленно приблизившись к воротам, священник приложил ребро ладони ко лбу и всмотрелся в окна. Кроме темноты, в них не проглядывалось ничего.

– Здесь есть кто-нибудь?! – крикнул Алистер.

Отворив калитку, пастырь медленно забрёл во двор. Был тот, как и прежде, ухожен. Трава оказалась скошена, деревья политы. Даже крышу почистили. Одноэтажный домик с низкими стенами и покосившейся дверью казался приникшим к земле, будто осел за годы пустоты. Фланаган приблизился к двери и поднял кулак. Стукнул один раз. Дверь отпрянула в сторону. Настоятель нервно прочистил горло и вновь принялся оборачиваться. Никого.

– Есть кто-нибудь?! – крикнул священник. – Я Алистер Фланаган, настоятель. Хочу поговорить с вами!

Прождав мучительно долгие полминуты, мужчина вдохнул и легонько толкнул дверь. Впереди его встретила полутьма. Сквозь проём в спину пастыря нетерпеливо толкался свет. Алистер пару раз зажмурил глаза, чтобы привыкнуть к теням. Те в ответ податливо расступились. Тогда-то настоятель и заметил.

Кто-то ухаживал за обителью Бенджи не только снаружи, но и внутри. Единственная комната без стен и с единственной дверью показалась Фланагану на удивление обжитой. В доме даже пахло человеком. Священник огляделся. Напротив он обнаружил кровать, комод и единственное кресло. Никакого секретера, даже личных вещей. Слева бросился в глаза очаг. В нём коптела сажа. Рядом расположился столик с двумя стульями, покрытый накрахмаленной скатертью. На прибитых к стене полках блестела посуда и две пивные кружки. Настоятель приблизился к ним. На этажерке стояла рамка. Мозолистые руки накрепко взялись за деревянное обрамление. На чёрно-белом фото красовался лохматый паренёк, которого Алистер однажды уже видел. Это был Лори. За спиной юноши плескалось море, тот, широко улыбаясь, стоял у самого обрыва и обнимал за плечи другого мальца.

– Бенджи, – прошептал Фланаган.

При беглом взгляде Бенджи не имел лица. На аккуратном и маленьком, точно женском, черепе пригромоздилось белое пятно на фото, что бликом метнулось перед взором пастыря и тут же исчезло из памяти. Но при втором, более тщательном рассмотрении пропавший морийский юнец понемногу приобретал черты лица. Сперва печальные потупившиеся глаза, затем – простодушную улыбку. Тонкие брови скатывались по вискам, отбрасывая едва отличимые тени на глазницы и прямой нос. Округлое бледное лицо венцом обрамляли кудри, что пушились у основания шеи и исчезали за худенькими покатыми плечиками. Стоило Алистеру перевести взгляд на Лори, как лик Бенджи тут же вылетел из головы. Настоятель вновь принялся рассматривать паренька. Единственное, что запомнилось – ветровка, норовящая вот-вот упасть с робкого стана.

Фланаган сильнее сжал рамку, и стекло угрожающе скрипнуло под пальцами. Священник перевернул фотографию – подрамник шатался под металлическими скреплениями. Пастырь вновь огляделся по сторонам, а затем принялся поддевать ногтями крючки и отводить их в сторону, пока подрамник не упал прямо на ладонь. Поверх фотографии хрустнул сложенный лист бумаги. Письмо, очевидно. Которое читали немало раз, судя по всему.

– Господи, дай мне сил совладать с любопытством.

Глубоко вдохнув, Алистер прижал подрамником бумагу, а затем заново скрутил крючки. Поставив рамку на полку, он пару раз подвигал её из стороны в сторону. Тревога глухими ударами распирала грудь, звоном отдавая в висках. Священник напоследок взглянул на Бенджи. Наверняка опущенные веки пытались утаить секрет в глазах. Об этом свидетельствовала и загадочная улыбка. Однако отвернувшись, пастырь вновь позабыл юношеское лицо. Тело его сковало беспокойство, будто кожа истончала, стянула страхом кости и мышцы, отчего движения чужака сделались неуклюжими. Остановившись у двери, он оглядел жилище, потерявшее однажды своего обитателя. Ноги пастыря не желали покидать дом. Половицы под ними сделались мягкими и податливыми, будто трясина утягивала пастыря. Что-то не давало ему уйти. И Алистер точно знал что.

