13 октября

Где-то в Германии

“Чертовы книги!”, – Грета едва не выругалась вслух, запнувшись за стопку учебников, которые сама же оставила на полу возле учительского стола. Ну ничего, еще один день и она будет свободна. Сво-бод-на! Абсолютно. Никаких учебников, лекций, проверочных работ – никакой школы. Больше никогда.

Грета осмотрела пустой класс, дверь в который через несколько часов закроет, чтобы больше не возвращаться. Сегодня утром она специально приехала в школу пораньше и заглянула к директору. С Клаусом у нее всегда были хорошие отношения, поэтому о своем решении уволиться она в первую очередь сообщила ему.

– Грета, что это? – серые глаза недоуменно блеснули из-под очков. Когда Клаус был растерян, он уморительно сдвигал очки на край переносицы и становился похожим на Ворчуна, забавного гнома из диснеевской “Белоснежки”. Не хватало только окладистой бороды, а в остальном – один в один.

– Клаус, я ухожу. Пожалуйста, не отговаривай. Я долго решалась и вот наконец…

– Но мы только начали учебный год, ты ничего не говорила о своих планах, – в голосе директора звучало разочарование и даже обида. – Грета, где я найду сейчас преподавателя истории? Такого, как ты? Ученики тебя обожают, ты прекрасно справляешься. Какие-то проблемы с деньгами? Со здоровьем? Что случилось, Грета?

Как объяснить человеку, что её проблема не имеет отношения к деньгам – зарабатывала Грета достаточно, почти восемьдесят пять тысяч евро в год. И с учениками все хорошо – ей действительно везло с ребятами, большинство из которых искренне интересовались уроками Греты, заставляли ее шевелиться, подкидывая каверзные вопросы, разжигая горячие дискуссии и тем самым на какое-то время притупляя ее тоску о другой жизни. Как признаться, что вот уже четырнадцать лет она ненавидит свою работу? Первые годы Грета старалась полюбить то, что она делает. Потом убеждала себя, что достаточно просто хорошо делать свое дело и быть довольной, что на счету всегда есть деньги, а отпуск она может провести хоть на Мальдивах. Когда эти аргументы перестали работать, она стала цепляться за учеников: как дети без нее? Привыкнут ли к новому учителю? И вообще надо проверить еще с десяток творческих работ, а там и к рождественским каникулам готовиться – собирались с ребятами съездить в Кельн на экскурсию. Но больше у нее нет сил.

Строго говоря, Грета не то чтобы не любила свою работу – история, которую она преподавала в старших классах, ей самой была интересна. Погружаясь в глубины и хитросплетения исторических событий, параллелей, она словно проживала разные жизни, откатывалась к началу и понимала, как тесно связаны – даже через поколения – события. Просто этот путь – школа, история, учительство – выбрала не она сама. Поэтому и злится на себя за мягкотелость, нерешительность и неизбывное желание быть хорошей. Для всех, но преимущественно – для мамы.

Мама была милейшей женщиной: самые вкусные завтраки – для единственной доченьки; самые нарядные платья – для дорогой Греты; самые умные книги и обязательные сорок страниц чтения в день – для будущего своей любимой девочки. Правда, плату за свою сверхлюбовь и заботу мама брала по высшему разряду – не перечить, не принимать решений без маминого одобрения, не выпячиваться, не выделяться. И самое страшное – не петь. Мама по каким-то совершенно надуманным причинам ненавидела музыку, а Грета – обожала. В четырнадцать лет она, переживая первый и единственный подростковый бунт, даже сбежала из дома, добралась до соседнего городка, где жила бабушка, которая, конечно же, сразу же сообщила матери о том, что беглянка нашлась. Бабушка была мудрее: выторговала для внучки передышку в несколько дней, позволила Грете искупаться в музыке – раритетный по нынешним временам проигрыватель выключался только на ночь, пела вместе с ней все подряд, и Грета была абсолютно счастлива в те дни. Наверное, так себя чувствует измученный палящим солнцем путник, заплутавший в равнодушной пустыне, когда припадает потрескавшимися губами к живой воде родника и пьет, пьет – не может остановиться.

– Грета, Грета, ты здесь? – Клаус все еще выжидательно смотрел на нее. – Я не понимаю…

– Во всем виновата Сьюзен Бойл, – весело подмигнула директору Грета и направилась к двери. – Извини, у меня урок.

Главное она сделала – на столе белел листок с заявлением. Да, она знала, что должна предупредить о своем решении чуть ли не за полгода. Да, понимала, что Клаус, вероятно, не отпустит ее ни сегодня, ни даже через месяц. Но она сделала это – сказала, что уходит. Счастливейший день – тринадцатое октября. День, когда она наконец-то начнет жить.

– Сьюзен Бойл? Это кто-то из учениц? – вдогонку долетел растерянный вопрос директора. Боже, Клаус! Ну как можно не знать?

Сьюзен Бойл была кумиром Греты. Ее героиней. Женщиной, у которой была только мечта, кот и голос. Первое выступление Сьюзан на британском шоу талантов Грета смотрела на завтрак, обед и ужин, то порываясь отправить заявку на такое же немецкое шоу, то обливаясь слезами: “Нет, я никогда не смогу”, то выбирая, что же ей исполнить перед публикой. Чаще всего на память приходила ария Кармен, хотя о карьере оперной певицы Грета никогда не грезила – она просто хотела петь. Да хоть бы и в церкви. Интересно, куда податься с ее меццо-сопрано? У Бойл, кстати, тоже такой же тембр голоса – сочный, с бархатистыми нижними нотами, а на верхних улетающий в облака, как стайка пестрых бабочек.

Откуда Грета столько знала о голосах? Благодаря учебе в университете, где она, с одной стороны, взяла курс на несчастье, но с другой – втайне от мамы, благо на время обучения Грете было дозволено уехать в другой город, занималась с педагогом по вокалу. Это было такое счастье, что и сейчас, вспоминая те уроки с фрау Миних, она замирала от восторга и снова чувствовала себя двадцатилетней наивной девочкой, которая как губка впитывала все музыки мира. Каролина Миних в свое время была профессиональной певицей, обладала глубоким контральто, а как она пела арию №7 из "Dixit Dominus” Вивальди! Грета тонула в переливах ее голоса, завороженная и совершенно опустошенная – нет, ей никогда так не спеть, даже близко.

– Девочка моя, – фрау Миних называла ее только так, – ты обязана петь. Ты рождена для этого. Разве ты не чувствуешь?

– Но как же история? Школа? – робко возражала Грета. – Как же мама? Она так мечтала…

– Мамины мечты – прекрасная штука, но они мамины. О чем мечтаешь ты? Ты сама?

Грета не знала. Когда тебе двадцать и всю свою маленькую жизнь ты провела, со всех сторон обложенная подушками материнской опеки, трудно осознать себя, свою суть. Гораздо проще – и привычнее – следовать заданным курсом, ведь мама знает лучше и совершенно точно не желает тебе зла. Поэтому в телефонных разговорах с матерью Грета врала, как счастлива, что каждый прожитый день приближает момент, когда она вернется в школу в статусе учительницы. В разговорах с фрау Миних врала, что сделает все возможное и даже чуточку больше, чтобы однажды выйти хотя бы на крохотную сцену. А в результате что? Врала самой себе и до сих пор, хотя прошло уже почти восемнадцать лет, даже в караоке ни разу не спела. Трусиха.

