Сегодня Ла-Манш похож на южное обласканное солнцем море. Дымка на горизонте рассеялась, оставив лишь четкую правильную линию. Игривая голубизна переходит в насыщенный синий, а тот – в пепельный графит. Соленый ветер играет нашими волосами и платьями, запах меда с верескового холма дурманит и пьянит. Мы огибаем обрыв, у которого сидели впятером в день моего приезда и спускаемся на опустевший пляж. Серовато-бежевая галька пробивается под ремешки босоножек, чайки с протяжными лающими криками цепляются за скалы, а потом уносятся к воде.

Высушенные кустарники и травы облеплены солью, тихие ленивые волны скользят по берегу вперед-назад. Остывающее солнце уютной шалью обволакивает голые плечи, больше не желая прожечь в них дыру.

Одна за другой мы ступаем на длинный деревянный пирс, держащийся высоко над водой. Волны Ла-Манша лениво облизывают сваи и с тихим плеском растворяются в голубизне.

Дороти первая усаживается на доски и свешивает ноги в пустоту.

– На следующей неделе Софи увезут Плимут. Нужны новые обезболивающие. – Внезапно сообщает она, даже не глядя в нашу сторону. Природная идиллия раскалывается в один миг. – Было бы неплохо, чтобы ее привезли обратно.

– Дори… – возмущается Сьюзен, – не смей так…

– А то что? Ты сама что ли не понимаешь, что она не поправится?! – картаво рявкает Дороти. – Я травмировала твою веру в хэппи-энд? Уж прости, что я такая реалистичная тварь! Если бы только…

– Подвинься, – неожиданно для самой себя перебиваю я. Дороти смотрит на меня, как на прокаженную, но тем не менее уступает, хотя в моем распоряжении находится еще целый пирс. Игнорируя ее непонимающий взгляд, усаживаюсь рядом и поджимаю колени к груди. Летящая юбка бледным солнцем растекается по деревянным сваям.

Сьюзен обходит нас и молча садится с другой стороны от Дороти.

– Софи жива, – тихонько начинаю я.

– Для городской подстилки ты на редкость проницательна. – Дороти мрачно вскидывает выгоревшую белобрысую бровь.

– Не хорони ее, пока в ней есть силы бороться. В ней жизнелюбия больше, чем в любой из нас. Ей больно, но она улыбается и шутит. Когда погибла Элси…

– Господи, опять! – стонет Дороти, закатывая глаза, но я игнорирую ее. Мне есть, что сказать даже после того, как она оттаскала меня за волосы накануне.

– Часть моей души тоже умерла. И ты совершенно права, Дороти. Это я убила Элси. Если бы я не выпила в тот вечер, мы могли бы вернуться домой на моей машине. Элси не оказалась бы в том смертоносном такси. Но она оказалась. И с того момента я поселилась в прошлом. Настоящее и будущее перестали для меня существовать. Я думала лишь о том злосчастном «если бы», которое погубило девятнадцатилетнюю девушку. И теперь ты допускаешь ту же самую ошибку. Только, в отличие от меня, ты еще можешь сделать так, чтобы не жалеть ни о чем в будущем… что ты кого-то недолюбила… Софи жива! А Элси уже нет. Помни об этом.

– Спасибо, Сэнсэй, – чуть менее саркастично отвечает мне Дороти.

– Цени настоящее до того, как оно стало прошлым.

– Ты все еще не ценишь, – говорит Дороти, и неожиданно ее голубые, как лед, глаза устремляются прямо на меня. И не нужны дальнейшие разъяснения, чтобы я догадалась, о ком идет речь.

– Вэйлон ваш. Душой и сердцем. Теперь я это вижу. – Честно признаюсь я.

Дороти внимательно изучает каждый дюйм моего лица: каждую веснушку, складочку и проступивший синяк на носу. Потом поджимает разбитые губы и чуть заметно качает головой.

– Я бы многое отдала, чтобы это было действительно так. – Говорит она и отворачивается.

