Меня будит барабанная дробь дождя, обрушившаяся на подоконник. Ветер распахнул окно, и капельки воды уже собрались между досками пола.

По спальне гуляет соленый ветер Ла-Манша, не забывая заигрывать с занавесками и тяжелой яблоневой веткой. Мне приходится минут двадцать просидеть в ванне под напором горячей воды, чтобы перестать трястись от холода. Закутавшись во все шерстяные вещи, что у меня есть, спускаюсь вниз и растапливаю камин. Вэйлон меня научил, когда мы всей компанией уезжали в Шотландию кататься на лыжах, и Бруно снял дом без отопления.

Я смотрю, как разгорается огонь, и алая вуаль охватывает одно полено за другим. Уютное потрескивание заполняет гостиную. Завариваю себе чай и сажусь с ноутбуком на ковер прямо перед камином. Я бы хотела разделить этот уют с кем-то. С кем-то конкретным. И мне очень интересно, в какой момент это перестал быть Дерек?

Вэйлону бы понравилось. Я представляю, как он сидел бы рядом со мной, прислонившись к спинке дивана, и огонь плясал в его темных глазах. Это был бы редкий момент, когда его сильное тело выглядело расслабленным. Вэйлон никогда бы так не сделал, но это картинка из моей головы, так что я позволяю себе вообразить, как его руки привлекли бы меня к себе и устроили на груди. Я положила бы голову ему на плечо и задрала голову так, чтобы наши губы оказались на смехотворном расстоянии друг от друга.

Поперхнувшись чаем, отвешиваю себе мысленный подзатыльник, и начинаю отсматривать на ноутбуке фотографии, сделанные накануне. Пасмурное небо и бледно-желтое солнце наложили на снимки естественный фильтр, сделав оттенки насыщенными, темными, глубокими. Двери, витрины, цветочные клумбы и вересковый холм кажутся такими фотогеничными, что мне впервые становится по-настоящему жаль забытый всеми Джинбери. Такое сокровище прячется на юге Девона, а никто о нем даже не знает. Поправка: жители Джинбери надеются, что все узнают о нем благодаря… мне. Почему я? Почему не профессиональный фотограф или журналист?

Я нахожу на рабочем столе отсканированную статью с соревнований по плаванию с моими снимками, на которую ссылалась Софи в своем первом письме. Да, снимки неплохие… для университетского еженедельника, для которого они и были сделаны, но не для «Таймс» или «Дэйли Телеграф».

С улыбкой ностальгии изучаю аббревиатуру названия университета в уголке страницы. Приятно осознавать свою ценность даже после выпуска: меня довольно часто приглашают освещать знаковые события из жизни студентов. Но уголки губ довольно быстро опускаются, когда я понимаю, что дальше университетского сайта еженедельник не идет. Перечитываю письмо Софи: «…мы увидели ваши кадры в газете. Вы снимали соревнования по плаванию». В газете. Значит, кто-то, имеющий доступ к бумажному варианту, прислал в Джинбери экземпляр.

Я прищуриваюсь своему отражению в потухшем экране ноутбука: кто-то прислал экземпляр именно с моими снимками. Кто-то указал на меня. Это правда возможно, или я чересчур мнительна?

Что, если это был Дерек? Широкий жест, как раз в его стиле. Он знал, как мне тяжело мириться с мыслями о его свадьбе и беременности Мэри, конечно, он знал. И мог сделать это для нас обоих. Но, тогда выходит, он знаком с Софи? Знает, где я? Обо мне знают в Джинбери?

Я вскакиваю так резко, что едва не опрокидываю чашку. Куда мне идти? Я не знаю, где живут ребята. Но стены из светлого дерева вдруг начинают давить на меня, а покатая крыша становится ближе к макушке, чем была пару минут назад. Дождь меня не пугает, так что облачаюсь в свои ярко-желтые резиновые сапоги с плащом и выскакиваю на улицу, прихватив с собой большой черный зонт.

Дождь не помеха и для жителей Джинбери. Стайка детей в разноцветных сапожках прыгает по лужам вместе с промокшим грязным Вивальди, сенбернаром Мэгги. Несколько мужчин в дождевиках взбираются по холму к Ла-Маншу с удочками наперевес, пара женщин с плетеной корзиной движутся в сторону жиденькой рощи. Кто-то делает покупки, кто-то заворачивает на завтрак в ресторан Берты, кто-то (старуха Клайв) стоит посреди площади и чиркает спичками о коробок. Одна за другой они вспыхивают и гаснут, устремляясь к ее чумазым ярко-красным резиновым сапогам. Процесс так захватывает Клайв, что она даже не замечает капюшон, сорванный ветром с седых волос, которые липнут к ее обвисшим щекам, словно прожилки на мраморе.

Когда старуха ловит на себе мой взгляд, ее бесцветные губы кривятся в охрипшем бессмысленном вопле:

– Ложь! Это ложь! Горите в аду, лгуны! Имбирь не спасет вас! В нем ваша смерть! Ха-ха-ха!