И теперь, направляясь в пока еще свой класс, она внутренне ликовала. Смогла. Смогла! Настроение впервые за несколько недель было прекрасным – она улыбалась, приветливо здоровалась с коллегами и учениками, которых встречала по пути, и поймав заинтересованный взгляд преподавателя химии, даже помахала ему рукой. По ощущениям утро тринадцатого октября можно было сравнить с проходом по красной дорожке – все взгляды прикованы к тебе, и это ничуть не смущает. Наоборот – ты словно заряжаешься энергией чужих эмоций и по умолчанию вырываешься вперед: ты не просто знаешь, что произойдет, ты сама становишься новостью, которую будут обсуждать еще долго. Грета никогда никого не удивляла. Она была предсказуемо правильной и надежной, как гранитная глыба, которая устоит, даже если все вокруг начнет рушиться. И вдруг такое – попытка уволиться одним днем, в нарушение всех правил. Наверняка через час-два по школе поползут слухи, к ней с вопросами потянутся ученики. Выдержит ли? Разочаровать детей она все-таки боялась. Это ужасное чувство – смотреть в доверчивые глаза, ждущие честного ответа, и придумывать, что бы такое убедительное соврать. Вряд ли дети поймут ее порыв – слишком неубедительно выглядит какая-то смутная мечта, которую она даже для себя пока сформулировать не может. Ну что значит “хочу петь”? Любой, кому она признается в этом, скажет: “Хочешь – пой. Увольняться-то зачем?”

В кармане жакета зажужжал мобильник. Грета на ходу ответила на звонок. Трубка обиженно зашипела голосом подруги, тоже учительницы, правда, в младшей школе: “А ты что устроила сегодня? Почему мне ни слова не сказала? Узнаю такие вещи от чужих людей”. Да, выдержку Клауса Грета явно переоценила – она еще не успела дойти до своего кабинета, как он растрезвонил новость по всей школе. Хотя, возможно, сказал только Мари – в надежде, что она образумит свою ненормальную подружку.

– Во-первых, привет, – с улыбкой ответила Грета. – Во-вторых, давай обсудим все после занятий. Когда ты освобождаешься?

– Нет, давай обсудим сейчас, хотя бы в общих чертах, иначе я работать не смогу, а мои дети тебе ничего плохого не сделали вообще-то и не обязаны лицезреть педагога, чья голова занята вовсе не обучением, – если Мари нужно что-то узнать, отвертеться невозможно. – Что, черт возьми, происходит? Тебе предложили другую работу или ты сама что-то нашла?

– Нет. Даже не искала.

– Конфликт с кем-то из детей? С родителями? Может, кто-то из наших сделал что-то не так, обидел тебя? – подруга не собиралась отступать.

– Да нет же! Я понимаю, что Клаус отправил тебя в разведку, но неужели человек не может просто захотеть чего-то другого?

– С чего вдруг? – Мари искренне не понимала. – О, ты может влюбилась? Точно! Кто он? Как его зовут?

Мари была убеждена, что все проблемы в жизни решаются самым простым способом – нужно закрутить роман. Лучше с последующим выходом замуж. А там дом, быт, дети – не останется времени на хандру и глупые мечты.

– Мари, нет никакого мужчины. И никакой другой работы нет, просто я… – Грета подбирала слова. – Мне кажется, я не на своем месте – я не чувствую себя счастливой, понимаешь? А в последнее время даже не хочу просыпаться по утрам. Разве это не повод что-то менять?

– Понятно, – фыркнула подруга, – моя прекрасная Грета снова витает в облаках. Надо бы нам выбраться куда-нибудь в паб, выпить по бокальчику. Думаю, ты просто устала. Могу замолвить словечко перед Клаусом, чтобы отправил тебя в отпуск.

Бесполезно. Грета подумала о том, что чем больше будет объяснять причины своего решения, тем больше начнет сомневаться в нем. Так обычно и происходило – согласиться с мамой, учителями в школе или приятелями гораздо проще, чем отстаивать собственные интересы. Она никогда не была борцом, скорее, ведомой – вроде бы ты сама не принимаешь решений, а значит, всегда есть тот, кто “виноват” в твоих неудачах. Но именно от этого – от ощущения, будто ты картонная кукла на веревочках – ее сейчас и мутило.

– Хорошо, дорогая, мы сходим в паб, в ресторан, куда хочешь, но сейчас давай поработаем – у меня скоро начинается урок, – Грета спешила завершить разговор, чтобы прямо сейчас не отказаться от своей идеи. – Целую. Созвонимся.

– А когда… – Мари начала что-то говорить, но Грета уже отключилась и шагнула в класс.

Она посмотрела на часы – в запасе еще минут тридцать. Потом тишина рассыпется звонкими молодыми голосами, смехом и оживленной болтовней. Начало урока для Греты было лучшим временем утра. Да, все-таки она не до конца честна с собой – есть в ее работе моменты, согревающие душу, и по ним она точно будет скучать. Грета обвела класс глазами. Вот за этой партой, у окна обычно садится Лори, задумчивая и прехорошенькая шатенка с выразительными серыми глазами, в которую тайно влюблены, пожалуй, все парни школы в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет. Парту в самом конце класса традиционно занимает Франц, ужасно нудный и в то же время ужасно умный мальчик, с которым они порой дискутируют половину урока, особенно когда речь заходит о военных конфликтах. Франц – убежденный пацифист и фанат идеи о том, что однажды человечество достигнет, как он говорит, интеллектуального и гуманитарного просветления, чтобы идти по пути созидания, а не насилия. Прямо напротив стола Греты за парту обычно плюхается Барри, нарочито ершистый и развязный парень. Когда он впервые пришел на ее урок, Грета даже удивилась – зачем ему история? А потом узнала, что год назад Барри потерял отца – он работал пожарным и трагически погиб, когда пытался спасти людей из пылающего дома. Спас двоих, но сам не выбрался – рухнули перекрытия, похоронив беспечность Барри под черными головешками. Какие ответы искал этот мальчик в прошлом? Может быть, надежду на то, что все, даже самое страшное – не напрасно и имеет хоть какой-то смысл? Грета могла только догадываться об этом, но каждый раз, сталкиваясь взглядом с Барри, видела, сколько невысказанной боли в его темных, уже совершенно взрослых глазах.

А еще Роланд с его блестящими творческими работами. И Катарина, у которой всегда миллион вопросов. И Мартин – самый юркий и вертлявый ученик в классе, очаровательно забавный и всегда улыбающийся парень…

– Ох, хватит, – Грета встряхнула головой, – так я точно не уволюсь.

Сверившись с часами – двадцать минут до урока – и пытаясь отвлечься от мыслей об учениках, она тихонько включила музыку на мобильном. Она сама собирала плейлист – чего в нем только не было: классические арии, мюзиклы, хиты разных лет. Эту музыку Грета слушала везде, где только выдавалась возможность, и особенно любила, чтобы мелодия сама выбирала момент – всегда тыкала “В случайном порядке”. Не самый оригинальный способ разговаривать с миром, но она верила, что услышит предназначенное именно ей – именно здесь и сейчас.