Какое-то время мы сидим в тишине, слушая хриплое глубокое дыхание Ла-Манша. Вдалеке я замечаю лодку под белым парусом, она скользит по воде, словно фигуристка по гладкому льду. Чайка с воинственным криком вонзается в воду, выныривает оттуда с рыбешкой и возвращается на берег. В скале у нее гнездо, она выкармливает вечно голодных птенцов. Я завороженно изучаю высокий каменистый утес, который своей могучей грудью заслоняет от ветров Джинбери. Сколько веков стоит он так, неподвижно и молчаливо, лицом к лицу с морскими штормами, зимами и рассветами.

– Сьюзен, могу я спросить? Почему вы сразу не рассказали мне о Вэе? – все же нарушаю молчание я, зная, что такой момент может мне больше не представиться.

– Зачем интересоваться, можно ли спросить, чтобы затем лепить вопрос, не дожидаясь разрешения? – бубнит Дороти, заплетая косичку с таким остервенением, будто намерена выдрать свои белокурые пушистые волосы.

– Помолчи-ка, Дори, ты и так уже выступила на несколько лет вперед. – Строго одергивает ее Сьюзен. – Вэй не хотел, чтобы ты чувствовала его причастность. Он надеялся, что Джинбери станет девственно-чистым холстом, на котором ты оставишь только самые хорошие воспоминания.

– Вэй все сделал для того, чтобы у тебя душа не болела, – снова встревает Дороти, – но ты…

– Боже, да ты меня с ума сведешь! – выдыхает Сьюзен и толкает подругу в спину.

Дороти громко взвизгивает, и ее миниатюрная фигурка в задравшемся от полета белом платьице устремляется в сине-голубую бездну Ла-Манша.

– Профилактика вредности! – хихикает Сьюзен в ответ на мой ошарашенный взгляд. Она легко вскакивает, сбрасывает с себя кеды и шагает с пирса в пустоту. Мгновение, и она вонзается в воду огненной вспышкой в своем алом платье.

– Ты совсем чокнулась, Сьюз! – орет Дороти, сплевывая воду и направляя сноп сияющих искр в сторону вынырнувшей подруги.

– Бекки! Давай к нам! – радостно визжит Сьюзен и призывно взмахивает рукой.

Я весело смеюсь, раззадоренная плесканием девушек. Вечернее солнышко подсвечивает бескрайний пролив, заставляя его светиться изнутри. Васильково-сиреневое небо уже готово озариться чистым и ясным закатом.

Делаю шаг или два, когда мои ноги прирастают к краю пирса. Я не вижу Дороти и Сью, не слышу их довольный визг.

Перед моим взором расходятся круги по черной, как деготь, воде. За моей спиной слышны протестующие вопли Бруно и Вэя. Справа, только руку протяни, – сложившийся гармошкой капот такси.

А круги так и расходятся по черной, как деготь, воде… воде, проглотившей жизнь Элси.

Я отступаю от края и, игнорируя озадаченные крики Сьюзен, бросаюсь на берег. А перед глазами – одна только мгла. Мое прошлое, которое я так и не отпустила.

Я несусь подальше от Ла-Манша с такой скоростью, будто за мной гонится призрак. Хотя он и так гонится за мной. Облаченный в черную вуаль Темзы, с длинными ледяными щупальцами, как ее вода в октябре. Даже если оторвусь от него сейчас, он непременно нагонит меня ночью и шепнет пару ласковых через сон.

На полном ходу я врезаюсь в крепкую грудь Росса: буквально влетаю в его расставленные руки, которые предотвращают мое падение.

– Ты что, подалась в спринтеры? – шутит он, прежде чем замечает мой ошалевший взгляд.

– Ага, – выдыхаю я, – ничего нового. Люблю посоревноваться со своими демонами.

Росс тихонько смеется, отстраняя меня от себя. От его рабочего комбинезона пахнет потом, навозом и лошадьми. В шапке темных лохматых волос застряла солома, а выразительные темно-янтарные глаза изучают меня из-под густых бровей.

Нет ничего удивительного в том, что Сьюзен в него влюблена. Ведь Росс – более простодушная и доступная версия Дерека. Сельский плохой мальчик, который запросто вселил бы в меня веру, что именно моя любовь сломает его броню, если бы не… если бы я уже не прошла через своего «плохого парня». Нет, не так. Если бы «плохой парень» уже не прошелся по моему сердцу.

