Уже двадцать минут, как я облачилась в лимонное платье с плиссированной юбкой, замазала корректором синяк на лице и застегнула ремешки босоножек. Но из коттеджа выйти так и не могу. Методично расплетаю и заплетаю косичку, уставившись в помутневшее зеркало в своей маленькой прихожей. Я просто не знаю, куда мне податься? К дяде Вэйлона? К Мэгги Уилкинз? Берте Томас? Будут ли они мне рады, или весь Джинбери смотрит на меня глазами Дороти? С осуждением…

По правде сказать, девушка в зеркале смотрит на меня точно так же. Ветер с Ла-Манша обдал ее лицо свежим южным загаром, от которого веснушки на остром носу стали еще ярче. Из серых глаз выветрился сигаретный дым, и теперь они кажутся более прозрачными. Непослушные, в очередной раз расплетенные волосы темно-русыми волнами обрамляют лицо и спадают на плечи. Я не смотрю только на губы. Те самые, что вчера поцеловали Вэйлона.

«Это никогда не было просто заботой…»

Что это, черт возьми, значит?

Ноги сами приводят меня к коттеджу-дворцу Лукаса. Только теперь я смотрю на этот дом совершенно другими глазами. Здесь во всем чувствуется рука Вэйлона. Его любовь к светлому и чистому, к четким прямым линиям, свободным пространствам и порядку.

– Ведь это его проект, правда? – тихонько уточняю я, когда Лукас радушно провожает меня в залитую солнцем столовую.

– До последнего плинтуса.

– Расскажите мне о его детстве, прошу вас. Он все каникулы проводил у вас?

– Да, – себе в усы улыбается Лукас и, накрыв для нас стол к чаю с имбирным мармеладом, начинает свой рассказ.

Но чем дольше он говорит, тем сильнее во мне ворочается обида за Вэя. Он был счастлив здесь. По-настоящему. Гулял с Россом и девчонками до темноты, прыгал с пирса в пролив, купался в фонтане на центральной площади, карабкался по деревьям, катался на лошади и несколько раз терялся в роще. Объедался сладостями у Берты Томас, копошился в имбирных парниках Мэгги Уилкинз, слушал сказки старухи Клайв до того, как она сошла с ума. Зарисовывал в альбоме сценки их с ребятами приключений, засыпал на стоге сена в ожидании падающих звезд и мечтал. Как каждый ребенок на свете.

Здесь его не загоняли в угол и не вынуждали молчать. Этого Лукас не говорит, но по его отсылкам к живому изваянию, мне не трудно догадаться. Первая неделя каникул неизменно уходила на то, чтобы вывести маленького Вэйлона из оцепенения, в которое его погружал Лондон. То есть мы.

В Джинбери Вэйлон никогда не был на вторых ролях. Его слушали так же, как умел слушать он. Я невольно стираю со щеки слезинку и прошу Лукаса показать мне детские снимки Вэя и его друзей.

Он удаляется, оставив меня наедине с чувством вины перед Вэйлоном, а когда возвращается, фотографий у него нет. Только камера, обещанная мне его племянником.

– Странное дело, после перепланировки и ремонта ни одного снимка не осталось, – дядя Лукас виновато почесывает седеющий затылок. – А ведь раньше был целый альбом…

– Неужели совсем ни одного? Даже в фоторамке? – с сожалением вздыхаю я.

– Нет!

Только покинув его дом с новой камерой на шее, понимаю, что это «нет» прозвучало так, будто Лукасу было крайне важно убедить меня в отсутствии детских фотографий ребят.

Мощеные улочки Джинбери буквально плавятся от послеобеденного солнца, иногда я даже забываю, что на дворе осень. Укрыться от жары решаю под гостеприимной крышей Берты Томас.

Очередная волна посетителей схлынула, оставив в ресторане лишь пару старушек, разгадывающих один кроссворд на двоих. Он огромен и занимает весь столик, а по краям придавлен чашками кофе и блюдцем с недоеденными вафлями.