“I don't wanna talk about the things we've gone through…” – белокурая Агнета, солистка ABBA, завела лирическую песню об утраченной любви. Ну конечно, “Победитель получает все” – почему Грета даже не удивлена? Сегодня она победитель, как бы грустно ни было расставаться с прошлым. В конце концов именно этого она и хотела. Разве нет?

Чуть раскачиваясь из стороны в сторону, Грета чувствовала, как музыка проникает в каждую клетку ее напичканного обидами тела, замирает серебряными искорками в нервных окончаниях, прокатывается нежными аккордами тепла вдоль позвоночника. Беззвучно, не решаясь выпустить голос из клетки сомнений, она подпевала Агнете и в какой-то момент услышала себя. Это было невероятно – просто петь! Петь, потому что тебе это нравится. Громче на полтона. Еще чуть громче и припев – уже в полную мощь. Ощущение счастья было таким мощным, что у нее закружилась голова. Покачнувшись, Грета ухватилась за край учительского стола и вдруг почувствовала чей-то взгляд. В дверях класса замер Барри, совершенно ошеломленный, словно видел учительницу истории впервые. А может быть, так оно и было.

– Это правда? – стряхнув оцепенение, Барри со свойственной ему ершистостью пошел в атаку. – Это правда, что вы от нас уходите? Хотите уйти.

– Барри, я… – такого поворота Грета не ожидала. По крайней мере, не так скоро.

– Значит правда. Почему? Почему, а?! Дело в нас? Во мне?

– Что ты, Барри! Конечно, нет. Вы-то тут при чем?

– А кто? Или что? – мальчишка был взвинчен, в его глазах на мгновение будто бы вскипели злые слезы, хотя, возможно, Грете показалось. – Почему вы нас бросаете? Меня бросаете? Вы хоть знаете, что я эту дурацкую историю выбрал только из-за вас. Я слышу ваш голос, и мне становится спокойнее. Когда вы с Францем обсуждаете войны, жизнь и смерть, я чувствую, что у меня появляются силы жить. Я начинаю думать, что во всем есть какой-то смысл. А что теперь? Вы меня обманули! – бледное лицо Барри залилось горячечным румянцем. – Значит, все, о чем вы нам тут рассказывали, чушь собачья. И не надо ничего пытаться менять. Не надо ни за что бороться. И верить никому не надо.

– Барри, послушай, – Грета сама была готова расплакаться, так больно ранили его слова, – я совсем не хотела так тебя расстроить…

– А вы и не расстроили. Вы просто не сказали правду, – парень, выговорившись, начал успокаиваться и о чем-то задумался. – Вы закрылись от нас, не доверяли. Интересно, а хоть кто-то в школе знает, как вы поете?

Грета вспыхнула. Он слышал! Господи, какой позор! И вот как реагировать теперь? Что говорить?

– Извини, Барри, – начала она, – это очень непрофессионально с моей стороны.

– Да ладно, – темные глаза странно блеснули, – забейте… Я рад, что увидел вас настоящую. И поете вы прекрасно.

Парень вышел из класса и плотно прикрыл дверь. Тишина длилась меньше минуты – в класс начали вваливаться ученики. Такие яркие, такие разные, такие… Любимые? Грета натянула привычную маску строгой, но справедливой учительницы: “Ребята, всем привет! Рассаживаемся по местам. Скоро начнем”.

Рабочий день прошел как в тумане. Она отвечала на какие-то вопросы учеников, обедала с коллегами в школьном кафе, выслушала доводы Клауса, правда, ничего не поняла – мысли Греты были не здесь. В ее голове звенело-стучало обвинение Барри: “Вы меня обманули!” Неужели они, дети, действительно будут считать ее обманщицей, предательницей? Неужели ее уроки, обычные уроки истории для кого-то могут играть такую важную роль? И ее голос – Барри сказал про голос – слышен, даже если это не песня и не сцена?

– Ну что, в паб? – Мари подкараулила ее в школьном коридоре. – Я закончила. Ты как? С Клаусом больше не разговаривала?

– Что? – Грета растерянно посмотрела в ответ, не сразу вспомнив утреннюю договоренность. – Ох, прости, Мари. Давай не сегодня. Мне надо домой.

– Ты как-то неважно выглядишь, – встревожилась подруга.

– А когда я выглядела важно? – огрызнулась Грета. – Извини. Я поеду. В другой раз.

Мари пожала плечами, развернулась на каблуках – она всегда носила каблуки – и пошла прочь. “Обиделась”, – подумала Грета и с облегчением увидела, как приятельница, встрепенувшись, словно только что вычистивший перышки воробушек, помахала рукой стайке педагогов, что-то живо обсуждающих возле стенда со школьными объявлениями. “Ребята, я с вами!” – голос Мари весело зазвенел в отдалении. “Надо бы позаимствовать у нее хотя бы граммульку такой суперспособности, – мысленно улыбнулась Грета. – Так легко отпускать все печали, жить также естественно, как дышать”.

Грета, конечно, знала, что уже через пару часов от обиды Мари не останется и следа. Даже странно, что в подруги эта вечно юная, смешливая и повернутая на любовных мелодрамах женщина выбрала ее – мрачную, закрытую, неуверенную в себе настолько, что перед выходом из дома Грета обязательно пару минут репетировала перед зеркалом дружелюбное выражение лица. Настроение при этом всегда портилось: она видела женщину с тяжелым взглядом свинцово-серых глаз, сжатыми в нитку губами, небрежной стрижкой до плеч. Казалось, что только эта стрижка, играющая на солнце переливами рыжих оттенков, и была в ней живой. Все остальное – серое, строгое, без ярких акцентов. Она даже украшения почти не носила, да и не было их у нее. А зачем? Мужчины нет, матримониальных планов – тоже. Сколько бы Мари ни внушала ей мысль о необходимости познакомиться с кем-то, Грета отметала эту идею. Не потому что была “синим чулком”, хотя к работе она действительно относилась весьма педантично и одно время увлекалась даже научными исследованиями историков. Просто у Греты не было ни одного основания думать, будто она может хоть кого-то заинтересовать.

Сегодня утром, когда Грета выходила из дома с твердым намерением уволиться, она впервые за многие годы улыбнулась своему отражению в зеркале и почувствовала себя пусть не счастливой, но готовой к счастью. Но теперь в пустой дом, встречающий стерильно-равнодушной чистотой, вернулась прежняя Грета – та, которой не хватит смелости шагнуть в мечту. Потому что есть Барри. И ему нужен ее голос – успокаивающий, обнадеживающий, поддерживающий. Черт! А как же ее жизнь? Чей голос станет для нее спасительной нитью Ариадны и выведет из лабиринта сомнений?