– Выпьем? – внезапно предлагает Росс, явно не ожидая, что я соглашусь. Но я киваю. – Тогда я переоденусь и зайду за тобой, надень пока свитер. Небо розовеет, будет ветер.

Спустя полтора часа я, облаченная в джинсы и огромную кофту, отданную мне в Лондоне Лотти, задремываю на диване своей гостиной, даже не удосужившись зажечь лампу.

А зачем? Тьма накроет меня даже при свете.

«Росс не придет», – думаю я сквозь подступающий глубокий сон, когда стук в дверь возвращает меня в действительность.

Он ждет меня на пороге в чистой клетчатой рубахе и драных джинсах. В руках у него – плед и две бутылки вина. Я уже хочу выступить на тему скорости, с которой он собирался, но предстающий моему взору вид отнимает язык.

Небо горит пожаром! Языки облачного пламени переходят от желтого к оранжевому, становясь красно-розовым. Необъятный и чистый купол над нашими головами учащает пульс.

– Я должна успеть сфотографировать закат! – кричу я, хватая в коридоре фотоаппарат. – Давай скорее, Росс!

Мы, точно убегающие от наказания дети, несемся по улочкам Джинбери, а нам вслед озираются уже знакомые мне лица. Вивальди, пес Мэгги Уилкинз, в какой-то момент присоединяется к нашей гонке, но приятель-сеттер отвлекает его свеженькой костью.

Мы успеваем. И момент, когда огненный шар черпает краем полыхающую полоску горизонта, остается в памяти фотоаппарата, отданного мне дядей Вэйлона.

Росс расстилает плед прямо на краю обрыва, и мы устраиваемся на нем каждый со своей бутылкой вина. Темно-зеленое стекло преломляет свет, и жидкость внутри становится темно-гранатовой. Мы пьем прямо из горла, глоток за глотком наслаждаясь вином и головокружительным видом. Сухая трава вокруг нас пылает огнем, как и все пространство вокруг. Даже кожа приобретает теплый персиковый оттенок.

– Теперь достаточно светло, – говорю я, делая очередной глоток терпкого напитка. Росс не понимает, о чем я, а я не объясняю.

– Лучше тебе? – спрашивает Росс. Его щеки покрылись румянцем, разгоряченные вином, а в темных глазах появился блеск. Я выгляжу точно так же: чувствую, как пылает кожа, а в голове клубится хмельной туман.

– Это ненадолго.

Полбутылки спустя цвета начинают меркнуть, а на смену им приходит сумрак. Он, словно рассерженный дворник, расхаживает по небосклону, сметая с него краски, учиненные закатом. За холмом прочищают горлышки ночные птицы, а рой цикад настраивает свои смычки, чтобы сотрясти своим стрекотом уставшую за день землю.

Джинбери – место настолько красивое и неиспорченное, что я впервые сомневаюсь, а так ли нужна ему известность? Ведь тогда исчезнут тишина и умиротворение, имбирные лакомства Мэгги утратят свою изысканность и станут простым источником дохода. По узким улочкам будут сновать чужие люди, а в мой коттедж, когда я уеду, заселят чужака…

Совсем скоро ко мне приедут мой брат Декстер, Лотти, Бруно, Рэндал и Вэйлон. Два мира сольются в один единый. Насколько бы счастливее все мы были здесь, если бы их приехало не пятеро, а шестеро. Вместе с Элси.

Мысли зайцами скачут в моей голове, и я даже не замечаю, как снова начинаю плакать. Росс придвигается ближе и накидывает плед мне на плечо.

– Бекки, расскажи мне. А если не мне, то вон той алой полоске, которая осталась прямо над горизонтом. Она вот-вот растает и заберет твою боль с собой.

– Больно. Вот здесь. – Выжимаю из себя я, прижимая ладонь к левой половинке груди.

– Из-за… твоего парня?