Позолоченный солнечный свет согревает деревянную внутреннюю отделку ресторана и бросает на пол причудливые тени от окон и трав в терракотовых горшках. У дальней стены монотонно жужжит вентилятор.

Берта увлеченно листает толстую книгу размером с ноутбук, до такой степени утыканную закладками, открытками и газетными вырезками, что плотные страницы даже не смыкаются меж собой.

Берта сидит за столиком у окна, и солнце нимбом подсвечивает ее рыжие волосы, выбившиеся из пучка. Фартук в цветочек висит на спинке соседнего стула, а голые ноги покоятся поверх мягких туфель. Рядом дремлет ее беременный спаниель Шелли, длинные каштановые уши которой отливают мягким светом. Я быстренько их фотографирую: кадр выйдет, как открытка из пятидесятых.

– Бекки! Детка! Давай же ко мне! – звонко восклицает Берта, вскидывая голову. Радостно улыбнувшись, я шагаю к ее столику и устраиваюсь напротив. – Я боялась, ты уедешь после вчерашнего.

Ее руки заботливо накрывают мои, а в ярко-зеленых глазах загорается тревога.

– Я не уеду. Вэйлон попросил меня остаться. И я не могу ему отказать. – Спокойно отвечаю я.

– Спасибо! О, спасибо… – выдыхает Берта с таким жаром, будто мое решение касается ее лично. – Перекусишь? У нас остались блинчики и грибной крем-суп! Сьюзи! – кричит она, переключаясь на насущное так резко, что я не успеваю ответить.

Поверх распашных дверей кухни тут же обозначается румяное лицо Сьюзен. Она хочет кивнуть Берте, но, заметив меня, выскакивает в зал и подлетает к нашему столику.

– Господи боже, ты здесь! Спасибо, Бекки! Я боялась застать только пустой коттедж! Прости Дори, я вчера всыпала ей по самые гланды! – тараторит она, крепко обнимая меня и прижимая к своей мягкой груди. От Сьюзен пахнет тестом и ягодным джемом, от чего я голодно сглатываю.

– Сейчас я принесу тебе обед, – смеется она и упархивает обратно в кухню.

А я облегченно вздыхаю: еще никто из джинберийцев не указал мне на дверь. Заметив, что Берта снова склонилась к своей книге, не выдерживаю и спрашиваю, что это за фолиант.

– Наш проект по подготовке к ежегодной ярмарке графства Девон. Этой книге уже лет тридцать. Она переходит из рук в руки из года в год, и каждый, кто задействован в организации, вписывает в нее свои идеи и предложения в специально отведенном разделе. Вот мой! – Берта гордо поднимает одну шестую всех страниц. – Рецепты, бесчисленное количество рецептов, которых все равно недостаточно для победы…

Она продолжает осторожно перелистывать широкие пожелтевшие страницы, рассказывая об их создателях, когда с моих губ слетает вздох:

– Вэйлон…

Четкие карандашные линии, формирующие проекты будущих торговых лотков и демонстрационных стендов, аккуратный крупный почерк, строка к строке. Ничего лишнего: никаких ярких пятен и наклеек, вкладышей и пометок. Я буквально вижу, как прядка цвета жженого дерева спадает на лоб, когда он склоняется к фолианту, а красивые пальцы сжимают карандаш.

– Да, – с тихой улыбкой отзывается Берта, и наши взгляды встречаются.

– Пожалуйста, расскажите мне о нем. Теперь я думаю, что совсем его не знаю.

– Он удивительный человек, – спокойно произносит Берта.

– Самый лучший друг, – добавляет Сьюзен, опуская передо мной блюдо ароматных блинчиков. С разрешения Берты она садится с нами на свободный стул. Беременная Шелли тут же устраивается у ее ног. – Ему так тяжело выражать свои эмоции, что иногда кажется, будто он совершенно безразличен к жизни. Но когда он отключается, когда ему максимально комфортно, это совершенно другой человек.

– В последнее время он очень редко смеется, – вздыхает Берта.