Не разуваясь, она прошла на кухню, достала бутылку вина и бокал, наполнила его на треть. Золотистый рислинг вбирал в себя осеннее солнце, во второй половине дня заливающее кухню и часть гостиной, где только одно окно было закрыто плотными жалюзи, а второе – в противовес – украшал нежный, летящий тюль. Еще одно странное решение Греты – теперь интерьерное. Ее дом был местом, где можно создать иллюзию открытости и одновременно спрятаться от мира. С бокалом вина в руках она медленно подошла к “светлому” окну. Оно выходило на соседний дом, где жили славные пожилые супруги Ланге, большие любители комнатных растений и кустовых роз. Грета почти не общалась с соседями, но знала об их жизни почти все – по обрывкам фраз, по случайно и не очень подсмотренным объятиям, по плывущим из приоткрытых окон кофейным ароматам и телевизионному шуму. Ланге, например, довольно часто ссорились. Преимущественно из-за того, что герр Ланге часто забывал, какой йогурт любит фрау Ланге, и вместо черничного привозил из магазина ананасовый. Его жена уморительно изображала фурию – как бы она не сердилась и не упирала маленькие кулачки в слегка оплывшие с возрастом бока, она все равно больше походила на взъерошенную фею Тинкер Белл из сказки про Питера Пена. Мистер Ланге каждый раз смешно всплескивал руками, признавая свою вину, и нежно целовал жену в морщинистую щеку. Грета однажды специально узнала, когда у Ланге годовщина свадьбы, и с тех пор каждый год в этот день инкогнито отправляла старикам букет цветов. Ей нравилась эта маленькая тайна. И эта пара очень нравилась. Если бы она однажды решилась выйти замуж, то только за человека, который сумеет легким поцелуем погасить дурацкую ссору и превратит ее, Грету, в фею.

Она сделала глоток рислинга, который уже впитал тепло ее руки через тонкие стенки бокала. Во рту разлился тонкий цветочный аромат. “Так, где вино, там и музыка”, – решила она и с пульта включила стереосистему. Естественно, случайный выбор. На весь дом грянула “Травиата”. Грета даже рассмеялась: “Ну конечно, Застольная, как иначе. И рислинг очень кстати”. Она сделала погромче…

…Грета кружилась по гостиной, потеряв счет времени. “Травиата”, Шер, Мадонна, “Гефсиманский сад”, ария Кармен – музыка, словно чуткий невидимый партнер, вела ее в танце, завораживала, вытаскивала из закоулков души давние страхи, слезы по несбывшемуся, прощение, в котором она так нуждалась. С каждым затухающим звуком Грета словно чуть-чуть умирала и снова возрождалась – с каждой вспышкой новых аккордов. Она пела и пела, чувствуя, как ее голос набирает силу, обретает крылья и зовет за собой – в мир за чуть приоткрытой дверью, где можно не бояться быть собой.

“Может быть, позвонить маме? – мелькнула мысль, когда голос Шинейд О’Коннор с хрусталинками теплого льда зачерпнул в сердце Греты очередную порцию непрожитой боли, выстрадано выдохнув “Ничто не сравнится с тобой…”. И Грета не смогла пропеть эту строчку от парализующего горло спазма близких слез. – Маме…”

Последний раз они разговаривали на прошлое Рождество. Хотелось кричать: “Я скучаю по тебе!”, но она вежливо отвечала на дежурные вопросы матери и задавала такие же, старалась соответствовать ожиданиям, хотя все это было не то. Не настоящее. Но так было принято в их отношениях – настолько ровные и пустые, что Грета невольно сравнивала редкие разговоры с матерью с прямой линией на медицинском мониторе. Грета не понимала – почему так? Ведь она все сделала, как мама хотела: стала учителем, жила просто и понятно, не выходила за рамки приличий, не путалась с мужчинами, раз уж не получилось в двадцать лет “и в горе, и в радости”. Почему же она так и не заслужила любви?

– Алло, – почти сразу после первого гудка в трубке послышался бодрый голос, – слушаю вас.

– Мама, это я. Здравствуй, – Грета попыталась представить лицо женщины, которая была ее матерью. И не смогла. Забыла.

– Грета? Что случилось? Ты здорова? Все в порядке на работе? – вопросы сыпались один за другим.

– Да-да, мама, все хорошо. Я просто хотела…

– Что ты хотела?

– Спросить, – Грета нервно сглотнула и снова замолчала.

– Ну спрашивай.

Боже, что за день сегодня? Она решила уволиться, позволила школьнику втянуть себя в мучительное выяснение отношений, нахамила подруге, выпила вина до наступления вечера и теперь вот звонит матери, пытаясь выяснить, почему так несчастна. Безумие!

– Ты что, на вечеринке? Выйди на улицу, музыка мешает, – мать снова диктовала, что ей делать. Грета ткнула на пульте кнопку паузы. Наступила тишина.

– Мама, я несчастлива. Очень. И я не знаю, что с этим делать.

– А я тебе всегда говорю – надо выйти замуж, и времени на всякую ерунду не останется, – мать почти слово в слово повторила тезисы Мари. – Женщина должна заниматься семьей.

– Мам, я не хочу делать то, что должна, – наверное, в ней говорил уже рислинг. Такой смелой Грета не чувствовала себя никогда. – Я хочу делать то, что хочу.

– И что же это? – далекий голос звякнул легкой ехидцей. – Хотя бы с этим ты определилась?

– Я хочу петь. И хочу чувствовать себя живой.

– Милая, послушай, оставь все эти глупости, – на том конце провода включилась мама образца ее детства. – Ну что такое петь? Все поют. Это не профессия, это не приносит денег. А сейчас у тебя все прекрасно, надежно, спокойно.

“Даже слишком спокойно, – подумала Грета. – Как в морге”.

– Мам, за что ты меня так не любишь?

– Я?! Не люблю?! – голос матери задохнулся от возмущения. – Да я всю жизнь тебе посвятила! И что теперь? Где благодарность? Ой, делай ты, что хочешь. В конце концов это твоя жизнь.

– Прости, мама. Ни к чему этот разговор, – у Греты не было сил на войну. – Давай созвонимся позже. Ты береги себя. Прости. Целую.

Ответов не было. Но было другое, быть может, далее более важное – этим звонком Грета сама себе выписала разрешение жить. Она вдруг остро почувствовала, что мама тоже обычный человек и тоже может ошибаться. И имеет на это право. Только и у Греты есть право поступать так, как она считает нужным, – это ее жизнь. И запасной не будет. А вот теперь надо выпить. Она вновь включила музыку – стереосистема заплакала моцартовским реквиемом – и решительно направилась к кухонной стойке, где оставила бутылку вина. Сделав крупный глоток прямо из горла – немыслимая дерзость! – Грета выдохнула и улыбнулась.

И ровно в эту минуту в дверь постучали. Невозможно придумать что-то более неуместное, чем незваные гости. “Ну если это какие-нибудь коммивояжеры, я им задам! – Грета рывком распахнула дверь и обмерла. – Барри?”

– Привет, фрау Вернер, – мальчик с темными глазами дружелюбно улыбнулся. – Найдется минутка?

Грета не понимала, что происходит. Барри пришел не один. Почти весь ее класс был здесь, человек пятнадцать точно. Она недоуменно вглядывалась в лица детей и вдруг заметила, что Клаус тоже здесь. И Мари. И несколько коллег. Подруга весело помахала ей рукой в знак приветствия, а Барри, переминаясь с ноги на ногу на крыльце, что-то прятал за спиной.

– Барри, что происходит?

– Да ничего особенного, – снова улыбнулся парень. – Мы с ребятами и с некоторыми учителями захотели сделать вам подарок. Раз уж вы все равно от нас уходите.

– Барри, я не знаю… Не стоит, – Грету одновременно захлестнули и тревога, и нежность ко всем этим людям.