Я пячусь дальше по улице, потом разворачиваюсь и почти перехожу на бег. Эта сумасшедшая не моя забота.

Красивый кирпичный дом с мансардой и огромными окнами привлекает мое внимание: он смотрится дворцом на фоне классических английских коттеджей Джинбери. Стройные молодые липы и садовые фонарики тянутся вдоль аллеи к входной двери, на каменных скамейках пляшут дождевые капли. Я замираю у живой изгороди, чтобы полюбоваться внутренним убранством: мне отлично виден залитый светом зал и огромные шкафы, от пола до потолка заставленные книгами. А прямо у окна склонилась над столом знакомая рыжая макушка.

– Софи! – в голос восклицаю я, и девушка будто слышит меня. Она поднимает голову, и ее зеленые глаза загораются. Софи призывно машет мне своей худенькой ручкой в широкой вязаной кофте. Для пущей надежности она кричит что-то внутрь дома, проходит пара минут, и входная дверь распахивается, сталкивая яркий свет прихожей с серым дождливым утром.

– Ребекка! Заходи же скорее, не мокни! – зовет меня низкий мужской голос с уже знакомым мне ласкающим слух акцентом. Я нерешительно улыбаюсь и ступаю на аллею к дому.

– Здравствуйте! – улыбаюсь уже увереннее, отвечая на пожатие широкой и теплой руки. Мужчина, на вид ему лет сорок, высокий и худой. Черные волосы с проседью слегка взъерошены, на щеках – щетина, от которой загорелое лицо кажется моложе. У него карие глаза с блестящими зрачками, которые лукаво смотрят на меня через толстые стекла очков.

– Меня зовут Лукас. Я, вроде как, местный библиотекарь. – Представляется он, галантно принимая из моих рук мокрый плащ. – Софи ждет тебя, проходи, а я пока приготовлю чай для нас троих.

Преодолевая неловкость, собираю растрепанные кудри в высокий пучок и ступаю в большой, нет-нет, огромный, двухэтажный зал, залитый теплым ярким светом. Все стены как на первом, так и на втором этаже закрыты книжными шкафами. Они все белые, как и ступени винтовой лестницы, отчего зал словно тонет в облаках. Выглядит настолько впечатляюще, что я невольно замираю на месте. Эти линии, обилие света и воздуха, чувство простора в ограниченном пространстве красноречиво напоминают мне что-то, не поддающееся формулировке. Что-то отчасти родное и до боли знакомое.

Замечаю белый рояль «Стейнвей», выполненный в стиле арт-деко, и кремовую банкетку подле него. Они занимают надежное место у окна во всю стену.

– Вэйлон бы душу продал, чтобы только посидеть рядом с таким роялем! – вырывается у меня. – Точно… сэр, простите, но кто проектировал ваш дом?

– Мой племянник, – с гордостью отвечает Лукас.

– У него потрясающий вкус. Очень похоже на работы Вэя… это поразительно!

– Кто такой Вэй? – лукаво прищуривается Софи.

– О, это мой… друг, – отвечаю я и невольно краснею. – Как ты себя чувствуешь сегодня?

– Мой личный зверь, – Софи склоняет голову, недвусмысленно намекая на саркому, – очень метеозависим. Чем хуже погода, тем лучше я себя чувствую. Садись ко мне!

Она отодвигает стул рядом с собой, и я забираюсь на него, подогнув колено. Перед Софи на столе разложено несколько книг: «Гарри Поттер и философский камень» Джоан Роулинг, «Маленькие женщины» Луизы Мэй Олкотт, «Десять негритят» Агаты Кристи и «Портрет Дориана Грея» Оскара Уальда (одна из любимых книг Вэя).

– Кроме племянника, который работает в Лондоне, у дяди Лукаса никого нет. Его читательский клуб пользуется не слишком большой популярностью с тех пор, как в Плимуте появился интернет, а в дома провели кабельное телевидение. Он скучает по тем временам, когда детишки прибегали к нему рано утром, чтобы узнать, не прислали ли новые книжки про мальчика, который выжил. – Тихонько рассказывает мне Софи. – Сьюзен и Дороти тоже перестали брать книги на дом, как только закончили школу. Сью еще может взять какой-нибудь кулинарный справочник, а Дори заходит сюда, только чтобы заглянуть в новый сонник. Дядя Лукас очень талантливый, он пишет сценарии к рекламным роликам на заказ, а в свободное время – к несуществующим фильмам в своей голове. Пишет и прячет в стол. Я хотела поступить на литературный курс в Лондонский Университет Искусств. Когда это стало окончательно невозможно, дядя Лукас предложил учить меня самому. Наверное, он хочет, чтобы я, попав в рай, могла поддержать разговор с его любимыми писателями.

Софи говорит об этом с такой простой улыбкой, что я даже не могу погрузиться в истинный трагизм ее слов. Мы будто беседуем о ее предстоящей поездке в Лондон, а не на тот свет.