– Со смерти нашей подруги Элси, – тихонько соглашаюсь я. Не притрагиваюсь к блинчикам, только размазываю джем по тарелке.

– Мне кажется, он все глубже погружается в самого себя. Всегда рядом, когда нужен, но при этом ты… не рядом с ним. В детстве он часто рассказывал, что лондонский дружок Бруно дразнил его ожившим изваянием. Его это обижало. Сейчас мне кажется, он превращается обратно в камень. Понять, что он чувствует, можно лишь по…

– Рукам и глазам, – перебиваю я и поджимаю губы. Все отчетливее ощущаю себя оторвавшимся от сердца Вэя лоскутком. Друзей из Джинбери он впустил в свою столичную жизнь. Нас, «лондонских дружков», в свою деревенскую – нет.

– Точно. Сейчас он задерживается лишь на Рождество и во время ярмарки. В остальное время заезжает лишь периодически к своему дяде.

– Вы так быстро выросли! Все вы… – врывается в разговор Берта. – Я помню, как сейчас, как вы воровали зефирные розочки для торта ко дню рождения Мэгги! Какой грохот тут стоял, когда мы с вами каждый год готовили картофель и сосиски к ночи Гая Фокса15, с девочками топили сливочное масло с сахаром для тоффи-соуса, а мальчишки отбирали самые хрустящие яблоки!

– А после всем Джинбери собирались на главной площади, чтобы запалить чучело и устроить фейерверк! – добавляет Сьюзен, и в ее темно-синих глазах пляшут солнечные зайчики.

– Жаль, так мы с вами уже никогда не повеселимся. – Не сдержавшись, вздыхает Берта.

– Почему? – спрашиваю я.

– Софи заболела, – быстро отвечает Сьюзен, – кстати, о ней. Она здорово распереживалась вчера, навестим ее вместе? Берти ведь отпустит меня раньше конца смены? – мурлычет она и, подражая кошке, трется головой о шею Берты.

– Берти отпустит тебя только сегодня! Завтра утром мы печем рыбный пирог! – максимально строго отрезает Берта. – Я что же, в одиночку должна месить тесто на целую деревню, пока кое-кто в амбаре раскачивает стены? – от ее лукавого прищура лицо Сьюзен почти сливается с пурпурным платьем-рубашкой, которое она надела под фартук.

– Ты же сможешь дожевать этот блинчик по дороге, правда, Бекки? – пищит она и тянет меня за подол.

– Какой же стыд, мать твою! – вырывается у нее, едва мы выходим на воздух, и я чуть не выплевываю кусок блина. Не ожидала, что Сьюзен может так ругаться. Впрочем, недавний опыт показал, что я вообще не знаю людей.

– Что не так с амбаром?

– Росс и я периодически используем его вместо спальни. – Кается Сьюзен с таким скорбным видом, что я складываюсь пополам от смеха. – Живи мы в большом городе, я и он, было бы нам проще? – спрашивает она, когда я разгибаюсь, чтобы вдохнуть воздуха.

– Вы бы могли снять жилье и съехаться. – Спокойно отвечаю я. – Просыпаться без соломы в волосах. Принимать вместе душ и не бояться, что Берта Томас уличит вас во время занятия любовью. Но это совершенно не означает, что кто-то из-за вас однажды не решит прервать отношения.

– Но там у нас бы были эти отношения! – сокрушается Сьюзен, пока мы бредем по торговой улочке мимо лотков, спрятанных под зонтами от солнца.

– Прости меня за такой вопрос, но что мешает вам завести их здесь?

– Росс о них не заикается, а я так боюсь потерять его, что даже не прошу о большем…

– Я тоже не заикалась. – Перебиваю я. – Только о другом. Когда умерла наша подруга Элси, мой любимый, почти жених, решил, что мы не сможем и дальше быть вместе после такой потери. Сказал, это слишком больно для нас обоих, слишком сильна связь с той трагедией на мосту. Что мы не сможем быть вместе и не вспоминать… как ни он, ни я не смогли спасти Элси от того сумасшедшего таксиста. Если бы я хотя бы заикнулась о своем желании не разлучаться с Дереком, все могло бы сложиться иначе. Но я лишь таскалась за ним хвостом и смотрела на него покорными влюбленными глазами. Смотрела, как он знакомится с Мэри, как вводит ее в нашу компанию, ну и дальше по списку… я это допустила. Я, и никто другой. Я его отпустила, хотя он сам не хотел уходить. Я молчала, а должна была хотя бы попытаться заговорить!