– Да это ерунда, вообще мелочь, – он протянул ей небольшую коробку, перевязанную бантом, которую держал за спиной. – Вот. Мы от всей души.

Грета приняла подарок. Пальцы ее подрагивали – так волнительно. Она никак не могла развязать бант, но все же справилась. Открыла. И ахнула. Микрофон?

– Только надо сразу проверить, – в глазах Барри прыгали озорные чертенята.

– Ну заходите, заходите в дом, – засуетилась Грета. – Места должно хватить…

– Да ну, к чему такие сложности? Давайте проверим прямо здесь. Франц, тащи колонку! – скомандовал Барри.

От толпы отделился интеллигентный Франц. И он правда держал в руках колонку. Вот уж не подумала бы она никогда, что ее дети на такое способны. Внешне Грета была невозмутима, но внутри металась в панике – что они задумали? Какого черта? Как ей избежать этого позора?

– Фрау Вернер, пожалуйста, – голос Барри смягчился, а в глазах было что-то такое, из-за чего она поняла, что отказаться не сможет. – Вы прекрасно поете. Пожалуйста. Ради себя. Франц, давай!

В напряженной тишине щелкнула какая-то кнопка и над лужайкой поплыла музыка…

НОА

13 октября

Где-то в Великобритании

Музыка, навязчивая, как застревающая в зубах жвачка, разбудила Ноа. В первые секунды он не понял, где находится. Потом понял. За еще одну ночь ничего не изменилось: его крышей по-прежнему было небо, постелью – старый матрас, который Ноа каждый вечер старательно застилал обрывками газет, а сверху ветхим одеялом, которое нашел недели три назад возле мусорных контейнеров. Место для ночевки он обустроил неподалеку от городского парка, в самой его глубине, где уже начинался лес, но еще встречались редкие скамейки и навесы от дождя. Под самым дальним, куда практически не добирались гуляющие в парке горожане, и жил Ноа – человек, у которого есть прошлое, но нет будущего. Он в общем-то смирился с таким социальным статусом и не претендовал на чудеса. Он их не заслуживал.

Пиликающая, тоскливая музыка звучала в маленьком мире Ноа каждое утро, запечатывая его в кокон предсказуемого дня: аккуратно сложить постель, чтобы она не намокла, если пойдет дождь; собрать рюкзак; добраться до общественного туалета, где можно умыться и немного привести себя в порядок; дойти до супермаркета, а там, возможно, повезет заработать немного денег на еду. Потом вернуться в парк, расстелить матрас, лечь и закрыть глаза, провалившись в параллельный и утешающий мир снов, где ему хватает мужества вернуться домой – попросить прощения у родителей, увидеть, какой стала сестра, и попытаться начать жизнь с чистого листа. Ноа не любил просыпаться, потому что это всегда означало боль. Только теперь, после почти десяти лет скитаний, он начал понимать, как был не прав, как ранил словами и поступками других людей, как предавал любимых и самого себя. Впрочем, Ноа не был уверен в том, сколько времени живет на улице, он потерялся во времени, и только музыкальный будильник на батарейках, который он прошлой весной умыкнул на какой-то гаражной распродаже, уныло возвещал начало нового дня и придавал хоть какой-то смысл его существованию.

Ноа не был плохим человеком. Украденный будильник – по большому счету, единственное его прегрешение. Он стоил-то какие-то два фунта, но для Ноа два фунта – это две буханки хлеба. А будильник – хоть какая-то связь с реальностью, но все-таки два фунта. Сложный выбор. Распродажу устроили дети, вытащив из своих домов всякий хлам, старые игрушки, прочитанные книги, хэллоуинские маски и прочую ерунду. Ноа долго наблюдал со стороны, устроившись на скамейке в отдалении. Было так весело смотреть, как ребятня скачет по лужайке, пуская мыльные пузыри и хохоча. Самые невнимательные продавцы в мире! Иногда к импровизированному прилавку из двух узких столов, заваленному мелочевкой, подходили случайные прохожие, и тогда от детской ватаги отделялась девочка лет двенадцати – видимо, она была главным консультантом в этом “магазине”. Девочка что-то говорила с самым серьезным видом, вызывая у взрослых улыбки умиления, предлагала “клиентам” домашний лимонад, деловито демонстрировала товары. Кто-то даже покупал некоторые безделушки. Конечно, по большей части чтобы поддержать предпринимательскую жилку детей и поблагодарить их за порцию радости. И за лимонад.

Ноа тоже решился подойти. В тот день он мог себе позволить. Летом уличная жизнь вообще жизнь становится проще. Каждое утро он принимал ванну в реке, в которую упирался его парк. Одежду сушил на горячих от солнца прибрежных камнях. Его русые волосы до плеч немного выгорели и выглядели даже стильно. Хиппи из далеких восьмидесятых точно приняли бы его за своего.

– Здравствуйте, мистер, – девичий голос заставил его поднять глаза. На него внимательно смотрела та самая девочка, Вблизи она была похожа на русалку – прохладные зеленоватые глаза, густые темные ресницы, изящный нос и по-детски улыбчивый розовый рот, длинные светлые локоны. – Могу я предложить вам лимонад?

– Это было бы очень мило с вашей стороны, мисс, – Ноа хоть и жил на улице, не был чужд манер. И ему хотелось подыграть девочке, подчеркнуть важность всего, что она делает.

Маленькая русалка довольно улыбнулась и через минуту протянула ему высокий стакан с напитком. Ноа сделал пару глотков – как же приятно пить лимонную воду, в которой отчетливо чувствовалась свежая кислинка. Самое то в такую жару. В стеклянном кувшине, который девочка поставила на стол, едва заметно покачивались желтые дольки тонко нарезанного лимона и уже оплывшие кубики льда.

– Благодарю, – искренне сказал Ноа. – Это очень вкусно!

Девочка просияла улыбкой: “Еще?”. Ноа отрицательно покачал головой: “Нет-нет, благодарю. Можно я посмотрю, что тут у вас?”. Он листал детские книги, внутри которых кое-где попадались трогательные каракули, брал в руки игрушки и чувствовал, как его пальцы наполняются теплом. И вдруг – этот будильник. Смешной, в розовом корпусе, с нарисованной на циферблате веселой мордочкой.

– У него звонок, как у музыкальной шкатулки, – девочка заметила, что покупатель заинтересовался, и стала расхваливать товар. – И батарейки хватает надолго. Всего два фунта. Могу сделать скидку.

Ноа не мог признаться, что у него нет двух фунтов. Тогда девочка сразу поймет, что с ним не все в порядке. Разве бывают взрослые, у которых нет в кармане денег?

– Спасибо за предложение, я подумаю и еще посмотрю, хорошо? – смущенно попросил Ноа. – Можно еще лимонад?

Девочка потянулась за графином и увидела, что воды там почти на донышке. “Минутку, мистер. Я сейчас вернусь”, – она побежала в дом. А Ноа сунул розовый будильник в рюкзак и быстро пошел в сторону ближайшего перекрестка, где можно было свернуть и скрыться из вида. Словно это поможет спрятаться от себя. Так у него появилось украденное время и воспоминание об открытом, доверчивом взгляде русалочьих глаз, которое долго преследовало его во снах, припечатывая жестоким словом: “Вор”. Даже когда Ноа через пару недель вернулся к этому дому и оставил на крыльце три фунта и шоколадку для девочки-русалки, угрызения совести не отпускали его. Ноа казалось, что его поступок, вроде бы не страшный, ребяческий скорее, мог убить в той девочке веру в человека. И вот это уже была бы беда. Он сам был таким, разуверившимся, и сейчас по крохам собирал собственную жизнь и никак не мог собрать.