Кем являлся загадочный Бенджи, накликавший проклятье на Мори? Соседом. Сыном. Возможно, врагом? Фланаган закрыл глаза и попытался вспомнить невинное лицо юноши, но в глаза бросалась только ветровка. Священник должен был появиться в доме исчезнувшего – он сам признал это, как только прознал о пропаже. Его привёл сюда не скрип открытой калитки. Череда нескончаемых вопросов непроторенной тропой вела к пустующей обители и заманивала внутрь. Царивший порядок навевал надежду: кто-то из островитян, должно быть, следил за домом, покуда не вернётся Бенджи. А он бороздил по морским волнам, пересекал города и воспоминания жителей, но обещал кому-то из морийцев обязательно вернуться. Иной причины быть не могло.

Только вот что-то во всей этой ладной картинке с пустотой на месте лица Бенджи не сходилось. С чего бы пареньку уезжать под покровом темноты, выжидая, пока не сомкнётся последняя пара глаз на острове? Нет, это всё фикция. И её суть крылась не в пропавшем мальчике, а в незваном госте, заявившемся сегодня утром в чужой дом. Алистер и был недостающей частью неладной картинки. Он видел смерть, а потому мог учуять её аж за целых пару лет.

Пастырь с незнакомой ещё никому на Мори пустотой в глазах схватился за ручку двери и оглядел свет в проёме. Впереди шелестел только ветер, колыхая траву. Море молчало. Вдохнув – и только, – Фланаган медленно закрыл дверь. Затем двинулся вглубь единственной комнаты.

Настоятелю вспомнились слова Районы о том, что за самоубийством ей следить было не впервой. Говорила ли она о Бенджи? Настроения острова были столь же опасными, как и почти всегда беспокойное море, обступившее его со всех сторон. От этого страдали сами морийцы – нечему удивляться, что некоторые начинали видеть выход в петле.

Алистер заметил крест с распятым Христом, висевшим над очагом. Пророк печально глядел на пастыря. Казалось, что отсюда, снизу, его ветхое туловище прогибалось под знаковой ношей, будто не крепилось на нём гвоздями, а несло на своих плечах. Фарфоровые руки блестели в тусклом свете окон. И не было на них пыли и прочей грязи. Даже пахло чистотой, а не золой.

– Кто-то приходил сюда и наводил порядок, потому что скорбел? – прошептал настоятель, сложив ладони чашей и обращаясь наверх, будто римский воин.

Иисус молчал. Поникшее лицо его покоилось на впалой груди. Терновый венец, сплетённый из сухих ветвей, отбрасывал зловещие тени на небольшую статуэтку. Но только не на глаза. Даже будучи фарфоровыми и неживыми, они имели удивительное свойство смотреть в никуда. Взгляд их оказалось невозможно поймать, как бы Алистер не силился, словно ища в них подсказку.

– Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной…

Фланаган перекрестился и закрыл глаза. Точно надломленные, руки его безвольно повисли вдоль тела. Святыня продолжала висеть над очагом, окружённая ореолом блеклого света. Казалось, даже запах сажи не ощущался, до того незыблемую святость исторгал из себя крест, взвалившийся на плечи мученика. Алистер глубоко вдохнул. Глаза открылись. Он учуял нечто другое.

Кислый и едкий запах – настоятель ни за что бы не спутал запах уксуса с чем-либо другим. Теперь тот слышался гораздо сильнее, чем там, у стола с полками. Фланаган рассмотрел камин – ничего. Но присев на корточки, ощутил, что аромат усилился.