– Ты все еще любишь его? – спустя пару минут спрашивает Сьюзен.

– Нет, – отвечаю я и сама поражаюсь легкости, с которой это слово слетело с моих губ. – И уже давно не люблю. Я страдала по инерции. Мне казалось, после смерти Элси у меня не осталось ничего. Это не так. Совершенно не так. Мне понадобилось три года, чтобы прозреть и понять это. Слишком долго. Не следуй моему примеру, Сью.

Она останавливается. Я оборачиваюсь, удивленно поднимая брови.

– А если Росс откажется от меня? После того, как я расскажу о своих чувствах?

– Если Росс откажется от тебя, значит, он просто полный идиот! Я заберу тебя в Лондон, и он поймет, кого потерял! – с жаром обещаю я.

– Знаешь, именно таких слов мне и не хватало. – Сьюзен улыбается. – Правда. Дороти и Софи не могут мне такое пообещать. А ты можешь, даже если это никогда не случится.

Я могу только улыбнуться и раскинуть руки для объятий. Сьюзен выше меня почти на голову и немного крупнее, но это не мешает нам обняться, как давним друзьям.

– Завела себе живую подружку на замену больной, да, Сьюзи? – раздраженно приветствует нас Дороти с порога дома Софи.

– Заткнись, Дори. Всем плевать, что в очереди за хорошим настроением ты стояла последней, – легко парирует Сьюзен, оттесняя девушку от двери и ступая в прихожую. Я шагаю следом, но Дороти не может смолчать:

– Твой нос похож на прогнившую сливу.

– Твоя губа выглядит так, будто ее вспахал экскаватор, – подмигиваю я и устремляюсь по лестнице на второй этаж.

Как и пару дней до этого, Софи с большим трудом переносит жару. Дыхание вырывается из груди со странным хрипом, будто ветер открывает и закрывает двери в опустевшем доме.

– Бекки, ты здесь! – жалобно сипит она, когда я опускаюсь на пол перед ее кроватью. – Ладно же вы вчера друг друга приласкали! – добавляет она, когда Дороти усаживается у нее в ногах с толстенным сонником на коленях. – Я так боялась, что…

– Мы остановились на разделе «животные», – намеренно громко перебивает ее Дороти.

– О нет! Избавьте же меня от ее зоопарка… – Софи картинно закатывает глаза, и Сьюзен весело смеется, поправляя сбившуюся простыню.

Мы остаемся с Софи до ужина, пока жара не спадает и в распахнутое окно не льется долгожданная прохлада. Тогда девушка с облегчением проводит полупрозрачными пальчиками по своей груди.

– Мой личный зверь отправляется на покой… вы не против, если и я тоже?

– Но только до утра! – предостерегает ее Сьюзен, ласково целуя в липкий от пота лобик.

– Завтра утром мне станет лучше, и мы продолжим нашу статью о Джинбери! – обещает мне Софи, когда я оборачиваюсь на нее с порога. А затем яркий зеленый глаз задорно мне подмигивает.

– Мне дышать нечем, – роняет Дороти, едва мы спускаемся с крыльца. Легкий ветерок непонимающе комкает подолы наших платьев.

Втроем мы молча движемся к берегу Ла-Манша.

Не хочется говорить, да и нет смысла озвучивать совершенно одинаковые мысли.

Софи не станет лучше. Зверь окончательно обосновался в ее теле, точно в своем доме. Распаковал вещички, убрал чемоданчик, наполнил свой бокал и вознамерился выпить из этой юной рыжеволосой девушки жизнь.

До дна.