Иногда у Ноа возникало ощущение, будто он просто смотрит фильм про человека, который очень похож на него – и внешне, и внутренне. И эта копия будто ищет самый оригинальный способ осуществить переход на ту сторону жизни. Запрещенный вещества? Да пожалуйста. Реки алкоголя? Легко. Сомнительные связи? Почему бы и нет. Рискованные аферы? Сколько угодно. Со стороны “кино” про Ноа выглядело даже захватывающим, и он почему-то был уверен – когда пойдут титры, можно будет выйти из зрительного зала, вернуться домой и жить дальше. Он не мог смириться с тем, что Ноа только один и что он – такой. Когда-то у него было все – любящая семья, уютный дом, карманные деньги, подаренный отцом в честь поступления в Королевский колледж в Кембридже серебристый Jaguar, мамин яблочный пирог в первый день осени, восторженные глаза младшей сестры Джессики, которая до беспамятства его обожала. У него была жизнь. И перспективы. Не было только мозгов.

– Так-то, дружище, – грустно улыбнулся Ноа своему отражению в зеркале. В общественном туалете городского парка было чисто и пахло свежестью. Видимо, Ричи, молодой парень-уборщик, уже побывал здесь и навел порядок. Жаль, что они разминулись. Ноа нравилось разговаривать с Ричи. Он был совсем еще юным, едва ли исполнилось двадцать, и смотрел на мир сквозь розовые очки, весело фантазируя о том, как отправится путешествовать по Австралии и встретит любовь всей свой жизни.

– Но почему Австралия? – удивлялся Ноа.

– Как почему? – удивлялся в ответ Ричи. – Это все равно, что слетать на Марс. Совершенно другой мир, другие люди, вечное лето, океан. Ты представляешь, какие там рассветы?

– Рассветы везде одинаково…

– Да ну тебя, Ноа, – фыркал упрямый романтик, разворачивая свою тележку уборщика. – Ты совсем разучился мечтать. Меняй жизнь! Меняй, пока не поздно.

С молодыми всегда так – оборвут на полуслове, не дослушают, умчатся в мир своих иллюзий, сверкая доспехами безупречности. И еще долго не узнают, что рассветы везде одинаково прекрасны, если ты их замечаешь. Ноа тоже был таким. Категоричным, резким, считающим себя умнее и достойнее других. Поэтому когда все рухнуло, он не сразу понял, что с ним произошло.

Сначала его отчислили из колледжа – за безобразную пьяную драку, когда подзуживаемый дружками Ноа жестоко избил парня-философа только за то, что тому хватило смелости сделать замечание расхлябанной компании первокурсников. “Эй, ребята, здесь не принято так себя вести”, – только и успел сказать безобидный и вовсе не нарывающийся на конфликт студент, как в его улыбающееся лицо влетел кулак Ноа. Кажется, он тогда сломал философу нос. Разбирательства и выяснение обстоятельств чрезвычайного происшествия – а для престижного английского колледжа подобные сцены действительно из ряда вон выходящее событие – привели к тому, что Ноа пришлось паковать вещи и возвращаться домой.

– Ты что, не мог замолвить словечко? Дать им денег? – брызжа слюной, в ярости он орал на отца посреди гостиной, обставленной в консервативном английском стиле.

– Мог, – отец был невозмутим и никак не реагировал на его истеричные вопли.

– Так почему не сделал?

– Потому что ты должен усвоить урок – каждый поступок, каждое слово имеет последствия. Скажи спасибо, что Эндрю не стал заявлять в полицию.

– Какой еще Эндрю? – бесновался Ноа.

– Это юноша, которого ты изувечил, – отец говорил спокойно, хотя в его голосе звучала боль. Если бы Ноа был тогда немного умнее и внимательнее, он бы это понял и, возможно, не проснулся бы спустя много лет на старом матрасе под открытым небом.

– Ах, Эндрю! – хохотнул он, хлопнув ладонями по обтянутым джинсами коленям. – Класс, папа! Какой-то чувак-неудачник тебе важнее собственного сына.

– Мне важнее, чтобы мой сын вырос человеком.

– Ну и прекрасно! Катитесь вы все, – Ноа стремительно рванул по лестнице на второй этаж, побросал в рюкзак первые попавшиеся вещи, документы, выгреб из ящика стола деньги, которые откладывал на первые студенческие каникулы, снова спустился вниз, едва не снеся в коридоре испуганную Джессику, и выскочил на улицу. Через секунду взревел Jaguar и, взвизгнув колесами, выехал на дорогу, ведущую в новую жизнь.

“Ноа! Ноа! Не уезжай!” – Джессика бежала за машиной, пока она не скрылась за поворотом. На какой-то миг сердце Ноа дрогнуло, навсегда запечатывая в себе образ сестры – маленькая, в наскоро наброшенной поверх домашнего костюма куртке, спотыкающаяся, с развевающимися от бега русыми волосами. Он думал, что уезжает от несправедливого отца и матери, которая за него не заступилась, но не от Джесси. Он думал, что к ней обязательно вернется, уже через пару дней, когда страсти успокоятся и он решит, как жить дальше. Но не вернулся. В первую же ночь, которую Ноа коротал в дешевом мотеле, его судьба дала крен – он встретил дерзкую и сногсшибательно красивую Бетти. Ей было двадцать два, ему девятнадцать. Оба считали себя свободными и бежали навстречу приключениям, не догадываясь, что на самом деле пытаются сбежать от себя. Ноа влюбился – как провалился в черный колодец. И пропал.

С Бетти было страшно весело. Они колесили по городам, останавливались в мотелях или ночевали в машине. Правда, Jaguar довольно скоро сменился на старенький подержанный пикап, зато у них были какие-то деньги на еду и алкоголь. Иногда Ноа удавалось подзаработать – молодой и крепкий, он отлично справлялся с разгрузкой товаров в магазинах, помогал перетаскивать мебель, мог косить лужайки. Бетти тоже приносила деньги, но как она зарабатывает, он никогда не спрашивал. “Танцует в клубе, наверное”, – решил Ноа для себя и думал, что теперь-то знает, каким бывает счастье. Свобода, доверие, бесстрашие и любовь. А когда Бетти угощала его какими-то крохотными таблетками “для релакса”, счастье становилось абсолютным – не было ни воспоминаний, ни обид, ни отчаяния. Ни снов о Джесси. Только огромный мир, дешевые кафешки с невероятно вкусной едой, постоянное движение вперед и женщина, которой всегда было достаточно денег, его внимания и не хотелось под венец.