– Пол, – прошептал священник.

Позабыв о наблюдающем Христе и о самом Бенджи, Алистер опустился на четвереньки и принялся осматривать дом. Он водил руками по половицам и разглядывал плинтуса.

"Чистить дом уксусом в отсутствии хозяина – полный бред. Кто будет одержим такой чистотой в пустующем жилище?" – подумал священник и оказался прав.

Потянувшись рукой к ковру, Фланаган приподнял угол и заглянул под него. С новой силой в нос ударил запах уксуса. Настоятель судорожно вдохнул и поднялся, а затем дёрнул за край ковра, оголив таившие в себе секрет половицы. Огромное кровавое пятно покоилось на полу, разбухая в тени и расплываясь в очертаниях. Доходило оно размеров почти с четверть человеческого роста, кое-где выцвело. Очевидно, это его пытались стереть уксусом.

Стоило Алистеру увидеть кровь, как Бенджи, пророк, висевший на стене, и даже сам Господь покинули его голову и сердце. Настоятельское лицо окаменело, безжизненные глаза суетливо разглядывали багряную поверхность. Руки сжались в кулаки. Преподобный долго смотрел на кровь, будто пытался разглядеть в её засохшей корке чьё-то лицо. И разглядел ведь.

Никто не знает, сколько времени миновало, прежде чем Фланаган со вдохом накрыл пятно обратно ковром и направился к выходу. Почти все имеющиеся вопросы разбежались, теряясь в заводях и за чертами холмов, стоило священнику открыть дверь и впустить свет в теперь уже по-своему новое жилище мертвеца.

Если Бенджи покончил с собой, то с чего бы кому-то пытаться стереть его кровь?

Голова Алистера сделалась на удивление пустой. Ни мыслей, ни бледных откликов чувств и эмоций, ни воспоминаний. Зато вот тело сделалось ещё тяжелее. Плечи его поникли, будто взвалили на себя непосильную ношу. Вдыхать и того стало труднее. Фланаган потёр шею. Убедился – никакой петли не было. Он покосился в последний раз на мелькнувшую в проёме рамку с фото. Ничего не увидев, закрыл дверь, оставив Бенджи с Лори в покое.

На улице пастыря встретило уже буйное море. За домом его было не разглядеть, зато Алистер отчётливо слышал, как лютовали волны, отчаянно бросаясь на скалы и тут же отступая, дабы предпринять попытки вновь запрыгнуть на землю повыше. Запах уксуса по-прежнему ощущался, отдаваясь металлическим послевкусием во рту. А может, то было чем-то другим.

– Алистер!

Фланаган вздрогнул и с опаской обернулся в сторону дороги. Там стоял Бартлей. Иссохшее старческое тело блаженно, будто в молитве, покачивалось на ветру. Выбивающиеся из-под шапки пряди отливали синевой. Но на этот раз Тиган казался иным. Лоснящаяся кожа отливала серостью, словно отражала извечно пасмурное небо. Да и привычные глаза, заволоченные скользкой холуйской пеленой, искоса поглядывали на пастыря. Они казались неживыми из-за бровных теней – точно две впадины в ещё живой голове. Фланаган неуверенно обернулся на дверь.

– Ах, Бартлей, это вы…

– Чем это вы здесь промышляете?! – гнусавый голос старика упрёком кольнул настоятеля куда-то в рёбра.

– Я просто увидел, что калитка была открыта. – Алистер указал пальцем на низкий забор, отделяющий позором священника от морийца. Или наоборот. – Подумал, вдруг кто закрался в дом к Бенджи. Мало ли кому в голову взбредёт мародёрствовать.

– У нас здесь воры не обитают, – отрезал президент.

"А убийцы? Что насчёт них?" – подумал Фланаган. Внезапно голову его опоясала нестерпимая боль. Колючками она колола виски и сжимала лоб, отчего силуэт старика впереди будто принялся кривляться, так и норовя придать прознавшего тайну поруганиям.