– Нет, – сквозь слезы улыбаюсь я. – Лимит слез на Дерека исчерпан. Дороти назвала мою боль эгоистичной. Но именно это не эгоистичный отросток боли. Это боль из-за отсутствия выхода для боли. Убийца Элси умер вместе с ней. Он поплатился жизнью за отнятую жизнь! Слишком просто… у этой боли нет выхода, потому что мы никогда не узнаем мотив!!! – я сама не замечаю, как перехожу на крик, и теперь испуганно хлопаю ресницами.

Росс поднимается на ноги и увлекает меня за собой.

– Кричи, Бекки! Ла-Манш все проглотит, а та полоска на горизонте еще не исчезла!

И я кричу, как никогда прежде. Кричу то, чего прежде не говорила даже шепотом. И я не чувствую себя эгоисткой, потому что в этот момент я кричу за всех нас: за Декса, за Лотти, за Бруно, Рэндала и Вэйлона. За Элси.

– Мы уже никогда не плюнем в лицо этому подонку-таксисту!!! Потому что он сдох! Феликс Бейли!!! – я кричу прямо в небо, хотя стоило бы – в землю, в самый ад. – У тебя даже не хватило храбрости и силы выжить, чтобы мы сами расправились с тобой! Профессор Дамблдор говорил, «жалей не мертвых, Гарри. Жалей живых». Но как мы можем не оплакивать Элси, если ее гибель была нелепой и случайной?! Мы просто ехали домой, Росс! Ехали по мосту Ватерлоо на свой берег. Но ни один из нас до него так и не доехал! – я громко всхлипываю, и мой голос срывается до истерики. – И никогда уже не доедет!!! Мы навсегда застряли на том проклятом мосту! Потому что Феликс Бейли тоже мертв!!!

Бутылка выскальзывает из моих рук и раскалывается, ударившись о камень.

Я представляю, что это Феликс Бейли. И что меж камней по траве струится не вино, а кровь.

Его кровь.

Пущенная по моей милости.

От наблюдателя

Он вернулся домой далеко заполночь. Опрокинул таз, забытый матерью во дворе, и разбудил Рокки, решившего переночевать у них под розами. Доротея не могла глаз сомкнуть, когда ее младший брат находился черт знает, где.

Она следила за домом Ребекки. Свет в ее окнах загорелся в десять вечера. И в коттедж она вошла одна. Когда глухо стукнула внизу входная дверь, Дороти слетела с подоконника и бросилась вниз с твердым намерением выбить из брата всю накопленную дурь. Но резкий запах алкоголя, от которого нервно дернулись ее ноздри, едва не взорвал Дороти от гнева.

– Где ты опять шлялся?! – шепотом напустилась она на брата. – Ты пьян! Да поговори же со мной, Росс! Ты был с Ребеккой?!

– Отвали, Дори! Я хочу спать! – пробурчал Росс, не слишком верной рукой отодвигая маленькую Дороти со своего пути. Но та упрямо вцепилась в перила и преградила ему лестницу на второй этаж.

– Не ври! Ты не в той кондиции, чтобы спать!

– Тогда пойду к Сьюз. Ее я устраиваю в любой кондиции! – с нарастающим раздражением отозвался Росс. Меньше всего ему сейчас хотелось выслушивать нотации от надоедливой старшей сестры-зануды.

– Росс, подожди…

Но он вырвал свою руку из ее гораздо грубее, чем планировал. Голубые глаза сестры гневно вспыхнули в темноте.

– Не смей игнорировать меня… – предупреждающе зашипела она, наступая на брата. Дороти была в разы ниже его, но от этого не казалась менее устрашающей в своем плюшевом голубом халате и гнездом в волосах. Когда ее глаза рассерженно сузились, Росс уже знал, что она скажет.

– Не смей игнорировать меня, Феликс Росс Бейли! – прошипела Дороти в темноте, почти не скартавив.

Все сосуды в его голове разом расширились, вена на лбу рассерженно запульсировала. Росс зарычал и с силой впечатал Дороти в стену.

– Не смей так ко мне обращаться!

– Я смотрю ты начал забывать свое полное имя, Росс. Осторожнее.