Сколько времени они провели вместе? Ноа уже не помнил. Кажется, две полных зимы плюс полторы весенние недели. Куда делась Бетти, он так и не узнал. Просто одним апрельским утром, когда солнце вновь начало распаковывать жизненные силы земли – потянулись первоцветы, обновилась трава, он проснулся в мрачной комнате хостела, куда они заехали накануне и оплатили первые пять суток, а Бетти не было. Как не было ее вещей, старенького пикапа и денег, которые они вместе откладывали на аренду жилья. Оне не оставила ничего, чтобы его утешить – ни обещания вернуться, ни смутного аромата своих дешевых духов, ни надежды. Хотя нет, обронила фиолетовую бусину из браслета, который Ноа подарил ей на прошлый день рождения. Он честно заработал деньги на это украшение, и пусть браслет был всего лишь бижутерией, но Бетти очень обрадовалась – ей еще никто не делал подарков. И вот теперь эта бусина одиноко лежала возле входной двери, издевательски сияя в тусклом освещении комнаты. “Сейчас все рассыпется”, – подумал тогда Ноа и автоматически сунул бусину в карман джинсов. Потом собрал свой рюкзак и вышел в хмурый день.

О том, что было после Бетти, он не любил вспоминать. Лица, города, ночлежки, притоны, стычки, в которых он едва выжил или едва не убил – все слилось в грязную полосу, словно кто-то измазанной в дерьме рукой провел по кафельной плитке общественного туалета. И нет поблизости душевного парня Ричи, который вернет чистоту. Ноа пришел в себя только в тюрьме, куда загремел на три года за попытку взлома чужого дома. Полицейские – такие же молодые парни, как и он, – хихикали, выгружая его в камеру в участке. Ноа все-таки украл у пострадавших кое-что. Фигурку садового гнома, в которого вцепился так крепко, словно от этого зависела его жизнь. Ноа был совершенно невменяем и позже, когда морок запрещенных веществ развеялся, не поверил констеблю, который пришел к нему в камеру, чтобы поговорить. Полицейский чем-то напомнил ему отца – проницательный взгляд, тихий, но твердый голос.

– Что же ты делаешь с собой, парень? – констебль принес ему кофе и угостил сигаретой. – Так по-идиотски влипнуть… Что бы ты сделал, если бы смог забраться в тот дом?

– Я не знаю… Я не помню.

– Сколько ты выпил в тот день? Наркотики где взял?

– Не помню. Правда не помню, – Ноа не кривил душой, решив, что нет никакого смысла выгораживать себя.

– Нда, – хмыкнул констебль, – это непросто. Я не знаю, как поступить. Ущерб такой мизерный, что отправлять тебя в тюрьму глупо – за такое не сажают. Но не отправить тебя в тюрьму – это дать тебе умереть. Давно ты на наркотиках?

Теперь Ноа был благодарен этому констеблю. И судье, который мог завернуть явно притянутое за уши дело, но все-таки принял решение в пользу реального срока. Первые месяцы за решеткой Ноа переполняли ненависть и злоба – да он бы сам справился и с наркотиками, и с алкоголем. И работу бы нашел. Он бы смог. “Да? И что же тебе мешало раньше?, – лишь улыбнулся тюремный психолог, который обеспечивал программу помощи заключенным с зависимостями. – Знаешь что, Ноа, если ты все сейчас сделаешь правильно, ты сможешь вернуться домой”.

Вернуться домой – самое жгучее желание и самый большой его страх. Что он скажет? “Простите”? Каким его увидит Джессика? Сломленным, потерянным, совершенно разбитым? Почему-то Ноа больше всего беспокоило, что подумает о нем сестра – девочка, для которой он в детстве был божеством. Родители, наверное, примут его любым, но Джесси? Она по-прежнему часто снилась ему – уже не бежала за машиной, не звала назад. Просто смотрела прямо в душу, будто связывала себя и брата невидимой нитью. Какой она стала? Он хотел и не хотел узнать.

…Воспоминаний о прожитом хватало как раз на дорогу от парка до большого торгового центра, где Ноа нередко находил подработку – помогал разгружать подъезжающие фуры с товаром и, в общем-то, стал уже местной достопримечательностью. У него была “своя” скамейка с видом на парковку, а сотрудники магазинов нет-нет да угощали его кофе. Иногда со свежей булочкой.

– Ноа, привет! Здорово, дружище! – летело со всех сторон, пока он пересекал парковку, еще не заставленную машинами покупателей. Это был лучший момент каждого дня, который Ноа проводил возле торгового центра, – его замечали, он переставал быть невидимкой и становился частью чьей-то жизни, он не отталкивал людей и не представлял для них угрозы. Ему нравилось быть обычным. Нравилось кивать знакомым в знак приветствия. Нравилось, когда кто-то просил о помощи. Ноа казалось, что именно так – не претендуя ни на что, доверяясь людям, довольствуясь малым – он сглаживает острые углы своей жизни, переписывает ошибки. Он платил свою цену и ничего не ждал.

– Эй, Ноа, – крикнул ему смуглый парень из бригады грузчиков, которые работали в огромном магазине стройматериалов, делившим помещение торгового центра с супермаркетом, – сегодня у нас большой привоз. Поможешь? Как обычно, пятнадцать фунтов в час.

– Конечно, – улыбнулся Ноа в ответ. – Буду рад.

Обычно они с ребятами из стройматериалов управлялись с разгрузкой часа за три. Можно неплохо подзаработать и купить еды. А если кому-то из покупателей понадобится помощь – например, погрузить покупки в багажник автомобиля, он тоже с радостью. Обычно с такими просьбами к Ноа обращались женщины с маленькими детьми и благообразные старушки.

– Ноа, привет! – на скамейке рядом с ним возник стаканчик с ароматным кофе и три нежнейших скона на картонной подложке. – Эти с изюмом, только-только испекли.

Завтраком его всегда угощала Илона, совсем юная девчонка, которая работала в крохотном кафетерии при супермаркете. Свежая выпечка, напитки, фастфуд. Улыбка в подарок. Илону обожали все. Собственно, только из-за нее в кафетерии столовались водители фур, привозившие товары. Нет, дело не в том, что кто-то пытался охмурить эту солнечную девочку – люди заряжались от нее счастьем. Стоило лишь увидеть ее рыжую кудрявую шевелюру, усыпанный такими же рыжими веснушками-блестками аккуратный нос, щербатую улыбку и вечно смеющиеся глаза, как житейские проблемы и трудности сами собой делились на два и уже не так давили на плечи.

– О, фея, привет! – Ноа поднял голову и увидел, как осеннее солнце за спиной у девушки обнимает ее маленькую фигурку волшебным свечением, и завитки рыжих волос будто горят пламенем. – Спасибо, ты так добра ко мне, Илона.

– Я тут совершенно не при чем, – засмеялась девушка, – просто у нас сегодня подарки всем именинникам. С днем рождения, Ноа! В булочки для тебя я положила побольше изюма. На счастье.

День рождения? А разве сегодня уже тринадцатое октября? И откуда Илона знает?

– Ну и видок у тебя! – она снова засмеялась. – Ноа, я работаю здесь третий год. Ты иногда моешь у нас в кафетерии полы. Помнишь? Тут уже все видели твой паспорт. И я давно запомнила. Поэтому – вот твой кофе и булочки. Ой, и еще, – Илона достала из кармана фирменного фартука порционную баночку джема. – С днем рождения, Ноа. Я желаю тебе чудес и снова поверить в себя.