– Да, верно, – уронив, тоскливо улыбнулся Алистер. – Просто подумал…

– Нечего думать. Как и делать вам здесь тоже нечего, – огрызнулся старик.

Пастырь умолк. Казалось бы, с самого его приезда Бартлей первым записался тому в прихлебалы. Враньё, лесть и непрошеные советы – всё вместе и по очереди заполняло отношения между Тиганом и Фланаганом. Настоятель покосился в сторону дома, заметно смутившись резкости морийца. Что ж, зато на этот раз в правде ему не откажешь.

– Вы правы, – согласился Алистер. Пересёкши двор, он вскинул руки поверх забора и закрыл калитку проволочным замком изнутри.

Бартлей на это лишь рассмеялся. Гадкий смешок напоминал речную заводь, когда по осени она настилает берега тиной и тлетворным запахом. Фланаган, нахмурившись и скрестив руки на груди, терпеливо ждал, когда Тиган закончит.

– Это всё бесполезно, – насмешливо бросил президент и спрятал руки в кармане жилетки. – Запирать нет смысла.

– Знаю, но раз на острове воров нет, то пусть открытая калитка хотя бы никого не вводит в заблуждение, как меня.

– Не в этом дело, – ответил старик и покачал головой. – Дом Бенджи открыт с неизвестно какой поры. Туда всё равно никто не заходит. Он ведь проклят! Потому и вам не следует туда ходить.

– С чего это вдруг дом проклят?

– С того, что и хозяин его тоже проклят. Стоило Бенджи пропасть, так голод накинулся на Мори.

Алистер задумчиво уставился на холмы позади старика. Здесь, с самого края острова, они казались неказистыми замшелыми хижинами гномов, но стоило взглянуть на них с верного места, то глазам сразу открывалась петляющая, извилистая тропа, окружённая курганами. С одной такой проглядывалась церковная колокольня. С другой – краешек чьей-то крыши. Отовсюду беспокойно плескалось море. И никто на острове не знал, куда вела невидимая дорога. А ведь на ней вполне могла заплутать и не одна душа.

– Сколько лет прошло с его пропажи? – спросил Алистер.

– У нас не принято о нём говорить.

Тиган поморщил мясистый нос и мотнул головой. Фланаган уже было открыл рот, но старик тут же цокнул языком, вскинув руку. Теперь пастырь узнал уже знакомого президента острова – каким тот был с другими. Только надобность в этом отпала – Мори уже изменился и не однажды. В первый раз остров потрясла новость о пропавшем пареньке. Второй – когда настоятель осознал: среди морийцев прятался убийца.

– Я слышал, что Бенджи исчез три года назад.

– Это не имеет значение.

– Вы ведь понимаете, что его кончина не связана с голодом? – с нажимом спросил Фланаган и широким шагом двинулся к Тигану. – Морийцы в проклятье верят больше, чем в войну!

– Войну они не видели.

– Вы все знаете, что Бенджи погиб, раз верите в проклятье. Но при этом тешите друг друга байками о том, что он мог просто уплыть!

Смущённый старик сложил скрюченные руки на животе и с опаской отстранился от настоятеля. Он заглядывал Фланагану за плечо, бросал недоверчивые взгляды на дом пропавшего, будто в действительности верил в проклятье. Что если в жилище мертвеца вошёл знакомый всем им настоятель Алистер, а вышел совсем другой человек?

– Вы обращались в окружную Гарду? – сердито спросил священник, продолжая напирать на старика. – Человек ведь пропал. И что-то я не слышал, чтобы его поисками занимались гвардейцы.

На удивление самого Фланагана старик с вызовом принял напор. Глаза-впадины заполнились сомнительным блеском. Восковое, лоснящееся лицо покрылось морщинами – президент медленно расплылся в улыбке. Та становилась шире с каждым тревожным мгновением, пока из-за кривых пожелтевших зубов не вырвался порывистый смех. Плечи Бартлея сотрясла мелкая дрожь.