– Сейчас дядя Лукас помогает мне освоить правило «краткость – сестра таланта». Он разложил передо мной эти книги, заклеив страницы с аннотациями, и сказал составить их самой. А еще, – Софи воодушевленно стучит истощенными пальцами по столу, – мне нужно охарактеризовать каждую книгу одним только словом. Хочешь попробовать тоже?

Я не могу ей отказать.

Со своим заданием я справляюсь довольно быстро и в оставшиеся несколько минут с улыбкой наблюдаю за сосредоточенной мордашкой Софи. Мне становится жарко от тепла камина, а она все время одергивает рукава огромной кофты, которая мешком висит на хрупком тельце.

Мы отвлекаемся на ароматный апельсиновый чай, заваренный для нас Лукасом. Устраиваемся на белом диване у залитого дождем окна с фарфоровыми чашками и пьем чай с мармеладом, как настоящие аристократы. Лукас, действительно, очень образован. Я бы сама не отказалась от такого профессора в университете: его вкрадчивый глубокий голос будто рассказывает сказку, а не проводит разбор аннотаций, составленных Софи.

Она не притрагивается к мармеладу, только потягивает горячий чай полулежа на подушках. Ей неудобно, и я вижу, что она утомлена, но слишком вежлива, чтобы прервать лекцию Лукаса. Я придвигаюсь ближе и подставляю Софи свое плечо, а она благодарно опускает на него рыжую головку.

– Софи, я тут подумала, – начинаю я, когда Лукас замолкает, – простого фотоотчета о ярмарке недостаточно, чтобы о Джинбери узнали за его пределами. Что, если мы будем работать вместе? Ты и я? Ты будешь писать, а я – снабжать твои истории фотографиями?

– Бекки, ты с ума сошла? Я же погублю твои потрясающие снимки своим набором букв! – Софи так поражена, что отрывается от моего плеча и широко распахивает свои влажные зеленые глаза.

– Твои письма мне в Лондон не были простым набором букв! – не унимаюсь я. – Они убедили меня приехать в Джинбери! Мы расширим их, увеличим их число и дополним яркими картинками, каждый турист, прибывший на вашу ярмарку, увидит эти письма! Твои письма, Софи! Даже если Джинбери не выиграет, – продолжаю я, на что Софи протестующе морщит свой острый веснушчатый носик, – память о нем останется повсюду. Память, увековеченная тобой. Так что, ты со мной?

– Бекки… – вздыхает Софи, – у меня не высшее образование, а злокачественное. Неужели, этого достаточно?

Я бездумно моргаю, не зная, как реагировать и что сказать. А губы Софи начинают дрожать, брови приходят в движение, глаза закрываются. Мы с Лукасом растерянно переглядываемся, когда Софи внезапно разражается звонким заразительным смехом. Ее худенькие плечи трясутся, голова утыкается мне в плечо.

– Не высшее, а злокачественное! – хохочет она. – Да что вы знаете об остроумии!

Против воли я фыркаю и подхватываю ее смех. Лукас держится из последних сил, но, когда Софи громко икает, сдается и он.

– Сделаем это, Бекки! Посмотрим, что еще я способна выкинуть!

От наблюдателя

Больше не было нужды в библиотеке, это правда. Лукас неплохо читал по лицам и знал: часть старушек Джинбери считала, что ему не мешало бы найти себе жену, а мужчины, с которыми он ездил на рыбалку, были уверены, что нашли бы более толковое применение деньгам от продажи сценариев, чем покупка книг.

Но он и так продал большую часть коллекционных изданий, когда заболела Софи. И продал бы еще, если бы врач не сказал, что кроме времени и морфина ей уже ничего не нужно. Софи любила книги. Его племянник любил книги. Значит, книжные шкафы будут стоять полными до тех пор, пока будут необходимы этим двоим.

Проводив Софи и Бекки по домам, Лукас вернулся в свой пустой белоснежный дворец, убавил в нем свет, выключил камин и поправил на диване подушки. Собрал записи Софи и убрал в ящик стола. Он хотел погасить лампу, но рука зависла в воздухе, когда взгляд зацепился за характеристики книг, которые девочки составили к книгам:

«Гарри Поттер» – «Маленькие женщины» – «Десять негритят» – «Портрет Дориана Грея».

«Отвага» – «Любовь» – «Лето» – «Жертва», – вышло у Софи. Лукас печально улыбнулся, и морщинки собрались в уголках его глаз.

«Сказка» – «Взросление» – «Преступление» – «Двуличие», – написала Бекки. Лукас перечитал. Потом снова выдвинул ящик и достал из него большую фотографию в деревянной рамке. На ней шестеро детей штурмовали большую перевернутую лодку на берегу Ла-Манша.

Шестеро здоровых, счастливых детей.

Лукас взял карандаш и начал ставить галочки над словами Бекки:

Сказка: было. Взросление: было. Преступление: рука зависла на мгновение и поставила «было». Двуличие…

– Ищи, Бекки, ищи.