Он сделал вид, что поправляет бейсболку, но на самом деле просто хотел скрыть повлажневшие от нежности и благодарности глаза. Бог мой, день рождения. И он забыл. Значит, ему исполнилось… Сколько же? Интересно устроены люди – хранят в памяти разные мелочи вроде потерянной кем-то бусины, а о себе забывают. Играют в поддавки со временем, одномоментно проживая внутри себя за минуту тысячи прошлых дней и плутая в настоящем, из которого нет выхода.

– Илона, скажи, – он сам не верил, что спрашивает об этом, – ты действительно думаешь, что чудеса случаются? Даже с такими, как я?

– А что с тобой не так? – девушка вдруг стала очень серьезной. – Ноа, ты не плохой человек. Это ведь сразу понятно. Ты добрый, ответственный, берешься за любую работу, никому не грубишь. Я даже с пивом тебя ни разу не видела, а встречаемся мы довольно часто. И я очень хочу, чтобы у тебя все было хорошо. Даже если ты ошибался в жизни, это в прошлом. Прости себя. Уже можно.

Илона порывисто обняла его и побежала в супермаркет: “Мне пора. Посетители ждут”. А Ноа, совершенно счастливый, взял с тарелки теплую булочку и с удовольствием откусил кусок – пшеничный скон был начинен сочным изюмом так щедро, как бывает расшито звездами ночное небо в ясную августовскую ночь. Кофе тоже был отменным. День и вправду обещал быть чудесным.

…Парковка для посетителей быстро заполнялась автомобилями. Люди приезжали, уезжали – такая обычная жизнь: купить продукты, поболтать с соседями, которые тоже приехали за покупками, погулять по строительному магазину – запланировать ремонт. К полудню Ноа, как и договаривались, успел помочь разгрузить фуру с ламинатом и напольной плиткой, докатил до парковки груженую тележку пожилой дамы – бережно переложил покупки в багажник и получил в знак благодарности несколько ароматных яблок и воздушный поцелуй. А потом вдруг заметил ее, женщину, которая никогда не приезжала в эти магазины. Не местная, это точно. Она сидела в припаркованной поодаль машине и с кем-то говорила по телефону, иногда бросая быстрые взгляды в сторону Ноа. “Красивая”, – подумал он и удобнее устроился на своей скамейке, опершись спиной на прохладную стену торгового центра. Солнце заглядывало сюда только ближе к вечеру, когда Ноа уже собирался уходить в свой парк. А сейчас все было идеально – теплый октябрьский день, честно заработанные деньги в кармане, сытый желудок, приятная усталость в мышцах и день рождения, который принес уже столько чудес.

Ноа не заметил, как задремал. Ему снилась Джессика. И это было не так, как обычно. Она бежала за его машиной. и он видел, как девочка-подросток превращается в девушку, потом в молодую женщину – она бежала за ним целую жизнь. Все эти годы она пыталась догнать их общую ускользающую беспечность, их детские мечты. Во сне Ноа хотел ударить по тормозам, выскочить из автомобиля и помчаться ей навстречу, сгрести в объятия и никогда, никогда не отпускать. Ему хотелось, чтобы Джессика дотянулась до него, докричалась, чтобы она смогла, но у нее не получалось – машина набирала скорость, и в зеркале заднего вида таяла фигура его сестры, хотя она так и не остановилась. Да, Джесс всегда была упорной – если что-то решила для себя, то обязательно сделает. Если кого-то ищет – найдет.

Ноа открыл глаза, резко проснувшись. “Она меня ищет!” – озарение ударило электрическим разрядом. Почему он никогда не думал о такой возможности? Да, Ноа решил не возвращаться домой, но это он решил. А что мешало его сестре рассудить иначе? Ноа бросило в жар. Что, если Джессика где-то рядом? Что, если она выяснила, как он попал в тюрьму и куда подался после? Что, если она презирает его и хочет просто посмотреть в глаза – разорвать эмоциональную связь, закрыть гештальт, догнать ту чертову машину?

Ноа осмотрелся – вокруг был все тот же день, те же люди. Какие тайны они несут в себе? Какие страхи прячут за улыбками? Какие ошибки они так и не решились исправить? Он вглядывался в лица, ища поддержки, но вряд ли кто-то из случайных попутчиков на этой станции его жизни сейчас задавался похожими вопросами и мог почувствовать, как сердце Ноа захлебывается в панической атаке. Взгляд выхватил незнакомый автомобиль на парковке – женщина, которую он никогда здесь не видел, все еще не уехала. Сейчас она сидела в машине, устало откинувшись на спинку водительского кресла и уставившись в одну точку. Вдруг, словно услышав стук его сердца, незнакомка посмотрела прямо на Ноа. Он смутился и отвел глаза.

Наверное, лучше убраться отсюда. Заползти под дальний навес в городском парке и уснуть. Денег хватит на несколько дней – Ноа много не надо: хлеб, сыр, немного фруктов, вода. Сегодня можно даже купить кусок копченой курицы. Все-таки день рождения, как выяснилось. Ноа начал собираться в обратный путь. Выбросил пустой стаканчик из-под кофе в урну, пересчитал заработанные за день деньги – тридцать три фунта за разгрузку плюс одиннадцать фунтов, которые подарили сегодняшние посетители кафетерия. Илона всем разболтала про его день рождения, вот ведь несносная девчонка. Итого сорок четыре фунта – хватит на неделю, так что можно завтра устроить себе выходной, лежать на матрасе и пялиться в осеннее небо, фантазируя о неслучившейся встрече с Джесс.

– Привет! – тихий женский голос показался Ноа громом небесным. Он поднял глаза и увидел перед собой незнакомку из припаркованного в отдалении не местного автомобиля. Она держала в руках внушительный пакет с продуктами и улыбалась, пытаясь скрыть волнение. – Девушка в кафетерии сказала, что у вас сегодня день рождения. Она сказала, что вы заслуживаете самых лучших подарков. Кажется, она в вас немного влюблена.

Ноа не знал, как ответить. Пошутить в ответ? Просто поздороваться? Сказать, что про день рождения – враки? Женщина внимательно смотрела на него, будто изучала каждую черточку, мысленно сравнивала с чем-то, искала совпадения. “Ох, это вам, – спохватилась она и протянула Ноа пакет. – Подарок”.

Он отрицательно замотал головой – нет-нет, не надо. Горло пересохло, слова застряли где-то на полпути. Ноа чувствовал, что надо уйти, но не мог оторвать взгляда от такого чужого и такого знакомого лица. Если она спросит, ему придется соврать, потому что он не заслуживает возвращения. Мысленно Ноа молился о том, чтобы она не спросила. Чтобы она просто ушла. Наверное, надо взять пакет, кивнуть и все закончится.

– Да-да, вот, держите, – женщина заметила его движение и, освободив наконец-то руки от увесистой ноши, знакомым жестом заправила прядь светлых волос за ухо. – Пожалуйста. Я рада…

Повисла напряженная пауза. Они оба молчали. Ноа решился первым – кивнул в знак благодарности, частично переложил продукты в рюкзак, перекинул его через плечо и повернулся, чтобы уйти.

– Постойте! Ноа, подожди, – от робкого прикосновения к плечу его сердце почти остановилось. – Я ведь не ошиблась, нет? Ведь так тебя зовут?