– Пропал человек? Боже правый! – согнувшись, старикан упёрся ладонями о колени. – Алистер, ну и скажите вы глупость порой!

Фланаган молчал. Понурый и смятенный одновременно, он терпеливо слушал рваный смех Тигана. Бросая косые взгляды на холмы впереди, пастырь поймал себя на мысли, что больше не видит их прекрасными. Те неясной угрозой двигались на него, обступая со всех сторон и путая. Алистер будет следующим, кто затеряется на несуществующей тропе. На ней ведь пропал и прежний настоятель.

– Оглянитесь. Это Мори, – со вдохом пропел Тиган, вдоволь отсмеявшись. – Хоть все мы канем в бездну – никто и не вспомнит.

– Это не ответ, Бартлей, – отрезал священник.

– Ответ. Ещё какой ответ. Если по ночам вас начнёт душить страх, а по утру – отчаяние, если ненависть окружающего мира и желчь местных жителей не будут давать вам покое, то смело заявляйте: "Это же Мори!". Так жили наши отцы, так сгинут и дети, – с тоской закончил президент.

Фланаган взглянул на холмы. Те подкрались ещё ближе. Священник нахмурился, и они отступили чуть дальше, но ненадолго. Плечи пришлого сделались неподъёмными. Тоненький пиджачок будто был отлит из стали, или словно на хребет хранителя тайны водрузили нечто чудовищно тяжелое. Его прошлое? Вероятно. Смерть, вовеки соединившую незваного пастыря и этот остров? Возможно.

– Вы ведь знаете, что стало с Бенджи, да? – спросил Алистер, глядя президенту через плечо.

– Я развешивал объявления о пропаже на стенах церкви вместе с остальными.

– Это не ответ.

– По мне, так наоборот. Это Мори. Здесь такое случается. Будь этот островок побольше, так никто бы и не обратил внимание ни на мать Районы, ни на Бенджи, ни на прежнего преподобного, – объяснил старик. – Но этот остров слишком мал, а потому каждое незначительное событие превращается в трагедию морийского масштаба.

Бартлей потянулся и похлопал священника по плечу. Моргнув блестящим глазом, он довольно хмыкнул, сцепил руки за спиной и двинулся вдоль дороги. Ветер крепчал, обдавая ещё незнакомым ранее морозом кости и мышцы. Алистер не стал приглаживать растрёпанные в непогоду волосы. Бросил морийцу в спину:

– А что насчёт Лори?

Тиган остановился и медленно обернулся на пастыря. Улыбка с его лица никуда не делась, но на этот раз Фланаган был готов поклясться, что разглядел между кривыми зубами печаль. Он продолжил.

– Я видел фото в доме Бенджи. С Лори.

– Они дружили.

– А потом что?

– А потом Лори уехал. И вероятнее всего, Бенджи прыгнул с какой-нибудь из этих скал. – осклабившись шире, уже с прищуром, Тиган выставил указательный палец вперёд, направляя им в разные стороны. Фланагану казалось, что президент над ним глумился. Он огляделся. Затем спросил:

– А почему его тело не принесло обратно море? Как поступает с каждой вещью, утерянной в его водах.

Бартлей не переставал улыбаться. Но на этот раз оскал его заметно ослаб. Он вдумчиво вгляделся в отвесные скалы, на которые только что указывал.

– Быть может, Бенджи очень сильно не хотел возвращаться на Мори. Вот море и сжалилось над ним.

Развернувшись, старик медленным шагом вновь двинулся вдоль дороги, пока не исчез за очередным прожорливым курганом. Всё это время Алистер не переставал глядеть тому в спину. Стан священника сделался неестественно сутулым, лицо исказила гримаса боли, объяснить которую он мог, но не решался. Чувства беспомощности и вины с пущей силой давили на плечи, стискивая руки. Знающий секрет медленно двинулся вдоль холмов по неизвестной тропе, конец которой вёл к очередному незначительному событию, стяжавшему трагедией морийского масштаба.